Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Речной князь 7

Глава 1

Крутец сидел на высоком берегу, над самой водой: вал, тын по валу, за тыном тесовые крыши да маковка часовенки. Под кручей – пристань в три мостка, и у мостков пусто. Ни лодьи, ни струга, ни завалящего челна – всё, что плавало, Глеб выгреб на войну, и назад оно не вернулось. Река под городцом лежала мёртвая, и по этой мёртвости можно понять, что Крутец уже знал. Может, не всё знал – но главное дошло и сюда.

– Ворота заперты, – сказал Клещ, щурясь из-под ладони. – И на тыне головы. Глядят.

На нас глядели. Тын по всей длине оброс головами – бабьи платки, стариковские шапки, простоволосая ребятня. Над воротной вежей торчали шеломы сторожей. Даже десятка не наберётся. Городец собрался на стену от мала до велика, и молчал.

Я велел убрать ход до малого и собрал на корме своих: Волка, Щукаря, Гнуса – и Некраса с ротных лодей, благо тот с утра перебрался ко мне за приказами.

– Слушайте наказ, и чтоб до последнего гребца дошёл. – Я говорил негромко, но на палубе стихло. – Мы не брать идём. Брать тут нечего и не у кого: воевать Крутцу не́чем, войско его – вот оно, у нас на лавках сидит. Мы идём свою власть ставить, а власть на пепелище не ставят, поэтому не жжём, не грабим. Кто хоть курицу со двора сведёт – тому я сам руку укорочу. По локоть.

– А коли стрельнут со стены? – спросил Гнус.

– Не стрельнут.

– Ну а вдруг?

– Гнус. – Я поглядел на него. – У них на стене бабы с дедами. Кто там стрельнёт – сторожа? Так они первые ворота откроют, им никто жалование не платит.

Некрас у борта хмыкнул в бороду, и сказал негромко, вроде как своим сапогам:

– Ну, слава богу. А то я уж гадал, к кому подписался.

– Не понял, – выгнул бровь Гнус.

– Да понял он всё, – Некрас мотнул головой на городец. – У нас про Кормчего в гриди чего только не брехали пока мы у города стояли. И что колдун, и что упырь речной, и что города под корень изводит. Я, грешным делом, половине верил. – Он повернулся ко мне и договорил прямо, глаза в глаза: – А ты, выходит, хозяин, а не душегуб. Хозяину служить проще. Спасибо, Кормчий.

– На здоровье. Иди к своим, готовь сходни.

И тут с передней лодьи заорали. Там, на лавках, поднимался возвращённый люд, крутецкие мужики, и они орали на стену, махали, лезли на борта, и кто-то уже сложил руки трубой:

– МАРЬЯ-А! Марья, я это! Живой я-а!

– Мамка-а! Мамк, глянь, тятька вернулся!

– Фрола не видали⁈ Фрол где, наши-и⁈

И стена ответила.

Сперва тонким, женским голосом, сорвавшимся на визг посреди слова, а потом десятком. Потом вся стена завыла, заголосила, замахала платками, и я увидел, как от ворот вниз, к пристани, по круче сыплется народ, а воротные створы разъезжаются сами собой, и никто их больше не держит.

Оборона Крутца пала, не начавшись.

– Н-да, – сказал Волк рядом. – А я уж думал, повоюем.

– Повоюешь ещё. – Я повёл потесью, правя к мосткам. – Твоя война выше по реке. Клещ! Швартуемся. Гридь на берег по десяткам, – не напирать, дай людям обняться.

Первая лодья ткнулась в мостки, и с неё горохом посыпались мужики – прямо в толпу и объятия. Пристань закипела: бабы висли на шеях, ребятня путалась в ногах. Седоусый, что вчера сказал «домой, стало быть», стоял на коленях посередь мостков и обнимал жену и двух девчонок.

Я сходил на берег последним, и по дороге к воротам толпа раздавалась передо мной – и смолкала.

Вблизи это было видно ясней, чем издали: они не знали, что я такое.

Про князя Крутец уже знал, это по разговорам и причитаниям понятно стало. Слух добежал раньше нас береговыми тропами, от рыбака к рыбаку. Дальше слух, надо думать, брехал уже на все лады – и про гром, и про меня.

И вот теперь этот самый привёз им живых мужей и сыновей. За такое меня, кажется, готовы были нести на руках. Только несли бы они того же человека, что их князя под топор выдал, – и как со мной быть, Крутец не ведал. Кланялись – и жались. Благодарили – и крестились. Одна старуха поймала мою руку, ткнулась губами – я руку убрал, не люблю такого.

