Текст книги "Хейтер из рода Стужевых. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Зигмунд Крафт

Соавторы: Тимур Машуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Рожинов перестал вертеть бокал. Его взгляд стал отстранённо-аналитическим. Он откинулся в кресле, оценивая не Виктора, а саму идею.

– Опустошитель… или подавитель, – пробормотал он про себя. – Это уже звучит менее фантастично. Дорого, но в пределах разумного.

Он поднял глаза, в которых уже не было гнева, лишь холодный расчёт.

– Хорошо. Я подумаю. Но это – в последний раз, Хомутов. Следующая твоя дуэль со Стужевым, если она состоится, должна стать его концом. Ты должен переломать ему конечности. Чтобы он в больнице оказался, и ни одно зелье не смогло его моментально излечить. Понял?

– Да понял я, понял, – пробормотал Виктор.

Ломать все конечности Стужеву он не собирался – за это сам бы отхватил. Всё же дуэли проходили в публичном поле.

– Если ты и в этот раз ничего не сможешь сделать, то наше так называемое сотрудничество прекратится. Как-нибудь без тебя решу эту проблему.

Не дожидаясь ответа, Рожинов кивком головы показал на дверь. Аудиенция была окончена.

Виктор, сжав зубы, поднялся и вышел, оставляя Валентина одного.

Если бы встреча проходила в Туле, то он бы диктовал свои правила. Но здесь Рожиновы имели куда больший вес. Да и Хомутову отчаянно нужна была помощь этого парня. Он слишком проштрафился в глазах отца, ещё и это поражение в дуэли… Не хватало, чтобы он задумался о том, что младший брат более достойный наследник. А ведь тому всего год остается до пробуждения дара, это не так-то и много.

* * *

Интерлюдия

Утро в особняке Стужевых началось с тихого, но от этого лишь более пронзительного скандала. Солнце ещё только пробивалось сквозь тяжелые штофные занавеси в покоях Елизаветы Андреевны, а воздух уже сгустился от холодного, сдержанного негодования – магию использовать женщина никогда не стеснялась.

Облаченная в утренний пеньюар из голубого шелка, Лиза стояла посреди опочивальни. Её лицо, обычно безупречное, было бледно от якобы пережитого волнения. Чуть дрожащие пальцы с идеально ухоженными ногтями сжимали пустую шкатулку из черного дерева с перламутровой инкрустацией.

– Я не понимаю, – её голос звучал негромко, но угрожающе, – она всегда лежала здесь. Брошь с александритом и бриллиантами. Подарок Платона на годовщину. Я надевала её только в особые дни.

Спектакль был в полном разгаре. Рядом, подобострастно склонив голову, стояла экономка Агафья – главная над слугами, а у дверей – бледная от дурных предчувствий личная горничная Елизаветы. Вчера её не было, так как отпросилась на похороны матери, а вернувшись вечером, обнаружила, что вся её работа выполнена. Кого поставили вместо неё, женщина не знала.

Наконец, в дверях появилась тучная женщина, к которой устремились все взгляды. Рядом стоял дворецкий, Федя Игнатьевич, и крепко держал ее за локоть.

– Ульяна, – строго обратилась к ней Агафья. – Вчера я тебя назначила на уборку личных покоев Елизаветы Андреевны. Сегодня же обнаружилась пропажа броши вот из этой шкатулки, – женщина указала на стол. – Скажи, ты вчера её не трогала?

Лицо женщины побледнело. Её время от времени направляли на уборку в покои хозяйки, но прежде всё ограничивалось лишь выговорами и упрёками в неподобающе выполненной работе. Что-то подобное Ульяна ожидала и в этот раз. Елизавета любила прилюдно унижать слуг. Но чтобы всё повернулось именно так – служанка и подумать не могла.

– Может быть, госпожа, вы положили её в другое место? – осторожно предположила Ульяна, всем сердцем надеясь, что происходящее лишь недоразумение. – После приёма в четверг вы были утомлены…

– Я прекрасно помню, куда кладу свои вещи, – отрезала Елизавета, и в её глазах вспыхнул ледяной огонёк.

А сердце Ульяны оборвалось. Она осознала – это никакое не недоразумение, а холодная месть жестокой хозяйки дома.

