Текст книги "Речной князь 7 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Вышли с рассветом.

Дорога шла от бродов той стороной Вепревой. Наезженный просёлок вился меж перелесков, взбирался на угоры и падал в лощины. С каждого угора открывалась добрая, обжитая земля, с полосами пашни по склонам и дымами деревень в утренней дымке. Впереди шли Волк с отцом и князем Бориславом, за ними тянулась гридь, десятка четыре, при бронях и стягах, чтоб издали было видать, что едет власть. А мы с Бесом, Гнусом и Рыжим держались своей кучкой и разговор у нас шёл о высоком.

– Не, ты погоди, – говорил Гнус. – Ты не отворачивайся, я ж любя. Я ж понять хочу. Вот мы вчера где были? В чаще мы были. С нечистью, можно сказать, глаза в глаза. Гром над нами гремел небесный, молонья в сосну садила, я до сих пор заикаюсь, вон, спроси кого хошь. А ты в это время где был?

Рыжий молчал и глядел вдаль.

– В лагере он был, – подсказал Бес. – При хозяйстве.

– Во-от! При хозяйстве! – Гнус поднял палец. – А хозяйство у нас там какое? Правильно, никакого. Костёр да котёл. И чего ж ты, спрашивается, при том котле такого важного делал, что у тебя третий день рожа довольная?

– Рожа как рожа, – сказал Рыжий.

– Не, мужики, вы слыхали? – Гнус аж подпрыгнул от счастья. – Он заговорил! Второе слово за утро! Это, я вам скажу, неспроста. Это человека распирает.

Я шёл, слушал их вполуха и смотрел.

Смотреть было на что. Рыжий держался прямо, как всегда, и молчал, как всегда, только молчание у него нынче было другое. Я этого молчуна знал с первого своего дня на реке и все сорта его молчания выучил давно. Было молчание рабочее, было грозовое, перед дракой, было чёрное – то, с которым он сидел у костра, когда думал про своих. А это было новое. Тёплое какое-то. Он молчал и словно грел что-то за пазухой, и уголок рта у него нет-нет да и съезжал куда не положено.

– А я знаю, чего он лыбится, – сказал Бес будничным голосом. – Ему на пиру пироги носили. С рыбой. Ему одному.

– Пироги! – подхватил Гнус. – А молочко? Молочко-то, я сам видал, – крынками! Другим, между прочим, никто крынками не носил. Я вон у Осокиной хозяйки корочку выпросил – так она мне её чуть об лоб не расколотила. А этому – крынками. За какие такие заслуги, а?

– За масть, – сказал Бес. – Сказано ж было. Рыжий – это масть. А масть, брат, либо идёт, либо не идёт.

– И конь у ней Соловый, – глубокомысленно добавил Гнус. – Стало быть, к рыжему у ней душа лежит сызмальства… Слышь, Рыжий, а она тебе про медведя рассказывала? Как она его ухватом? Ты гляди, не серди её. Такая приласкает – неделю боком спать будешь.

Рыжий засопел.

Сопение это я тоже знал. Оно значило, что ещё слова два – и кто-то полетит в канаву. Гнус его тоже знал, потому немедленно заинтересовался облаками, а Бес усмехнулся углом рта и оставил последнее при себе. Умеют, черти. За столько-то времени – как не выучить, где у молчуна край.

Я поглядел на Рыжего сбоку.

Ухо у него горело. Но угол рта, съехавший вверх, на место так и не вернулся, и шёл человек так, будто у него за пазухой тепло. Я отвернулся и стал смотреть на дорогу.

Пусть его. Из всех нас четверых у Рыжего за спиной было самое чёрное – такое, про что он не рассказывал никогда и никому, кроме нас, и все мы знали, что спрашивать нельзя. Сгоревший дом он носил в себе столько лет, что мы уж думали – так и будет носить до края. А тут приходит в Гостомыслов городец громкая девка с крынкой, ухватом машет, медведей пугает – и на тебе. Оттаяло. Чуть-чуть, с уголка, а оттаяло.

Жизнь, она хитрее войны. Война выжигает, а жизнь потом прорастает, где не ждали. За этим, если разобраться, мы всё и затеяли – и дорогу, и межу, и вчерашний мой театр в чаще. Чтоб прорастало.

– Деревня! – крикнули спереди.