У раскрытых ворот ждал тиун. Сухонький, лысый, с ключами на поясе, тряский весь. Рядом стоял поп в линялой рясе. Двое сторожевых, что сняли шеломы и держали их на сгибе руки. А чуть позади, у воротной тени, стояла женщина в тёмном платье, прямая, как древко, и держала за плечи двоих детей.

Княгиня, видимо. Вот с неё и начнём.

У ворот я остановился, и тиун согнулся так, что ключи звякнули о колено.

– Батюшка… кормилец… – Голос у него дрожал и рвался. – Мы люди смирные, мы противу тебя не… ты только скажи, чего надобно, мы всё…

– Разогнись. – Он разогнулся, но глядеть в глаза не смог, глядел в грудь. – Ты тиун?

– Тиун, батюшка. Онисимом звать. Двадцать лет при городце…

– Вот и служи дальше, Онисим. Городец живёт, как жил. Никого не трону, ничего не возьму без счёта. Спрос с тебя будет хозяйство держать и врать мне поменьше. Сдюжишь?

Он закивал так, что я испугался за его шею. Поп рядом осенил меня крестом то ли благословил, то ли отгородился. А я пошёл к воротной тени. К женщине в тёмном.

Она не двинулась мне навстречу ни на шаг. Стояла прямая, сухая, руки на плечах детей, и глядела на меня. Вот она-то глядела прямо в глаза.

Лет тридцать. Тёмный вдовий плат уже успела надеть. Лицо из тех, что в девках зовут пригожими, а к тридцати – твёрдыми. Под глазами залегла тень, но глаза сухие. Отплакала своё раньше или на людях слёз не носит – судя по осанке, второе.

Дети с ней – мальчик лет десяти и девочка младше. Девочка жалась к матери и глядела на меня, как на грозу из-под лавки. А мальчишка…

Мальчишка глядел, как я бы глядел в его годы на человека, убившего моего отца. В упор глядел, не мигая, с сухой белой ненавистью. Пальцы его комкали подол материного платья, и я понял – он бы кинулся. Прямо сейчас бы кинулся, с кулаками, если бы материна рука не лежала у него на плече.

– Княгиня, – сказал я.

– Была княгиня. – Голос у неё был сухой и какой-то стёртый. – Теперь кто – тебе видней. Ты нынче всем тут имена раздаёшь.

По толпе за моей спиной прошло и стихло. Смелая. Или всё равно ей уже.

– Имя у тебя своё есть, – сказал я. – Как звать?

Она помолчала. Не ждала такого вопроса.

– Предслава.

– Вот и будь Предславой, а не «была княгиня». Слушай меня, Предслава, я скажу один раз и при людях, чтоб после не перевирали. – Я говорил на весь двор, и двор замер. – Двор этот – твой. Живи с детьми, как жила. Кормление тебе с городца пойдёт, как вдове положено, – Онисим отпишет. Тебя, детей твоих, дом твой не тронет никто. Моё слово на этом.

Она глядела на меня, и в её глазах впервые шевельнулось недоверие. Так глядят на слишком хорошую цену, ища, где обман.

– А взамен? – спросила она тихо.

– А взамен ничего. Мне с баб и сирот брать нечего.

По мальчишке мои слова хлестнули, как прутом. Он дёрнулся под материной рукой, и его прорвало.

– Ты!.. – Голос сорвался на петуха, но он не остановился. – Ты моего отца убил! Ты!.. Вырасту – я тебя найду! Найду и убью, понял⁈ Понял⁈

– Ждан! – Мать рванула его к себе, закрывая собой, и впервые за весь разговор в её голосе прорезался страх.

Двор охнул. Тиун Онисим стал белее собственной лысины. Я слышал, как за спиной у меня кто-то из гридней потянул воздух сквозь зубы.

Мальчишка глядел на меня поверх материной руки – белый, трясущийся, с мокрыми от злости глазами – и ждал. И мать ждала, вцепившись в него. Весь двор тоже ждал, что сделает страшный человек с громом мальцу, который при всех пообещал его убить.

Я посмотрел ему в глаза.

– Как, говоришь, звать тебя? Ждан?

Он молчал, дышал рвано.