Единственное, о чём она беспокоилась в этот момент – что её господин Алексей останется в этом доме совершенно один. О своей дальнейшей судьбе она не задумалась в этот момент.

Глава 11

Я толкнул низкую дверь, и свет из коридора упал на крошечное пространство, где на тонком матраце, брошенном прямо на голые половицы, сидела Ульяна. Сгорбившись, согнув ноги в коленях. В одном простом тёмном платье, без фартука и чепца – без всего, что составляло её униформу. Туфли-лодочки лежали тут же.

Воздух в бывшей кладовке под лестницей был холодным, пахнул пылью и затхлостью. Горло сжало. Мысли, что неслись галопом с момента звонка Холодова, разом стихли, оставив только леденящую ярость происходящего.

Тут всё просто – Ульяну поставили подменять ушедшую горничную Лизки. А на утро был устроен целый спектакль с выяснениями и поисками. Разумеется, брошь прилюдно достали из-под матраса в общей комнате слуг. Подбросить что-то в таком месте труда бы не составило, что очевидно.

Платон Борисович колеблется – сдать Ульяну в полицию или просто выгнать. Первое означало работный дом для женщины, которая отдала этому дому больше двадцати лет. Для той, которая была кормилицей ещё моей матери и пришла в род Стужевых вместе с ней. Которая была предана до последнего вздоха моей матери и мне.

Я уже достаточно знал Платона. Человека, который являлся моим отцом. Того, кого боготворил прошлый Алексей. Стужев-старший считал простых людей другим видом, отличным от аристократов и дворян. Он относился к ним со снисхождением, прощая якобы присущие только им пороки. То, что отец даже не собирается вникать в произошедшее, я прекрасно понимал.

– Ульяна, – выдохнул я, шагнув внутрь кладовки.

Дверь с глухим стуком закрылась за мной, оставив нас в полумраке, который разбивал лишь узкий луч света лампы под потолком. Только тень от моего тела скользнула по её неподвижной фигуре

Она медленно подняла на меня лицо. Оно, всегда такое живое, с добрыми глазами, теперь было бледным и пустым. Вместо теплоты лишь маска отчуждённости и потухший взгляд.

Ульяна уже приняла свою судьбу, это стало для меня очевидно.

– Господин Алексей… Зачем вы здесь? Не следует вам тут быть, – её голос звучал непривычно глухо, без тени былой теплоты. Совершенно без эмоций.

Пришлось приложить усилие над собой, чтобы разжать кулаки, которые уже начало сводить судорогой. Гнев утекал в источник, но я настойчиво отвергал его энергию, не пуская к обновлённому костру. Мне тут только непроизвольных вспышек пламени не хватало.

– Мне позвонили. Я всё знаю, – сказал я, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Паркетный пол холодом проникал сквозь ткань брюк. – Отец позволил мне поговорить с тобой.

Она горько усмехнулась, это было похоже на гримасу боли.

– И о чём же говорить, господин? Всё и так ясно. Брошь нашли. У меня.

– Её тебе подбросили! – вырвалось у меня громче, чем я планировал. – Это ведь очевидно, ты же не могла. Никогда в это не поверю.

В её глазах на мгновение блеснула влага – не от надежды, а от горького признания.

– Не могла ли, могла ли… Не в этом суть-то теперь. Лизка, она… Она всё так подстроила, что комар носа не подточит. И батюшка ваш… – она замолчала, сглотнув ком. – Господин Платон Борисович лоялен только к ней. Она его жена. А я… я всего лишь служанка. Старая служанка.

Она произнесла это устало и без обиды, как констатацию факта. И в этой её покорности было что-то такое, что злило меня больше всякой несправедливости.

– Слушай меня, – я схватил её холодные ладони. Они были лёгкими и безвольными в моих руках. – Я тебя не брошу. Я не дам им этого сделать. Ни работного дома, ни улицы. Ты слышишь?

Но вместо облегчения на её лице появился настоящий, животный страх.