Я пригляделся. За перелеском, на пологом склоне у ручья, открылись дворы – десятка три, с огородами, с банями по-над водой. И дорога туда не была пустой. От крайних дворов навстречу нам уже бежала ребятня, за ребятнёй без шапок, степенно шли мужики, а у околицы собиралась целая толпа, и в толпе я разглядел знакомые рожи. Наши ротные, из Вепревых, – те, что позавчера сошли с лодей по домам. Стояли в первых рядах, при бабах своих, и махали.

– Ишь ты, – сказал Гнус. – Встречают. С почётом. Это они нас так – или Волка?

– Это они так новую жизнь встречают, – сказал я. – Пошли, мужики. Покажемся.

Вепрев двор встал за деревней, на угоре, и был он крепок.

Тын в полтора роста, ворота дубовые, за тыном терем в два жилья с гульбищем, амбары, конюшня, службы – всё справное, богатое, не чета Гостомысловой службистой скупости. Вепрь жил широко.

Ворота стояли открытые к приезду – и по обе стороны от них ждала дворня. Десятка два людей выстроились вдоль тына: конюхи, ключник с связкой на поясе, стряпухи, девки, старый пёс на цепи, и все без шапок, все с поклоном, и по глазам было видать – боятся. Не нас боятся даже, а того, что будет дальше. Куда их теперь, кормильца-то нет, а кормиться надо.

А посреди двора, на крыльце терема, стояла хозяйка.

Вдова была ещё не стара – статная, в тёмном платке по-вдовьи, в тёмном платье без единой прикрасы. Стояла она прямо, руки сложив перед собой, и не кланялась. Ждала. За подол её держались двое – девчонка лет восьми да малец поменьше, и она легонько, не глядя, придерживала мальца за плечо, чтоб не таращился так на гридь.

Дети. Вот тебе и раз. Про детей нам никто не сказал.

Волк вошёл в ворота первым – и я видел, как он сбился с шага.

На полшага сбился, никто чужой и не заметил бы, а я заметил. Шёл человек принимать землю, двор, хозяйство, – а посреди хозяйства стояла женщина в чёрном с двумя сиротами, и осиротил их он своей рукой, на воде, при прорыве. За дело осиротил, по войне, по вине их отца, – а вот поди ж ты, между «за дело» и вот этим крыльцом лежала пропасть, и через пропасть эту надо было теперь как-то шагать.

Волк дошёл до крыльца и остановился. Двор затих совсем.

– Здравствуй, хозяйка, – сказал Волк.

– Здравствуй, Твердислав Гостомыслович. – Голос у неё был глубокий, без слезы. – Знаю, кто ты. И с чем пришёл – знаю. Земля теперь твоя, и двор твой. Люди сказывали.

Она помолчала и всё так же прямо, не опуская глаз, договорила:

– Об одном спрошу, при всех. Правда ли, что мужа моего ты убил своею рукой?

Двор не дышал. Дворня замерла вдоль тына, князь Борислав за моей спиной издал горлом какой-то куриный звук. Волк стоял перед крыльцом.

– Правда, – сказал он.

– И правда ли, – она держала его глазами, – то, что про него говорят? Что он вильцев провёл. Что орду через свою землю пропустил, на соседей.

Вот оно что. Вот чего она ждала на этом крыльце.

– Правда, – сказал Волк. – Я при том был, как открылось. Хочешь – расскажу с глазу на глаз, всё как есть. Врать не стану и приукрашивать не стану. Продал он и межу, и соседей. Ты ли об этом не знала, что спрашиваешь?

Вдова качнула головой – не отводя глаз.

– Муж мой ни с кем своими делами не делился. Были у него ближники – сотник его Косой да пяток доверенных, – вот с теми и делал, тех и спрашивай… коли живы. А через земли наши, сказывают, шли – да мы не видали никого. Урочищами вели, ночами, мимо жилья, – на то, видать, и уговор был. Мы уж опосля узнали, когда с реки люди принесли.

– Некого спрашивать, – сказал Волк. – Полегли все, кто при нём был. До единого.

Вдова закрыла глаза.

Стояла она так долго, глядя в никуда, и на лице её умирала последняя надежда, что брешут люди. Она хоронила её молча, при всём дворе, не позволив себе ни звука.

Потом открыла глаза и поклонилась – в пояс, с достоинством.

– Спасибо, что не солгал. – Она выпрямилась. – Теперь воля твоя, хозяин. Куда нам с детьми – скажи, туда и пойдём. Только за людей дворовых прошу: они не виноватые. Про дела мужнины не знали. Не гони их по миру.