– Слушай меня, Ждан. Про отца твоего я тебе ничего говорить не стану. Ни худого, ни доброго. Не мне про него тебе рассказывать – вон, мать есть, она расскажет. Или люди расскажут. – Я говорил негромко, ему одному, но во дворе было так тихо, что слышали, поди, и на стене. – А что до «найду и убью» – то дело твоё, и слов твоих я у тебя не отнимаю. Мужчина сказал – мужчина в своём праве. Подрастёшь, выучишься держать оружие – приходи. Коли жив буду – сядем, поговорим. А там уж как выйдет.

Мальчишка моргнул. Такого ответа у него в голове не было – у него там был либо страх, либо плаха, а этого не было. Ненависть в глазах не ушла, но в неё вошло недоумение, а это уже трещина.

Я поднялся.

– Береги мать, Ждан. Ты теперь в доме старший мужчина – вот и служба тебе.

И пошёл дальше, не оглядываясь. Предслава смотрела мне вслед – я чувствовал этот взгляд лопатками. Что в нём было, я разбирать не стал.

Не моё дело. Моё дело – река.

* * *

Осматривали добро в княжьем гнезде до вечера.

Онисим водил меня по клетям и погребам сам и с каждым отпертым замком в нём прибавлялось спокойствия. Он ждал, что грести будут всё, а я велел писать. Луня ходил следом с берестой и вёл счёт – в столбцы, как я учил, – и тиун вскоре начал подсказывать ему сам, с азартом старого счетовода: «А вон в том углу, милок, ещё кади с прошлого году, пиши – три».

Добра было небогато. Казну Глеб выгреб на войну подчистую – в скрынях сиротело серебра горсти на две да лежали грамоты, которые я велел собрать в короб. Грамоты иной раз дороже серебра. Оружейная стояла полупустая. Всё годное ушло с князем и вернулось ко мне ещё на воде.

Зато хозяйство у городца оказалось справное, и вот его-то Глеб вычерпать не успел.

– Железа кричного – восемь пудов в кузне, – читал Луня по бересте. – Смолы варёной три бочки. Пеньки моток… мотков четыре. Зерна в амбарах…

– Зерно не трожь, – сказал я. – Зерно их, им сеять. Пиши в опись – и Онисиму под ответ. Возьмём немного смолы и пеньки, чтобы урона хозяйству не было. За это оставлю серебра по счёту, Онисим раздаст его за работу, кому положено.

– Как – раздашь? – Тиун захлопал глазами. – Ты ж… это ж твоё теперь, батюшка. По праву-то.

– По праву войны – моё. Только война кончилась, Онисим. – Я поглядел на него. – Дальше идёт хозяйство, а в хозяйстве за взятое платят, иначе в другой раз никто ковать не станет. Уразумел?

– Уразумел… – Он поглядел на меня искоса. – Чудно ты правишь, батюшка. У нас так не правили.

– Привыкайте. Я тебе ещё серебро князя твоего оставлю. Он выгреб все, ты сам видел, но сколько есть. На хозяйство, да может закупить чего потребуется.

Тиун икнул.

К вечеру сели в тиуновой избе решать кого оставить старшим. Я послал за Гудимом.

Старый сотник пришёл, пригнувшись под притолокой, сел, куда указали, и сидел прямо, положив на стол руки в шрамах. Со своими тремя десятками, что на юг не писались, он всю дорогу держался особняком, и я знал от Некраса, что старики меж собой уже всё поделили, кому что делать, и ждали только моего слова.

– Гудим. Ты на землю просился. Вот земля. – Я повёл рукой на оконце, за которым лежал Крутец. – Городец, волость, полторы сотни дворов по берегам. Сядешь старшим и твои три десятка. Спрос с тебя – порядок и река. Нужно чтоб застава стояла, дозор ходил и лихой человек мимо не шмыгнул. Онисим при тебе на хозяйстве. Воевать я вас не прошу, но набери себе дружину.

Гудим помолчал немного и ответил:

– Я под этим тыном родился, Кормчий. Под ним и помереть думал, только не так… не старшим. – Он поднял на меня глаза. – Ты ведаешь, что я Глебову отцу крест целовал? И Глебу целовал.

– Ведаю.

– И что ж – не боишься? Посадить на Глебов городец Глебова сотника?

– Не боюсь. – Я поглядел ему в глаза. – Ты роту дал – при всех. Человек, что до седых волос кресты не ломал, и роту не сломает. Был бы ты вертлявый – сидел бы ты у меня гребцом. Вертлявые в старшие не годятся.