– Нет! Алексей Платонович, нет, вы только не ввязывайтесь! – она попыталась вырвать руки, её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. – Бросьте вы меня, ради вашего же блага! Ваш отец… Он вас только-только признал, допустил к делам! Вы налаживаете всё! Из-за меня, из-за старой дуры… Всё порушится! Нельзя! Я не позволю! Уходите!

Она попыталась оттолкнуть меня и отвернулась, смолкнув. Но я продолжал удерживать её и ощутил дрожь безмолвного рыдания. А её слова, полные самопожертвования, будто раскалённым гвоздём прошли по душе. Она готова была сгнить в работном доме, лишь бы не навредить мне. Старая женщина, которая искренне восторгалась моему умению читать по слогам, которая тайком подсовывала мне пряники, когда мачеха сажала на строгую диету, только Ульяна была рядом после смерти матери, когда отец был вечно занят. «Всего лишь служанка». Для неё – я всё ещё тот маленький ребёнок, которого нужно оберегать. Даже ценой своей поломанной жизни.

Ярость, горячая и чистая, вскипела во мне снова, но осталась в узде. Я не отпустил её руки, а, наоборот, сжал сильнее, заставив встретиться со мной взглядом.

– Замолчи! – моё слово прозвучало как приказ. С ненавистью и шипением. – Замолчи, Ульяна. Никогда, слышишь, никогда так не говори! Ты не «всего лишь». И моё место здесь, в этом доме, не будет куплено ценой твоей свободы или жизни. Обещаю тебе. Я вытащу тебя отсюда. И на этом всё. Это не обещание. Это факт.

Она смотрела на меня, и слёзы, наконец, потекли по её морщинистым щекам. Но уже не от отчаяния. В её потухших глазах что-то дрогнуло – слабый, почти угасший огонёк доверия. Она ничего не сказала, просто медленно, с трудом, кивнула.

Я отпустил её руки и встал. Спина заныла от неудобной позы. Я не прежний Алексей, которого забота этой женщины раздражала. Ульяна стала для меня заменой матери. Как из этого мира, так и из прошлого. Она была частью моей семьи, несмотря на все местные глупые законы, где служанка – почти что вещь. Я всё ещё был человеком будущего, двадцать первого века. Настоящего цивилизованного мира, а не этой пародии на него. И таким намеревался оставаться до самого конца.

Кладовку я покинул в молчании. Агафья тут же заперла дверь на ключ, поклонилась и поспешила уйти. Но мой мыслительный процесс уже сделал нужные выводы.

– Стой, – мой голос звучал в приказном порядке. – Принеси ей самое тёплое одеяло и еды. Как давно она ела?

Женщина растерялась и что-то промямлила. Пришлось прикрикнуть на неё, чтобы она подчинилась и пообещала выполнить приказ. Также я распорядился устроить через час сбор слуг.

Мой путь лежал в соседнее помещение – там находилась комната слуг. Та самая, в которой с ещё девятью женщинами жила Ульяна. С двумя из них мне хотелось поговорить заранее, но увы, никого на месте не было, хотя уже было восемь вечера.

* * *

Я ожидал, что сбор состоится в трапезной – она была достаточно большой и просторной, чтобы вместить все два десятка человек обслуги. Но это оказалась служебная столовая. Где-то ещё была для охраны, состоявшей из дворян, но ее я ещё ни разу не посещал. Холодов и Льдистый жили в том крыле вместе с остальными.

Столовая показалась мне в тот вечер похожей на склеп. Душный воздух, запах хозяйственного мыла. Помещение находилось в центре строения и не имело окон. Места здесь было совсем мало, стол пришлось отодвинуть, чтобы все поместились. Как раз таки эта узкая полоска будто и отделяла меня, господина, от черни.

Казалось, я чувствовал кожей вибрации страха. Все эти люди смотрели куда угодно, только не на меня: на стол, на свои руки, на тонущий в тенях потолок. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. У меня даже уши немного закладывало.

Разумеется, все местные понимали, что грядёт разборка среди господ. И никто из них не желал оказаться между молотом и наковальней. А я, по сути, сейчас собирался кого-то в эту неудобную позицию вытянуть. Так что их страх и напряжение вполне понятны.

Я говорил спокойно, чётко, без угроз, но и без просьб. Мой голос был полон уверенности.