Волк молчал.

Я стоял в трёх шагах и не встревал. Это была его земля, двор и пропасть – перешагивать ему. Гостомысл рядом со мной тоже молчал и глядел на сына. Князь Борислав, слава богу, не лез, потому что Осока предусмотрительно встал ему на ногу.

– Никуда вы не пойдёте, – сказал Волк наконец. Голос у него был глуше обычного. – Вины мужа на бабе и детях нет – так по правде, и так будет. Живи в тереме, хозяйка. Вдовью долю тебе отпишем при князе, как положено, с деревеньки кормиться будешь. Детей расти и помогай хозяйство вести. Ты тут лучше всех всё знаешь. – Он помолчал и добавил через силу, но твёрдо: – А подрастёт сын – приходи ко мне. Гляну, каков вырос. Отцова вина на нём не виснет, запомни это и ему передай, когда в силу войдёт. Пусть растёт человеком, а не волчонком.

Что-то дрогнуло у неё в лице – в первый раз за всю встречу. Она наклонила голову, быстро, пряча глаза, и прижала к себе мальца.

– Услышала, – сказала тихо. – Дай тебе бог, хозяин… – и не договорила, повернулась и увела детей в терем.

Двор ожил. Задышала дворня вдоль тына, ключник кинулся к Волку с поклонами и связкой, Гостомысл крякнул и полез зачем-то оглаживать бороду, а Гнус за моей спиной высказался шёпотом, слышным до середины двора:

– Во-о… Это по-людски. Это, брат, по-людски, я аж запотел весь.

Я поглядел на Волка.

Он стоял посреди своего первого двора и смотрел вслед вдове с детьми. И было в его лице такое, что я отвернулся. Есть вещи, на которые и другу глядеть не надо.

«Пусть растёт человеком, а не волчонком».

Одиннадцать лет человек носил в себе отцов приговор, а как дошло до собственного суда над чужим мальцом – вон как повернул. Не отцовым словом. Своим.

Порода породой, а растём, выходит, всё-таки не только из земли, в которую нас ткнули.

– Хозяин! – Ключник семенил рядом с Волком, гремя связкой. – Дозволь, всё покажу: амбары, скотный, бертьяницу… Добра много, всё в целости, я берёг!..

– Погоди с амбарами. – Волк обернулся к нам, и лицо у него было уже рабочее. – Кормчий. Отец. Пошли в терем, что ли. Дела делать надо – деревни ждут.

* * *

Сход собрали к полудню, на выгоне за деревней.

Собирать, правду сказать, никого не пришлось – народ сошёлся сам, со всех окрестных весей, едва по дворам пролетело, что новый хозяин приехал. Мужики стояли плотно, шапки мяли, бабы сзади, ребятня вокруг. Вернувшиеся наши держались наособицу, кучкой, и вид имели гордый, потому что они тут были нынче главные люди, очевидцы, при новой власти свои.

Первым говорил князь.

Борислав Судиславич готовился к речи, видать, всю дорогу – и речь у него вышла длинная, гладкая и пустая как барабан. Про времена тяжкие, про волю божью, про то, что земля без хозяина сиротеет. Мужики слушали терпеливо. Потом князь провозгласил главное – что земля Вепрева отныне и навеки, по праву войны и при его княжьем свидетельстве, отходит Твердиславу Гостомысловичу, – и вот тут по сходу прошёл одобрительный гул. Про Твердислава здешние уже всё знали от вернувшихся: и чей сын, и как Вепря-предателя своей рукой, и что у Кормчего он первый человек. Такой хозяин деревням был понятен.

Волк вышел вперёд и говорил коротко.

– Жить будем так. Подати – как при Вепре платили, ни резаной сверху, а там может и поменьше, чтобы вам на развитие. Суд – у воеводы Гостомысла, отца моего. Он на меже всю жизнь, его правду вся Твердца знает. Обиженные Вепрем – подходи к нему же, разберём. – Он обвёл сход глазами. – Я на земле сидеть не буду, моё дело – война. Отец мой тоже со мной пойдёт, а временно поставит своего человека. Да и хозяйка у вас есть. Она управлять умеет.

– А ты, стало быть, опять воевать, Твердислав Гостомыслыч? – крикнули из толпы. – На юг, бают, с Кормчим?

– На юг.