Гудим усмехнулся – впервые на моей памяти, и рубец на пол-лица собрался складками.

– Складно судишь. – Он встал и разом заполнил собой пол-избы. – Добро, Кормчий. Сяду. Только уговор: княгиню с волчатами не замай… – он осёкся, – с детьми, то бишь.

– Уговор уже сделан. При всём дворе. Твоё дело – чтоб его никто не порушил, пока меня нет.

– Вот это по мне, – сказал Гудим. – Это устерегу.

Вышел я от тиуна уже в сумерках. Городец засыпал непривычно шумно – по дворам ещё гуляла радость возвращения. У пристани горели наши костры, и Гнус травил у огня байку про очередного сома в три сажени.

Я спустился к воде, положил ладонь на мостки – по привычке, на сон грядущий послушать реку.

И река принесла мне гостя.

Увидел я лёгкую лодчонку в куширях. Стояла она там, притаившись у берега. В таких кустах ночью нечего делать ни рыбаку, ни путнику. Значит, подошла в сумерках.

Только я её принялся разглядывать, как она выметнулась на чистую воду и пошла вверх в четыре весла.

Насмотрелись, стало быть. Сосчитали в сумерках флот, костры, стоянку – и побежали докладывать. А хозяин у верхних поворотов один.

Изяслав.

Я постоял, слушая, как тает наверху торопливый перестук вёсел. Гнаться ночью за лёгкой лодкой смешно, да и незачем. Пусть докладывают и князь узнает, что снизу пришёл флот под чёрным флагом. Посчитает, подумает и решит, выходить ли поглядеть самому.

Я тебе даже время на раздумья дам, князь. У меня по соседству ещё одно дело есть.

Глава 2

Наутро после Крутца я думал, что дойдём быстро.

Река думала иначе.

По моим прикидкам от Крутца до Твердцы было рукой подать: вон волока, вон приток, день хода. В той жизни у меня были карты с милями, лоции и лаг за кормой. В этой расстояние мерили словами «дён несколько, коли Бог даст», и я, дурак, считал это темнотой. А это была честность. Против течения, с гружёными по борта лодьями, с высадками – река тянулась и тянулась, поворот за поворотом, и к полудню второго дня я перестал спрашивать себя, скоро ли, и стал просто идти.

Местные Бога в долю берут не зря. У него тут, похоже, свой мыт – временем.

Зато берег платил разнообразием.

Сперва кончилась Глебова волость. Как-то резко оборвалась без межевого столба. Веси по берегам пошли реже, потом пропали вовсе, и с версту тянулся один лес да глубокие и старые бортные знаки на соснах. Это была спорная межа. Пустая полоса, которую никто не пашет, потому что за неё режутся – и потому на ней самые жирные борти.

Потом пошли лоскуты разной чужой земли.

Первым выгреб боярин. Мы его лодку услышали загодя – вернее, я услышал даром, а потом и остальные. С неё нам орал толстый мужик в добром кафтане. Он стоял на носу дощаника, махал шапкой и орал «дозвольте слово молвить» ещё саженей за сто. Дозволили. Боярин – Творимиром звался, вотчина о тридцати дворах по правому берегу – взобрался к нам, отдышался, поднёс хлеб и с ходу, не переводя духу, заложил всех соседей разом. И что князёк с Каменного ручья Глебу тайно овёс возил, и что попы с погоста мимо всякого мыта торгуют воском, и что на той стороне Изяславовы людишки в его, Творимировых, бортях озоруют.

– А ты сам-то чей будешь? – спросил я, когда он иссяк.

– А я, батюшка… – Он поморгал. – Я ничей. Я сам по себе, вотчинный. Глебу, правда, платил за тишину… так то не по любви, по нужде!

– Ну вот, а мне не плати. Ни по любви, ни по нужде.

– А… – Боярин открыл рот и закрыл. Такого поворота у него в голове не было. – А за тишину?

– А тишину я тебе даром дам. Вместе с советом. – Я наклонился к нему. – Про соседей ты мне сейчас складно пел. Так вот, Творимир: ежели ты и про меня кому так же запоёшь – я ведь узнаю. Река всё доносит.

Боярин с настила нашего съезжал спиной вперёд и кланялся до самой воды.

– Первый друг новой власти, – сказал Волк, глядя ему вслед. – Заметь, Кормчий: предатели всегда успевают первыми.