– Я, как и вы все, прекрасно знаю, что Ульяна невиновна. Кто-то подбросил эту брошь. Кто-то что-то видел, уверен. Мне нужна любая мелочь. Выходила ли Елизавета Андреевна из своих покоев поздно вечером? Слышали ли вы разговоры? Видели ли что-то необычное в коридорах или в общей комнате до того, как её обыскали? Что угодно, всё может оказаться полезным.

В ответ – потупленные взгляды, нервное похрустывание суставов, тихий вздох экономки Агафьи, которая сидела справа от меня, излучая неодобрение самой этой сходкой. Слева находился её супруг, Федя Игнатьич, дворецкий. Краем глаза я увидел, как он флегматично протирает своё пенсне.

Слуги боялись, это очевидно. Федя Игнатьич импонировал Лизке, а следом и его жена. Разумеется, формально служил он моему отцу, просто по факту отдавал предпочтение реальной хозяйке дома. Всё же именно она занималась обустройством и приёмом гостей, а вовсе не отец. У него свои дела.

Они не верили в мою способность что-то изменить. Потому что видели, как работает система: хозяйка слова не скажет просто так. И кто встанет на сторону старой служанки против госпожи дома? Это самоубийство. Молчание было их щитом.

Но я ждал. Десять секунд. Двадцать.

На самом деле, я прекрасно понимал, что никто прямо сейчас не выйдет. Я и не надеялся, что кто-то заговорит сразу. Моя речь была семенем. Пусть прорастает в тех, кто уже сомневается, но боится сделать первый шаг. Не просто так я выспрашивал у Ульяны обо всех. Некоторым нужен был толчок, только и всего.

Люди простые существа, особенно здесь, в самом низу социальной лестницы. Случайно обронённая фраза, похвала, интерес о здоровье детей. Небольшие карманные деньги за плёвую услугу. Получить симпатию просто, а с ней – какой-никакой кредит доверия.

– Разумеется, я отблагодарю каждого за помощь, оказанную Ульяне, – продолжал я. – Это в первую очередь вопрос чести и совести – говорить правду, помогать ближнему. И эти качества не должны оставаться незамеченными. Я понимаю, что вот так с ходу сложно что-то вспомнить, потому не буду давить на вас. Все ближайшие дни я буду дома, любой из вас сможет подойти ко мне и рассказать всё, что видел. А через два дня будет принято решение о судьбе Ульяны. Надеюсь, никто из вас не останется безучастным к судьбе своей коллеги. Благодарю за внимание, собрание окончено.

Я последний раз обвёл взглядом толпу, задержавшись на тех, на ком хотел. Затем развернулся и вышел, оставив за спиной гробовую тишину, которая тут же сменилась сдержанным, виноватым шепотом.

В комнату возвращался не спеша, прислушиваясь к окружению. Но время шло, а меня никто не догонял. Начало закрадываться подозрение в тщетности попытки. Всё же, я мнил себя неплохим психологом, но так ли это на самом деле? Так ли хорошо изучил этих людей?

Нужно расслабиться. У меня впереди два дня. У них ещё есть время принять решение. Даже если ничего не выйдет, я найду иной выход из ситуации. Уж в ком-ком, а в себе я не сомневался.

Я уже почти дошёл до двери, внутренне смирившись с более медленным течением событий, чем ожидал. Как вдруг услышал за спиной торопливые, крадущиеся шаги. Не одного человека, а сразу двоих. Обернулся, еле сдерживая улыбку – да, это были они. Катя и Анфиса, ровесницы – обеим около тридцати лет, а также лучшие подруги. Они работали в доме Стужевых уже больше десяти лет, застали мою мать в живых.

Им не нравилась Лиза – та любила пакостить прислуге, упиваясь своей властью и вседозволенностью. Она поделила людей на своих и чужих, кто льстиво кланяется ей и кто просто пытается выполнять свою работу. Ульяна говорила, что они из тех, кто хотел бы уйти, но случай не подворачивался. Всё же, условия для них в этом доме невыносимыми назвать нельзя. Да и привыкли уже к месту за столько лет, а каким будет следующий хозяин – неизвестно. Вдруг хуже?