– А нас-то возьмёшь⁈ – Голос был молодой, задорный, из задних рядов. – Чего мы тут не видали!

Сход заржал. Волк усмехнулся.

– Кто роту подписал – тех беру. А кто не подписал – тем и тут дела хватит. Вот про дело вам Кормчий и скажет.

И он отступил, отдавая мне сход, – а сход затих так, что стало слышно жаворонка над выгоном.

Меня тут знали заочно. По рассказам вернувшихся, по слухам с реки, и слухи эти стояли сейчас в глазах у всего выгона. У мужиков – опасливые, у баб – жадные, у ребятни на заборах – восторженные до визга. Гром. Суд в Устье. Уговор с тёмным. Человек, съевший трёх князей. Ну что ж, поглядим, годится ли такая слава на мирное дело.

– Слушай, народ, – сказал я. – Скажу два дела, оба вас касаются. Дело первое. Вильцы.

Выгон качнуло. Слово это здесь было из тех, какими детей пугают, и по бабьим рядам прошёл шелест, как ветер по ржи.

– Испокон вы с ними режетесь. Деды ваши резались, отцы резались, и конца этому не видать было. – Я помолчал. – Так вот. С этим будем заканчивать. Вчера я к ним ходил и вызвал на сход. Сегодня к закату старшие их, со всех лесов, придут к засеке. Ко мне придут. И я их приведу к миру.

Тишина стояла оглушённая. Потом из передних рядов седой мужик – староста, по всему, – выговорил осторожно:

– Батюшка… Кормчий… Оно, конечно… А только с има ж не мирятся. С има отродясь никто не мирился. Они ж… они ж лесные, у них и бог-то не наш, они ж слова не держат…

– Со мной подержат. – Я припечатал, ничего не добавив, потому что здесь каждый уже слышал. – Не миром просить иду, дед. Принуждать иду. Их мужики, что с ордой ходили, – у меня в полоне, живые. Захотят вильцы своих мужиков живыми – будут жить смирно. Не захотят… – я пожал плечами, – стало быть, отучатся хотеть. Всё. Это моя забота, ваше дело – не лезть и не пужаться. Уяснили?

Сход молчал, переваривая. Народ не верил, что резня, которой жили поколения, отменяется. Верилось с трудом. Но вернувшиеся стояли и кивали – эти видали, как отменяется и не такое, – и глядя на них, начал помаленьку кивать и сход.

– И дело второе. – Я подождал, пока головы повернутся обратно. – Работа. Межу вашу будем переделывать. Засеку Вепреву – крепить, дозоры – ставить, а через холмы, что за Кривым ручьём, ляжет дорога. Большая дорога, торговая, с настилом и воротами, – какой на всей Молгве нет и не было. Строить её будут все: и ваши мужики, и вильцы, которых приведу. Бок о бок.

– С вильцами⁈ Работать⁈ – ахнули сразу в несколько глоток.

– С вильцами. За плату. – Я дал им осознать. – Серебром или товаром, по уговору, каждому работному. Топор есть, руки есть – приходи к воеводе, записывайся. Зима придёт – у кого в доме то серебро будет, тот и вспомнит, страшно ли было рядом с вильцем бревно тесать.

Вот теперь загудели по-другому. Серебро – слово, которое перешибает любую жуть. Мужики уже прикидывали, переглядывались, бабы задышали мужьям в затылки. Староста мял шапку, и на лице его страх перед лесными боролся с арифметикой – и арифметика, судя по роже, брала верх.

– И последнее на сегодня. – Я поднял руку, и гул сел. – Сегодня к закату у Вепревой засеки – сходка со старшими лесных. Место надо приготовить. Поляну расчистить, брёвен под сидение накатать, дров наносить. Нужны мужики – десятка два, до вечера. Кто пойдёт – тому первый заработок, нынче же и заплачу.

Секунду выгон молчал.

А потом вперёд полез давешний молодой. Вихрастый парень протолкался из задних рядов, на ходу поддёргивая порты:

– Пиши меня, батюшка Кормчий! Я и с топором, и брёвна катать!.. – Он оглянулся на односельчан и добавил с отчаянной лихостью: – А что нечисть придёт глядеть – так я ж при тебе! При тебе, бают, и гром ручной!

Засмеялись разом, до слёз, всей толпой, и смех этот был как первый ледоход. Ломало и уносило старый страх, на глазах уносило.

– При мне, – согласился я. – Ещё кто?