– На том и стоят.

За боярской вотчиной, у Каменного ручья, стоял княжий городец – три двора и тын. Ворота его заперли при нас со стуком, слышным через реку, с лязгом засова, и всей возможной решимостью. Над тыном заметались головы – и пропали. Городец приготовился к осаде.

– Гля, – восхитился Гнус. – Заперлись!

– От нас? – Бес привстал у борта, оглядел наш флот, потом тын. – От нас, что ль, заперлись⁈

Осаждать три двора я не собирался – я и хода сбавлять не собирался. Но Бес уже сложил руки трубой:

– ЭЙ! НА ТЫНУ! Вы чего это⁈

Тишина. Потом из-за тына, сдавленно отозвались:

– А ничего!

– Как ничего! Заперлись же!

– И чего⁈ Имеем право! Городец, чай!

– Так может, вам подсобить⁈ – заорал Гнус, давясь смехом. – Может, вам тын подпереть, чтоб страшнее⁈ Или осаду вам изладить по-людски, чтоб не зря запирались⁈ Мы мигом!

За тыном посовещались.

– Не надо осаду! – крикнули оттуда, и голос дал петуха. – Ты, это… вы плывите себе! Мы вас не трогаем!

– ОНИ НАС НЕ ТРОГАЮТ! – Бес лёг на планширь и стонал. – Кормчий, слыхал⁈ Ты плыви, они нас пощадили!..

Палуба ржала. За тыном стало тихо – той особой тишиной, в которой до людей доходит, как они выглядят. Потом засов лязгнул обратно, ворота приоткрылись, и к воде, красный, как варёный рак, вышел дядька, а за ним – мальчишка-князь. Юнец лет четырнадцати, белый, торжественный, в отцовой, не по плечам, броне. Следом скрипела телега с данью: меха, мёд, круги воска.

Я сошёл на берег с Волком и Бесом.

Мальчишка при виде нас вытянулся, как на смотру. А вперёд него – на полшага, незаметненько, бочком – выдвинулся мягкий мужичок с потными ручками, которые он всё мыл одна об другую, с глазками, что бегали по нам, как две мыши по амбару. Они считали, щупали, прикидывали. Кланялся он глубже князя и заговорил раньше князя:

– Милости просим, батюшка, милости… Мы люди тихие, мы завсегда…

– Я – князь Каменного ручья Вячко Судиславич! – Юнец сказал это звонко, заученно, глотая концы от страха. – Земля моя малая, обид никому не чиню! Прими дань, господин… господин князь, и не разоряй вотчину, отцами завещанную!

И поклонился. Броня громыхнула, шелом съехал на нос. Дядька подхватил.

– Судиславич, – сказал я. – Судислава Куньего сын?

– Племянник, батюшка, племянник, – влез дядька. – По младшему брату, ветвь наша худая, нам с Куньей речки сроду ничего не…

– Помолчи. Я с князем говорю.

Дядька захлопнулся, но глазки его работать не перестали. Мальчишка стоял ни жив ни мёртв: дядю его я убил, и он ждал, что род пойдут корчевать до последнего колена. Так тут заведено. Так его деды с чужими родами и поступали.

– Дань забери, – сказал я.

Вячко моргнул. Поглядел на телегу, на меня, снова на телегу.

– Не примешь?.. Худая, да? Мы соберём ещё, воск у нас добрый…

– Дань добрая. Слушай меня, князь. – Я говорил медленно, чтобы дошло до последнего слова. – Ты никому больше не платишь. Ни мне, ни Изяславу, ни соседям. Живи на земле, паши, торгуй, суди своих сам. Всё что твоё – твоё.

Мальчишка глядел и не верил. Честно, изо всех сил искал глазами ловушку – и не находил, и от этого пугался ещё больше.

– А что тогда тебе… господин?

– Не господин. Кормчий. – Я шагнул к нему ближе. Вблизи было видно, что губа у него закушена, на скуле цыпки, из-под отцова шелома вихор торчит. – А нужен мне от тебя, Вячко, порядок на твоей земле. Люди чтобы сыты, берег тих, на воде у твоей веси никто не озорует. Это твоя служба, княжья. Сдюжишь?

– Сдюжу, – сказал он и подбородок перестал дрожать.

– Верю. А теперь второе. – Я поднялся и повернулся к дядьке.

Тот аж присел под моим взглядом – и заулыбался, заулыбался всем мягким лицом, только глазки заметались вдвое быстрее.