– Господин… Алексей Платонович, – прошептала Катя, озираясь по сторонам, будто тени в коридоре могли их выдать. Анфиса крепко сжимала её за локоть и смотрела на меня неуверенно, кусая губы. – Можно… поговорить?

Я кивнул, молча отпер дверь в свою комнату и впустил их внутрь. Закрыл дверь, щёлкнул замком. Комната была в полумраке, я не стал зажигать большой свет, только настольную лампу, отбрасывающую узкий круг.

– Говорите, – приказал я, но смягчил интонацию. Они и так были на грани.

Женщины переглянулись. Заговорила Анфиса, её голос был хриплым от волнения:

– Мы… мы не могли при всех. Агафья… она глаз не спускала. И другие… испугаются.

– Мы уходим, – вдруг выпалила Катя, сжав кулаки. – Брат звал меня к себе, он хорошо устроился. Он из талантливых. Жить тут больше нестерпимо. Уж если под Ульяну, старую да честную, такую подлянку подвести могут… То нас запросто вовсе ни за что в работный дом могут отправить. Неизвестно, что Елизавете Андреевне захочется, если вдруг решит, что мы ей чем-то не угодили.

Она сделала паузу, переводя дух.

– Но уйти и молчать… Совесть заест. Мы видели.

– Что именно? – насторожился я.

– В то утро, перед тем как брошь «нашли», – начала Анфиса, понизив голос до шёпота. – Я несла бельё из оранжереи, проходила мимо нашей комнаты. Дверь была приоткрыта. И я видела… видела, как Агафья поправляла кровать Ульяны. А потом ушла, быстро так, оглядываясь. Что ей делать в общей комнате? У неё своя, личная есть, в которой они с мужем живут. Я тогда насторожилась. Не понимала, что происходит.

– А я, – подхватила Катя, – я из кухни шла, с пустым подносом. Видела, как она шла по коридору в сторону тех комнат. В руках у неё был… Ну, не то, чтобы свёрток, а платочек какой-то, в кулаке зажатый. И лицо… сосредоточенное такое, без выражения.

Они выдали это одним духом, словно боялись, что смелость их покинет. И добавили детали, которые не придумаешь: не абстрактное «видела её рядом», а конкретное – выходила из комнаты, что-то было в руках. Это уже не домыслы, а свидетельские показания. Пусть и косвенные.

Я смотрел на них, на их испуганные, но твёрдые лица.

– Вы готовы это повторить? Перед моим отцом? – спросил я тихо.

Они снова переглянулись. Потом, почти синхронно, кивнули.

– Только… Агафье не говорите, – прошептала Анфиса. – И Феде. Никому не говорите.

– Разумеется, – кивнул я. – Повторите, только через два дня. Вот вам, – я достал кошелёк и несколько купюр, протягивая им, – чтобы подготовиться к переезду. Только вы тоже аккуратно, чтобы никто ничего не заметил. Завтра, либо послезавтра – увольняйтесь. Но не забудьте сообщить свои контакты.

– Так мы это, – неуверенно сказала Катя, – бумажку дайте…

Анфиса забрала деньги и спрятала в кармане платья, а Катя продиктовала мне два номера телефона, которые я незамедлительно вбил в контакты. Для них эти устройства связи дорогая вещь, покупаются на года. Так что я не думал, что скинут их где-то или что цифры ненастоящие. Ведь потом всё равно смогу узнать у других, и тогда так просто не отделаются. Не то, чтобы я не доверял им, лишь понимал, что для них врать мне сейчас было бы верхом тупости.

Когда они ушли, крадучись, как тени, я остался стоять посреди комнаты. Злость давно ушла, сменившись другим чувством – острым, собранным, холодным расчётом. Теперь у меня было не просто убеждение, а настоящие козыри. Возможно, кто-то ещё подойдёт ко мне.

Игра только начиналась. Если Лизка думала, что так просто может вредить близким мне людям, то она сильно ошибалась. Благодаря отцу, у меня был доступ ко всем амбарным книгам, я давно заметил некоторые нерациональные траты. Мне так же не составит труда очернить уже её саму в глазах отца. Не хотелось доходить до этого, но без ответа я подобное не оставлю. Лиза первая решила играть грязно – получит аналогичный ответ.