Руки полезли одна за другой.

* * *

К засеке воротились, когда солнце пошло под гору.

Поляну мужики приготовили на совесть – расчистили широко, брёвен накатали полукругом, дров натаскали гору, и костры уже стояли сложенные, ждали огня. Работали весело, наперегонки, – серебро я заплатил вперёд, при всех. Слух о том, что Кормчий платит не скупясь и в тот же день, убежал по деревням раньше нас. К завтрашней записи у воеводы, чуял я, выстроится очередь.

Теперь поляна опустела. Мужиков я отослал по домам – нечего им тут нынче делать, разговор не для лишних ушей, – и у засеки остались свои. Гридь встала полукольцом позади брёвен, при бронях, со стягами, Гостомысл с Волком по правую мою руку, князь Борислав, гордый и перепуганный разом, по левую. Костры запалили с темнотой первых теней – восемь костров, широким кругом, чтобы света было много. Пусть видят нас. И пусть видно будет их.

Ждали молча.

Солнце садилось за холмы и ельник за полосой жухлой травы наливался чернотой. Гнус у ближнего костра сидел тише мыши. Бес стоял у меня за плечом и не перебирал гайтан – руки держал на поясе, обе, и это у него значило высшую степень собранности. Рыжий… Рыжий просто стоял. Как стена стоит.

– Идут, – тихо сказал Гостомысл.

Я и сам уже слышал.

Лес не хрустнул ни веткой – лесные ходить умели, – но от кромки, из сгустившейся под елями тьмы, отделились фигуры. Одна. Три. Десяток. Полтора десятка тёмных, сухих, в шкурах и личинах, они выходили на свет костров по одному, и вставали на краю поляны. Старики с посохами, жрецы с костяными оберегами до пояса, старшие от гнёзд. Наш давешний шаман стоял среди них с краю и смотрел в землю.

Пришли. Причем много пришло. Я персчитал посохи и остался доволен.

Впереди всех, опираясь на чёрную клюку, встал старик, каких я ещё не видал: древний, высохший до кости, в волчьей шкуре через плечо, и единственный из всех он смотрел не в землю и не на костры.

Он смотрел на меня.

– Ну, – сказал я негромко, одному Волку. – Началось. Зови к огню.

Глава 10

Волк вышел на два шага вперёд, к самой границе света.

– Кормчий к огню зовёт! – Голос его прокатился через поляну и упал в темноту за спинами лесных. – Подходите. Садитесь. Разговор будет.

И ничего не случилось.

Лесные стояли, где встали, – полтора десятка тёмных фигур на краю поляны, между огнём и лесом. Ни один не шагнул. Старики опирались на посохи, жрецы глядели из-под личин пустыми прорезями, и все они молчали, а впереди, на полкорпуса ближе прочих, стоял древний в волчьей шкуре и смотрел на меня через костры. Не на Волка, который звал. На меня.

Волк подождал. Оглянулся.

Я не шевельнулся, и он отступил на своё место.

Костёр трещал. Над поляной, над двумя молчащими станами, висела ночь, и в ночи этой шло противостояние без единого слова. Подойти к чужому огню и сесть, значит принять и огонь, и хозяина огня. Достоять, пока хозяин сам поднимется навстречу, – и хозяин уже не хозяин. Древний это знал. Он стоял, сложив руки на клюке, терпеливый, как пень, и глаза его в отсветах не мигали.

Князь Борислав заёрзал на бревне. Вытянул шею, поглядел на лесных, на меня, открыл было рот – Гостомысл, не поворачивая головы, опустил ему на колено ладонь, и князь закрылся. По лбу его катилось, хоть ночь стояла свежая.

В гриди за спиной кто-то переступил, и звяк кольчуги прокатился по поляне. Бес у Волчьего плеча стоял со сложенными на груди руками. Пальцы его правой руки медленно, сами собой, выстукивали что-то по локтю. Рыжий не шевелился вовсе. Гнус у корчаги забыл дышать.

Тихо было так, что я слышал, как в дальнем костре оседают, шурша, угли.

Стоят. Крепко стоят, черти лесные. И ведь не уйдут – некуда им уходить, всё ихнее у меня. А стоят. Последнее, что у них осталось, – вот эти полсотни шагов, которые они мне не хотят дарить.

Ну и не надо. Мне не дарите.

Я отвернулся от них к своему костру и сказал в мёртвую тишину:

– Гнус. Наливай.