– Тебя как звать?

– Нежилом, батюшка… я при князюшке пестуном, сироту, стало быть, пестую, дом веду, худое наше хозяйство…

– Вот и слушай, Нежил, пестун. – Я шагнул ближе, и улыбка его стала подтаивать. – Князь тут – он. Не ты. Воля, что я дал, – его воля, не твоя. И ежели на этой земле начнётся кривда – соседей щипать станут, людишек продавать, на реке пошаливать, а князь-де молод, не углядел… – я наклонился к самому его лицу, – то я приду и спрошу не с князя. С тебя спрошу, Нежил. И натяну тебе глаз на жопу.

Стало очень тихо. Даже вода у берега, кажется, привстала послушать.

– Оба глаза, – сказал я. – По очереди.

Дядька издал звук, как прохудившийся мех. Улыбка с него стекла вся, и под ней на один вздох мелькнуло его настоящее, кривое, злое нутро. Мелькнуло и спряталось.

– П-понял, батюшка… как не понять…

– Вот и славно. – Я повернулся к Вячку, который глядел на это во все глаза. Родилась у меня в голове интересная идея, на них глядючи. – А теперь, князь, первое тебе княжье дело. Через полмесяца приедешь в Устье. Сам приедешь. – Я поглядел на дядьку. – Без него.

– В Устье?.. – Вячко сглотнул. – Зачем?

– Затем, что река у нас одна, а хозяев на ней – вон, что заборов. Каждый за своим тыном сидит, а промеж тынов шваль лазит. Хватит. Будет сход. Все, кто на реке живёт, – князья, бояре, старосты, – сядем и уговоримся, как реку держать всем миром. – Я щёлкнул пальцем по его шелому, и тот сел на место. – И ты там будешь сидеть, князь Каменного ручья. По праву. Голос у тебя теперь есть.

Мальчишка выпрямился так, будто из него жердь выросла. Броня и та, кажется, села лучше.

– Буду, – сказал он. – Приеду, Кормчий. Сам.

– Правь долго, Вячко Судиславич.

Отвалили. Мальчишка стоял у воды, глядя нам вслед, и телега с данью стояла при нём, и дядька при нём – на шаг позади, где ему отныне и место.

– Слышь, Кормчий. – Бес глядел на меня с прищуром. – А чего это было-то сейчас? Какой сход, чего мы уговариваться будем? Мы ж вроде сами реку держим, не?

– Держим. А теперь считай, Бес. – Я загнул палец. – Мы на юг уйдём – кто реку держит? Гудим в Крутце да три десятка стариков. У Устья своя печаль. А лоскутов по берегам – дюжина: Вячко этот, боярин Творимир и прочие. Каждый сам по себе и сам за себя. Придёт новая шваль – они по одному и лягут, как ложились под Глеба. – Я загнул второй. – А если мы всех сведём, дозоры общие сделаем, весть по цепи наладим. Вот тогда лихого человека бьют всем берегом. Такую реку швали не взять, даже покуда я на юге.

– Это что ж… – Гнус поскрёб подбородок. – Это вроде как ватага, только из князей?

Я поглядел на него. Вот уж кто умеет назвать вещь.

– Ватага из князей, – повторил я. – А что, Гнус. Так и запишем.

Волк у борта хмыкнул:

– Глаз на жопу. По свету хожу – такой угрозы не слыхал. Надо запомнить. Для родни.

– А это как? – задумался Гнус.

– Придёт время – увидишь.

– Типун тебе! На кой-мне такое видеть, мне рассказать!..

К вечеру второго дня встретили торговых.

Сверху, от волоков, шёл караван – три дощаника, гружённых по самые борта, с товаром. Шли они вниз, к Устью, и нас увидели из-за поворота. Я через воду почуял как у них сбилась гребь и как заметались корпуса, но бежать некуда, река одна. Решили не бежать. Передний дощаник подгрёб сам, и седой купец в дорожном кожухе поднялся к нам. Был он спокойный, тёртый, с глазами, которые считали всё разом: пушки под рогожей, число лодей, чёрный флаг.

– Здрав будь, хозяин, – сказал он, безошибочно найдя меня глазами. – Далеко ль хозяйская рука ныне достаёт? Мне для торгового расчёту знать надобно: где чьё и кому платить.

Вот это разговор. Ни страха, ни лести. Люблю торговых.