На что она надеялась, что устроив среди недели диверсию, провернёт всё по-тихому? Что я не узнаю, не приду ночевать? Не рискну помочь служанке, посчитав это лишь мелочью и неудобством?

Я понимал, что разводиться отец не будет, да и не было у меня такой цели. Мне достаточно, если он, наконец, укажет ей её место. Такие как Лиза не терпят мягкость, принимая её за слабость. Только и нужно, что спустить её с небес на землю и дать понять, что любой поступок имеет последствия. Тем более, если идёшь против своих. Против тех, на чьей шее сидишь. Бесприданница, младшая в своей семье, она пришла в род Стужевых лишь благодаря своему ледяному дару. Если мне от моей матери достался особняк в Козлове, то у Лизы даже собственных счетов в банке не было.

Глава 12

Тренировочные залы были рассчитаны на группы по десять человек. После занятий здесь никого не было, лишь я один отрабатывал фехтовальные удары на манекене. Бой с реальным противником – это хорошо, но базовые стойки и связки тоже важно. Необходимо, чтобы тело повторяло их без усилий моментально, до того, как успеешь задуматься о подходящем элементе, а это долгий труд.

Меня отвлекли шаги, слишком решительные для случайного прохожего. Я обернулся. Это был Сергей Ростовский, третьекурсник, один из тех, кто назначил мне дуэль. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое старалось выглядеть суровым, но сейчас на нем читалась смесь злости и вымученной решимости. Он явно не хотел здесь быть.

Парень остановился в паре метров, словно боялся подойти ближе.

– Стужев. Надо поговорить, – его речь прозвучала грубо, с вызовом.

– Говори, – я повернулся к нему с улыбкой, положив «меч» на плечо, как какую-то палку.

Он помолчал, собираясь с мыслями, переступая с ноги на ногу.

– Насчет нашей дуэли. Есть… есть предложение.

Я молчал, давая шанс ему высказаться.

– Мы… То есть, я и кое-кто ещё… Мы готовы компенсировать тебе ставку. Все пятьдесят тысяч. Сразу. Наличными или переводом – как удобно. И… – он сглотнул, выдавливая из себя самое неприятное, – сверху ещё двадцать. В качестве благодарности за понимание.

Он выпалил это быстро, будто боялся, что передумает. Его гордость явно страдала – аристократ, пусть и не первого ряда, униженно предлагал откуп. Но в его глазах читался страх за себя, за свою репутацию. По движениям было понятно, что где-то в коридоре стоит страхующий от случайных свидетелей. И его речь отчасти предназначалась и для друга.

– Всё, что от тебя нужно, – продолжил Сергей, видя мое молчание, – официально заявить в Дуэльный комитет, что это ты отзываешь вызов. По… по состоянию здоровья, например. Или в связи с учебной нагрузкой. Любая причина сойдет.

Я посмотрел ему прямо в глаза и не смог сдержаться – тихий, искренний смех вырвался у меня. Не злобный, а скорее удивленный.

Ростовский нахмурился, его щёки покрылись густым румянцем.

– Ты чего? Это серьёзное предложение. Семьдесят тысяч – не шутки. Для любого аристократа значительная сумма. Кто откажется от таких карманных денег?

– Именно поэтому и смешно, – я отложил меч на стойку у стены и снова повернулся к нему. Руки сцепил за спиной и начал медленно приближаться. – Тебе, похоже, невдомёк, Ростовский. Мне нужны не деньги в этих дуэлях.

Парень начал понемногу пятиться.

– Как это не деньги? – он не понял. Его мир явно вращался вокруг финансовых возможностей, долгов, статусных покупок. – Это же целое состояние!

– Для кого-то – да, – согласился я. – Для меня же эти дуэли на деньги – всего лишь… развлечение, спорт. Мне нужны противники, разные и интересные. Кто меня искренне ненавидит и готов выложиться на максимум во время поединка.

Сергей замер, и злость в его глазах стала ледяной и острой. Я же начал обходить его по дуге.

– Ты… Ты просто зазнавшийся выскочка! Ты думаешь, ты непобедим? – прошипел он.