Гнус вздрогнул всем телом.

– Ч… чего наливать?..

– Взвару. Остыл поди. – Я протянул чашу. – И воеводе налей. И князю. В горле сохнет.

Секунду Гнус смотрел на меня во все глаза. Потом понял, просиял, и загремел корчагой с усердием, от которого расплескал полчаши.

– А то ж!.. Взвар у нас, это, на смородинном листе!.. Воевода, держи!.. Князь-батюшка, горяченький!..

Поляна задышала.

Гостомысл принял чашу степенно, подул, отпил. Князь вцепился в свою. Кто-то в гриди шёпотом сказал слово, сосед хмыкнул. А я пил взвар мелкими глотками, смотрел в огонь и не смотрел на лесных вовсе. Вечер у меня шёл своим чередом. Гости не хотят к огню – воля гостей, постоят. Ночь длинная. Взвар горячий. Мне торопиться некуда.

Полсотни шагов темноты между нами наливались с каждым глотком.

Я пил взвар и смотрел на них – поверх чаши, через огонь, прямо в тёмные фигуры на краю поляны. Смотрел и улыбался. Пусть видят. Игру вашу я понял, деды. Понял – и играть не стану. Это вы пришли ко мне. Стойте, сколько гордость велит, – а только от этого ничего не изменится, и первым я к вам не встану.

Они стояли. Я пил и улыбался.

Гнус подлил мне, не дыша. Гостомысл грел ладони о чашу и глядел в огонь, будто происходящее его не касалось. Треснуло полено, искры ушли вверх.

И древний пошёл.

Он отделился от своих один – остальные не шелохнулись – и двинулся через поляну ровным, невесомым шагом, каким ходят по своему лесу. Чёрная клюка его не искала земли. Он не спешил и не медлил. Шёл так, как будто сам, своей волей, надумал прогуляться к чужому костру, и всякий, кто решил бы, что старика перестояли, был бы, по его разумению, дурак.

Дошёл. Встал напротив и уставился на меня сверху.

Вблизи он был – кость да жила под тёмной кожей, волчья шкура через плечо, и глаза немигающие, как у филина. Он стоял и смотрел на меня сверху вниз с плохо скрытой ненавистью. Молчание за него говорило: гляди, пришлый, я снизошёл. Я, хозяин леса, подошёл к твоему огню – цени и знай своё место.

Я отпил взвара и посмотрел на него снизу вверх. С удовольствием даже. Сидеть под чужим взглядом – тоже наука. Сидит хозяин, стоит пришедший, и переиначить это никакому взгляду не дано.

Молчали долго. Огонь трещал между нами.

Дед смотрел на меня сверху, через огонь, и молчания не прерывал.

Я тоже молчал. Взвар кончился, и я поставил чашу на бревно. В тишине этот стук прозвучал, как последний камешек на весах. Всё, дед. Стоишь ты, сижу я, поляна моя. Говорить будешь первым или простоим до петухов?

– Верни мужиков.

Голос его прозвучал сквозь зубы, без всякого «здравствуй». Так взыскивают долг с приблудного должника.

– Всех верни. До последнего. – Клюка качнулась и уставилась мне в грудь чёрным концом. – А не вернёшь – мы лес закроем. Тропы наши станут смертью. Вода станет смертью. Людишек твоих будем ловить, как куниц, и класть на камни, покуда не поумнеешь.

По гриди за моей спиной прошёл злой ропот.

Шевельнулось железо, кто-то сплюнул, кто-то процедил слово, от которого дедовы старейшины на краю поляны подобрались. Гостомысл, не оборачиваясь, поднял ладонь, и ропот утих.

А я улыбнулся.

Сидел, смотрел на деда снизу вверх через огонь – и улыбался ему во весь рот.

Дед нахмурился. Клюка его дрогнула. Чего угодно он ждал – а под улыбку говорить угрозы не умел никто и никогда.

Я поворошил прутом угли.

– Можете попробовать.

Дед моргнул. Он не понял.

– Только я за вами по лесам бегать не стану. – Я говорил скучно и ровно. – Я оцеплю вашу землю, и всё. Выжгу межи, так чтобы вы подобраться тайком не смогли. На каждой тропе из лесу встанет пост. На каждом выходе к воде – засека. К соляным вашим местам, к рыбьим, к торжкам, куда меха таскаете, – везде мои люди будут стоять. Вы из болотин своих носа не высунете.