– Достаёт от волоков до Глотки пока что, – сказал я. – Платить на реке будешь один раз, на Устье. Больше никому. Встретишь, кто требует, – запомни рожу и скажи в Устье воеводе Путяте. С той рожей поговорим потом. Ну а Глоку мы скоро уберём и станет один мыт до Волгвы.

Купец крякнул поглядел на меня внимательно. Потом на реку – вниз, где лежало Устье. Потом снова на меня.

– Один раз, – повторил он, пробуя слово на зуб, как монету. – На всей Молгве – один раз… Это, хозяин, ежели не брешешь, то у тебя тут через год торга станет втрое. Я съезжу – погляжу. И другим скажу, чтоб глядели.

– Скажи. И вот ещё что, торговый. На волоках что слыхать?

– На волоках-то? – Купец огладил бороду, и глаза его сделались нейтральные, как у всех купцов, когда их спрашивают о князьях. – Тихо на волоках. Изяслав-князь мыт берёт по-божески, порядок держит… Гридь, правда, – он глянул на меня коротко, – гридь у него нынче вся при деле. Сборы у них там какие-то. А какие – то не торгового ума дело, мы люди проезжие.

– Проезжие, – согласился я. – Ну, проезжай, торговый. Путь чист.

Караван ушёл вниз, и я глядел ему вслед, катая в голове купцово слово. Сборы.

Услышал гонца, стало быть, старый волк. Считает. Собирает.

– Кормчий! – крикнул Щукарь с носа. – Погост на правом! Никак встречают!

Встречали.

На высоком берегу стояла серая церковка с луковкой в деревянной чешуе, при ней погост – избы причта, амбар, кладбище за оградой. А от церкви к воде, нам наперерез, тёк крестный ход. Впереди шагал здоровенный, чернобородый поп в ризе, за ним дьякон раздувал кадило, следом плыли хоругви, иконы на рушниках, и валил приход: десятков шесть народу, с ребятнёй. Шли быстро, чинно, и пели на ходу – грозно пели, всей грудью.

Они словно на нас наступали.

– Это чего деется? – Гнус вытянул шею. – Это они нас… чего?

– Изгонять идут, – сказал Волк со знанием дела. – Нечистого с реки. Тебя, Гнус, первого.

– Меня-то за что⁈

Ход дотёк до обрыва над самой водой и развернулся к нам фронтом. Хоругви встали стеной. Дьякон замахал кадилом так, что дым повалил на реку клубами, как из доброй коптильни. А поп вышел на край, поднял крест обеими руками, на весь флот разом, и грянул через воду голосом, каким останавливают табуны:

– ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ! ИЗЫДИ, НАЙМИТ ТЬМЫ, В ПРЕИСПОДНЮЮ СВОЮ! ЗАКЛИНАЮ ТЯ КРЕСТОМ ЖИВОТВОРЯЩИМ – СГИНЬ, РАССЫПЬСЯ, В ВОДУ УЙДИ, ОТКУДА ПРИШЁЛ!!!

И приход за ним взял разом, на все глотки:

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази его-о!..

Сильно. Честно скажу – сильно. Мужик с деревянным крестом вышел на обрыв против флота с артиллерией и работает не дрогнув. В той моей жизни такого попа взяли бы боцманом не глядя.

На палубах меж тем творилось расслоение. Ротные истово, поясно крестились. Для крещёной половины войска нас сейчас порицала небесная канцелярия, и им было не по себе. Старые ватажные ржали вполголоса и сплёвывали за левый борт. Медведевы гребцы кланялись куда-то мимо церкви, своему, речному. А молодой гридень из некрасовских обернулся к Гнусу:

– Дядька Гнус… а ну как вправду? Ну… сгинем?

– Кто, мы? – Гнус даже обиделся. – Малой, ты гром наш слыхал? Слыхал. Вот и попы слыхали, оттого и орут. А Кормчему ихнее «изыди» – что мёртвому припарка. У него уговор.

– Какой уговор?

– Известно какой. С Чернобогом, – буднично сказал Гнус. – Тот ему сталь да гром, а он тому чужую кровь. Чужие боги ему не указ.

Парень стал белее рубахи и перекрестился вдвое размашистей.

Так. Легенда работает, приход работает, дьякон вон кадило скоро оторвёт. Один я стою без дела. Непорядок.

– Малый ход. Право помалу, к берегу сажен на двадцать.