– Ты так и не понял? – усмехнулся я. – В этом вся суть. Найти того, кто сильнее, и победить. А если проиграю – это лишь заставит меня развиваться дальше и набирать мощь. Смекаешь? Я не отступлю. Сколько бы ты ни предлагал – сто тысяч, двести – ничего не изменится. Мне важнее испытать свои силы. А денег у меня и так предостаточно.

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Видно было, как в нем борется ярость, желание что-то крикнуть или даже броситься в драку, и остатки прагматизма, говорящие, что это бессмысленно.

– Хорошо, – выдохнул он, отступая на шаг. Его взгляд стал предсказуемо угрожающим. – Запомни сегодняшний день, Стужев. И свои слова. Ты о них пожалеешь. Не сегодня, так завтра. Однажды ты будешь мечтать о такой возможности – просто взять деньги и отступить. Но её уже не будет.

Он резко развернулся и зашагал прочь. Глупец, он так и не понял, что это мне и нужно. Гнев других делает меня лишь сильнее.

* * *

Подошло время судилища. Это был не кабинет отца, а домашняя библиотека. Платон Борисович сидел за массивным дубовым столом, его лицо было словно высечено из гранита – ни тени эмоций. Как ожидаемо. Весь грозный из себя. Ещё бы это хоть что-то значило на самом деле. Кроме отрепетированного годами сурового образа и ауры высшего магистра в нём не было ничего.

Справа от него, словно поверенная, сидела Лиза. Её облик так и кричал: «я требую ответа!». Сама оскорблённая невинность и холодная уверенность в собственной правоте.

Я находился слева, у окна, спиной к свету, наблюдая.

Ощущая себя явно не в своей тарелке, в стороне стояли линейкой четыре служанки. Старшая экономка, горничная Лизы и ещё две девушки в обычной одежде, не форме слуг.

Ульяну привёл дворецкий и оставил стоять посреди комнаты. Сам он занял позицию возле двери.

Согнув спину, обвиняемая казалась совсем маленькой. За два дня она заметно схуднула, но тёмное платье топорщилось на ней, придавая вид угловатой тумбочки. Да, она далеко не красавица, но мне дороже многих. От её обречённого вида сердце сжалось в тиски.

– Платон, я просто не могу прийти в себя, – начала Лиза, её голос был шёлковым, дрожащим от якобы подавленных чувств. – После всех этих лет доверия… Моя брошь, твой подарок… Федя Игнатьевич нашёл у неё, под матрасом.

Секундная тишина, отец посмотрел на стоящего у двери дворецкого.

– Всё как и сказала госпожа Елизавета Андреевна, – подтвердил Федя.

Вновь непродолжительная тишина. Ульяна вздрогнула.

– Я не брала, господин, – тихо, но чётко прозвучал голос обвиняемой. Она бросила уверенный, но быстрый взгляд на главу дома. – Никогда в жизни чужого не брала.

После этих слов будто сдулась и вновь опустила глаза в пол.

– Комната общая, не запирается, – сказал я, выждав короткую паузу. – Подложить мог кто угодно и когда угодно.

– Подложить? – Лиза изогнула бровь. – И кто же, интересно? Кому ещё могла быть нужна эта дорогая безделушка? Ты намекаешь на кого-то из недавно нанятых слуг? Слышала, несколько уволились на следующий день, но мы пока задержали их выплату.

Намекает, что имеет давление на моих потенциальных свидетельниц? Пусть заблуждается и дальше.

– Утверждения – не доказательства, – сказал я спокойно. – Есть свидетельские показания. Мы ведь для этого собрались здесь? Узнать правду.

Лиза замерла на долю секунды, но её улыбка не дрогнула.

– Показания? Чьи? Твоих подкупленных прихвостней, Алексей?

Я проигнорировал её и посмотрел на Платона Борисовича.

– Отец, разреши.

Тот медленно кивнул, один раз. Его взгляд был непроницаем.

Я посмотрел на Катю и указал ей рукой пройти вперёд. Что она и сделала, встав рядом с Ульяной.

– Катя, ты ведь понимаешь, что ещё официально находишься на службе у Платона Борисовича? – она кивнула, нервничая. – И ты должна поклясться, что не соврёшь своему прямому работодателю.