Я подкинул полешко и устроил его в углях поудобнее. Дед стоял и слушал.

– Зверя своего вы за зиму выбьете, его у вас и так с гулькин нос, я по детям вашим видал. Вот тогда и поглядим, как вы перезимуете. Когда жрать станет нечего и начнёте друг дружку есть. К весне от вас никого не останется, дед. Ни одного человека. – Я поднял глаза от огня. – А мужики ваши всё это время будут живы и сыты. У меня. Так и продолжат работать. Только возвращаться им станет некуда.

Я замолчал, и стало тихо.

Костёр трещал. Где-то в темноте, у дальнего огня, фыркнула лошадь.

Дед стоял надо мной, как стоял. Только клюка его, что целила мне в грудь, опустилась и ушла остриём в землю.

А за его спиной, на краю поляны, зашевелились.

Один из жрецов медленно повернул личину – к соседу, старику с посохом. Тот не ответил, глядел в землю. Ещё один, кряжистый, в рысьей шапке, переступил и оглянулся на лес. Крайний слева, самый молодой из старших, поднял руку и потрогал горло.

Наш давешний шаман с косточками стоял среди них с краю. Этот не шевелился вовсе. Он смотрел на своего старшего неотрывно.

Ну а я не торопился. Взял чашу с бревна, заглянул – пустая. Гнус сунулся было с корчагой и я качнул головой. Взвар полился в чашу.

Гостомысл смотрел на лесных из-под седых бровей. Волк у края света склонил голову набок. Этот явно прикидывал сразу ли головы им посшибать или подождать ещё немного. Князь Борислав переводил круглые глаза с меня на деда, и по лицу его было видно, что рассказывать про этот вечер он будет до конца своих дней.

Дед перенёс вес на клюку. Грудь его поднялась, рот открылся…

– И не прикрывайся Хозяином.

Я сказал это раньше, чем он выдохнул первое слово.

– Вижу же, чем крыть собрался. Хозяин не выдаст, Хозяин за вас, лес испокон стоял… – Я поставил пустую чашу и поднялся с бревна. Разогнулся во весь рост, и теперь уже я смотрел на деда сверху, а огонь лежал между нами. – А ты оглянись, старый. Что толку вам от вашего Хозяина? Что толку от жертв ваших? Вы ему сколько поколений кровь на камни льёте – и где он? Мужики ваши в полоне. Все, до последнего. Бабы с голоду пухнут, дети прозрачные – я в селе вашем был, я видел. Зверь из лесу уходит. А вчера я вашему идолу голову снёс топором. И что? Испепелил меня Хозяин? Громом прибил? – Я развёл руками и ухмыльнулся. – Вот он я. Целый. А идол ваш лежит рожей в мох.

Лесные на краю поляны стояли не дыша. Личины глядели пустыми прорезями. Вот только глаза за ними были наполнены страхом.

– Знаешь, почему Чернобог вас не слышит, дед? – Я понизил голос, и тишина подалась ко мне вместе со всеми, кто в ней стоял. – Потому что заблудились вы в вере своей. Тёмный брат не принимает кровь невинных. Не берёт зарезанных исподтишка путников – связанных, слабых, тех, кто ответить не может. Такая кровь для него не треба. Ему кладут кровь воинов, взятую в честном бою. Вот его цена. Я-то знаю. Я с ним в расчёте. А вы ему краденое совали. Позорили имя его на весь лес. Вот он от вас и отвернулся и судьбу вашу отдал. Знаешь кому?

Я дал вопросу упасть в тишину.

– Мне.

И деда прорвало.

Он взвился всем телом, будто в него ткнули головнёй. Клюка взлетела над головой, волчья шкура съехала с плеча, и он заорал. Страшно заорал, в голос, брызгая слюной через огонь. Слова полетели вперемешку, наши и лесные, гортанные, рваные:

– Лжа!!! Лжа поганая!!! Рот твой сгниёт за слова такие! Пришлый!!! Кто ты есть, чтоб волю Хозяина толковать⁈ Я!!! Я его волю ношу, деды мои носили, деды дедов!!! Кара на тебя!!! Тьма тебе в глаза, мор на семя твоё! Хозяин выпьет очи твои, вороны расклюют язык твой лживый!!! Кости твои!.. Кровь твоя!..