«Навь» покатилась к обрыву, и пение над водой дрогнуло: нечистая сила шла на сближение. Задние ряды прихода попятились. Поп – надо отдать ему должное – не двинулся ни на вершок, только крест поднял выше.

Я вышел на нос, чтоб меня видели и махнул всему честному собранию.

Обрыв озадаченно притих.

– Здорово, отче! – крикнул я через воду. – Складно поёте! Далеко слыхать!

– Не глумись, окаянный!!! – Поп грянул с новой силой, но в голосе, я расслышал, появилась первая трещинка недоумения. – Крестом тя заклинаю – СГИНЬ!!!

– Да погоди ты меня заклинать, дай слово сказать. – Я упёрся ногой в планширь. – Ты ж меня изгоняешь, отче, а сам небось не проверил – а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!

И я перекрестился широко так, лоб – живот – плечи, как деды учили, – и остался стоять, где стоял.

Над обрывом сделалась великая тишина. Дьякон забыл качать кадило, и дым пошёл вверх тонкой прямой ниткой. Старухи в первом ряду мелко закрестились. Кто-то из ребятни звонко, на весь берег, спросил: «Мамк, а чего он не сгинул?» – и на него зашикали.

Поп стоял с поднятым крестом и глядел на меня. Долго глядел. Потом медленно, очень медленно крест опустил.

– Ты… – Он поискал слово. – Ты крещёный, что ли⁈

– А ты думал! – Я развёл руками. – Отче, вы кого хоронить собрались? Вся река брешет – вы и поверили? Я тебе так скажу: брехне про меня верь через одну. Та, что про гром, – правда. Остальное – как сойдётся.

– А… – Поп поглядел на крест в своей руке, на меня, на приход, который таращился на нас, открыв шесть десятков ртов. – А про Чернобога?..

– А про Чернобога спроси у Чернобога. – Я усмехнулся. – Я его сам ни разу не видал. Мне, отче, с ним видаться некогда – у меня река немерена, дел невпроворот… Кстати, о делах! – Я перешёл на хозяйский тон, и это добило его окончательно: изгоняемый бес заговорил, как заезжий тиун. – Слушай сюда, погост! Мыта с вас на реке отныне нет – ни мне, ни князькам, никому! Воском торгуйте, куда торговали, вода чистая! А через пол месяца в Устье будет сход – вся река съедется: князья, старосты, торговые. Уговариваться, как реку миром держать, чтоб шваль не лазила! Пришлёшь своего человека, отче, – попа ли, дьяка, – у погоста голос есть, и я хочу его на сходе слышать! Всё! Конец слова!

Тишина стояла такая, что слышно было, как на кладбище за оградой орёт одинокая ворона.

– Сход… – повторил поп. Он глядел на меня уже без креста, просто так, и в глазах его большая служебная гроза мешалась с большим человеческим любопытством. – Чуден день… Изгонял беса – а бес крещёный, да ещё на сход зовёт…

– Так пришлёшь?

– Пришлю! – рявкнул он вдруг сердито, по-хозяйски, и я понял, что этот придёт сам. – Пришлю, наёмник, не сумлевайся! Хоть погляжу вблизи, что ты за птица, – а то через воду не разберёшь, крестишься ты али отмахиваешься!..

– Вот и сговорились. Отваливай!

«Навь» покатилась от берега. Приход провожал нас всем фронтом – хоругви, разинутые рты, забытое кадило, – и уже на отходе я услышал, как за спиной попа старушечий голос внятно, на весь обрыв, подвёл итог:

– А крестится-то справно… Може, врут люди-то, а, батюшка? Може, он и не бес вовсе, а так – шалопутный?

Палуба легла от хохота. Гнус вытирал слёзы. Даже Рыжий издал звук.

Один только молодой некрасовский гридень не смеялся. Он стоял у борта, глядел то на меня, то на удаляющийся погост, и по лицу его было видно: в голове у парня сейчас тяжело, со скрипом, поворачиваются жернова. Крестился – и не сгинул. Чернобог – а крещёный. Бес – а мыт отменил.

– Не мучайся, малой, – посоветовал ему Гнус, отсмеявшись. – Я при Кормчем давно хожу и так тебе скажу. Понять его – ума не хватит ни у тебя, ни у меня, ни у попа того. Ты просто запомни главное.

– Чего главное?

– Он – наш. А остальное пущай Чернобог с Господом промеж себя разбирают, у них разговор давний.

До Твердцы оставалось полдня хода.