Сбивчиво, дрожащим голосом она поклялась, а затем рассказала всё, что видела. Затем выступила Анфиса, так же поклявшись в том, что говорит правду. Одна сообщила, что встретила Агафью с платком в руке в коридоре, а другая, что видела, как та кровать Ульяны поправляла.

Когда они закончили, я махнул рукой:

– Прошу, выходи вперёд, Агафья. Уверен, ты хочешь высказаться по данному поводу и прояснить это недоразумение.

Агафья вышла важно, с достоинством, поправляя отглаженный передник. Она посмотрела внезапно не на Платона, а на Лизку:

– Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, перед лицом нанявшего меня господина Платона Борисовича, – ее голос звенел фальшивой гордостью.

Она начала рассказывать отработанную историю: о том, как с самого утра занималась инвентаризацией в кладовой, как отчитывала дворника Мишку за неубранную листву на центральной аллее и уж никак не могла оказаться в общей комнате в то время.

– Да и с чего бы, Платон Борисович? – она, наконец, повернулась к хозяину. – У меня своя комната. Какое мне дело до постелей других слуг?

Именно тут я, до сих пор молча наблюдавший, мягко, почти вежливо, вклинился:

– Вопрос, Агафья. Почему, давая показания, ты всё время смотришь и обращаешься к Елизавете Андреевне? Ты служишь ей или моему отцу? Перед кем должна отчитываться?

Это был точный, холодный укол. Агафья замерла, растерянность мелькнула в ее глазах. Она резко повернулась к Платону Борисовичу.

– Я… я просто… – и она начала ту же историю сначала, но уже сбивчиво, таращась в суровое лицо господина, а оно умело вселять дрожь. Особенно если лгать. Её уверенность куда-то испарилась, голос стал ниже, в конце фраз появилась предательская дрожь.

– Своя комната, говоришь, – продолжил я, будто размышляя вслух. – Интересно. Насколько я помню наше типовое приложение к договору слуг, сначала все живут в общей комнате, затем отработавшие год – в комнате по двое, больше пяти лет – получают отдельное помещение. Так ведь?

Агафья нахмурилась, но подтвердила мои слова.

– Странно, – удивленно покачал я головой. – Ульяна служит четверть века. Катя и Анфиса – по одиннадцать лет. Почему же они до сих пор в общей? Это что, особая привилегия? Или, может, способ показать, кто здесь действительно дорог, а кто – на бесправном положении? – я махнул рукой. – Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся к делу. Агафья, что же ты делала в общей комнате слуг в то утро? Может, тебя кто-то… попросил туда зайти?

Слова повисли в воздухе. Агафья, зажатая в тиски волнения и страха, на секунду потеряла бдительность.

– Всё так, госпожа Елизавета… – она выпалила и тут же осеклась, широко раскрыв глаза, полные ужаса. Рот остался приоткрытым.

– Что «госпожа Елизавета»? – мягко, но уверенно улыбался я. – Попросила тебя зайти? Зачем?

Агафья стояла, как статуя, только губы ее слегка вздрагивали. Она не могла выдавить ни звука.

– Алексей! – вспыхнула Елизавета, вскакивая с места. – Ты специально запугиваешь и путаешь служанку! Это низко! Если уж нужны показания, пусть Галя, моя личная горничная, скажет! Она не первый раз отпрашивалась у меня на выходной, и всегда на замену приходила Улька! Интересно, почему?

– Галя, – Платон Борисович произнес это слово тихо, но так, что девушка вздрогнула. – Смотри на меня. Говори.

Галя шагнула вперёд и попыталась встретиться с взглядом хозяина и не смогла. Она открыла рот, но издала лишь беззвучный шепот, будто язык ее онемел от страха. Она беспомощно замотала головой.

– Вижу, свидетели со стороны Елизаветы Андреевны как-то теряются, – констатировал я. – Тогда, может, позовём того самого дворника Мишку? Подтвердить твое алиби насчет листвы?

Мишку, рослого парня, в библиотеку позвал дворецкий. Все слуги сейчас находились за дверью. Я настоял на такой мере, охранял их Василий. Миша поклялся говорить правду, честно глядя в лицо Платону Борисовичу.