Он приплясывал на месте, задыхался, тряс клюкой, и старые, страшные проклятья, копленные всей его долгой жизнью, сыпались из него горохом. Гнус за моей спиной мелко забормотал и, судя по звуку, крестился на каждое третье слово. Кто-то из гридней сплюнул через плечо. Князь Борислав съёжился на бревне и стал меньше.

А я стоял и слушал. И было мне скучно.

Так орут, когда из-под ног уходит последнее. Всю жизнь этот дед один толковал волю Хозяина – а теперь пришёл чужак и забрал его бога себе.

Я ухмыльнулься, а потом и вовсе улыбнулся. Уж больно забавно дед скакал. А он остановиться уже не мог. Из него всё сыпалось и сыпалось.

– Гнус, подкинь еще, – я повернулся к другу. – Боюсь он мне костер затушит слюнями своими.Гнус хрюкнул и Бес вместе с ним.Я же перевёл глаза с него на строй старейшин – и нашёл, кого искал.

Давешний шаман, с косточками в бороде, тот, что вчера вёл нас в село, стоял с краю. Теперь он один смотрел на меня, потому что видел снесённую голову идола – и целого святотатца над ней. И теперь слушал, как его старший проклинает этого святотатца всеми карами, – и ждал подействует или нет.

С каждым дедовым проклятием, что падало на меня и не оставляло следа, что-то в этих глазах менялось.

А дед все не унимался и мне это надоело. Я махнул рукой старейшинам, привлекая внимание и сказал:

– Мужики, уймите вашего блаженного. О деле говорить мешает.

Старейшины не шевельнулись. Ясно. Унимать ТАКОГО у них рука не поднимется.

Ладно. Проще сделаем.

Я повернул голову к старейшинам и стал говорить с ними. Дед орал за краем – я говорил мимо него, не повышая голоса, и им приходилось тянуться ко мне сквозь его крик.

– Теперь о деле, мужики. Я в селе вашем вчера был. Как вы живёте это же ужас один. Дети у вас голодные. Земля бедная, зверя, видать, подвыбили. Вы зиму не переживёте. Да и летом – то худо будет. Сами знаете. Не мне вам считать.

Дедов ор начал спотыкаться. Орать в спину, которая тебя не видит, – надолго никого не хватает.

– Смотрите что покажу. Боги богами, а жрать от этого меньше не хочется и у меня есть предложение.

Я присел у костра и повёл прутом по земле черту. Старейшины подались вперёд.

– Вот холмы. Тут ляжет большая, торговая дорога, от воды до воды. Волок называется. Будем купеческие лодьи с одного берега до другого перетаскивать, чтобы через нас все шли. – Я вёл прутом, и полтора десятка личин следили за прутом, как за живым. – Строить её нужны руки. Работать на ней надо. Еду горячую торговому люду продать, барабаны крутить, волов обихаживать. И стеречь её нужны люди. Доходить начало помаленьку?

Старейшины переглянулись и парочка кивнула.

– Так вот. Соглашаетесь – я мужиков возвращаю. Будут у меня на этой дороге работать за плату. Платить будем едой, товаром, серебром. Как своим людям, без обмана. Сыновья ваши будут дома, при деле и при хлебе. Дети голодать перестанут. Заживёте как люди. Одно условие у меня: с кровавыми требами заканчиваете. Резню на кромке забыть. Навсегда.

Дед за костром уже сипел с перерывами, и в перерывах было слышно, как трещит огонь.

Я поднялся.

– Вам решать. – Я кивнул на сипящего. – Можете остаться с ним. Прятаться по кустам, класть краденую кровь на камни и к следующей весне от вас ничего не останется. А можете жить. По-людски, как все, у кого хватило ума. – Я помолчал. – Неволить не буду. Утром жду ответ.

И отвернулся к своим.

– Гнус. Вот теперь наливай. Пересохло – страсть.

Гнус метнулся к корчаге, а за спиной у меня зашуршало.

Я обернулся, хлебнул взвар и принялся глядеть, что там старичьё надумало.

Старейшны переглядывались и шептались. Потом один махнул рукой и прошёл на мою сторону костра. За ним потянулись и остальные.

А дед остался один. По ту сторону огня, в съехавшей волчьей шкуре, с клюкой. Рот его шевелился, но звука уже не было.

– Ответ, стало быть, утра не ждёт, – сказал я. – Ну и ладно. Быстрее начнём, быстрее закончим.

– Быстрее, – повторил за мной давешний шаман.