Текст книги "Хейтер из рода Стужевых. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Зигмунд Крафт

Соавторы: Тимур Машуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Аня смутилась ещё больше.

– Да, это… да. Не идёт совсем. То щит падает, то руки не слушаются, – виновато сказала она.

– У меня в прошлом семестре была та же беда, – солгал он во благо. На самом деле, с базовыми связками у него проблем не было никогда. Даже до встречи с Алексеем. – Но мне помог один приём. Если хочешь, могу показать. Безвозмездно, – поспешно добавил он, видя, как её глаза округлились. – Мне самому будет полезно повторить. Тренироваться в одиночку скучно.

Он сказал это как оправдание для себя. Это был единственный разумный предлог, шанс стать к понравившейся девушке немного ближе. Потому что он не умел ухаживать красиво, не обладал харизмой и обаянием Алексея, из-за которого к тому липли женщины. Да и помочь хотелось искренне.

Анна смотрела на него с недоверием, смешанным с надеждой. Бесплатный репетитор из сильных студентов – это было неслыханной удачей. Особенно для неё.

– Ты… серьёзно? Но где? В академии…

Она запнулась, краснея. Ведь она как обуза для дворянина. Кто он и кто она. Конечно, он не захочет с ней видеться при всех своих друзьях.

– В спортивном комплексе на Алексинской, – тут же нашёлся Василий. – Там есть закрытые залы для индивидуальных тренировок. Я могу арендовать. Сегодня вечером, после семи тебе будет удобно?

Она молчала, обдумывая. Он видел, как в её голове взвешиваются риски и возможности. Наконец, Аня кивнула, коротко и решительно.

– Хорошо. Я приду. Спасибо. И… за конфеты тоже.

Она повернулась и почти бегом заспешила прочь, крепко прижимая к груди его подарок. Как хорошо, что он догадался положить такой дорогой шоколад в бумажный непрозрачный пакет! Аня явно не хотела привлекать внимание соседей.

Василий смотрел ей вслед, и в его груди бушевали противоречивые чувства. Лёгкая, почти мальчишеская эйфория от того, что он наконец заговорил с ней, что она согласилась, что вечером они увидятся. И тяжёлый, холодный камень на дне души.

Проблемы были, и серьёзные. Наверняка она согласилась из-за того, что он дворянин, а не потому что ей понравился. Потому что у него есть деньги на вот такие подарки. Но в это не хотелось верить. Аня выглядела простой и честной.

А ещё… Он втягивает её в свой круг общения. А там есть его друг и господин Стужев Алексей, который как магнит для неприятностей. И над ними уже сгущались тучи. Хомутов наверняка после проигрыша в дуэли будет всеми силами пытаться насолить Алексею. А Вася тут слабое звено. Если в Тамбове его ничто не связывало, то здесь…

Если враги узнают, что Мельникова для него не просто однокурсница… Она станет мишенью. Живой, хрупкой мишенью в их грязной войне. И неизвестно, какие масштабы примет всё это. После Тамбова и хитросплетений интриг в той академии, он не сомневался, что и здесь всё будет непросто.

Льдистый шёл обратно к дому с тяжёлым пакетом, и радость от предстоящей встречи смешивалась с горечью раздумий. Он сделал шаг к тому, о чём долго мечтал украдкой. И как бы этот шаг, возможно, не поставил под удар того, кто ему уже был дорог.

Он не хотел становиться обузой для друга, тем более из-за девушки. Но в то же время он видел, как другие встречаются с противоположным полом, и ощущал себя ущербным. Ему также хотелось романтических отношений с девушками. Быть как все. И пусть это лишь юношеские гормоны, выпускать через агрессию на тренировках свою неудовлетворённость он устал.

Будущее висело перед ним неопределённой, зыбкой дымкой. Но в то же время Вася понимал, что хочет вновь увидеться с этой девушкой вечером. Потом желательно тоже, и не просто на занятиях в академии. А проблемы… Что ж, будет решать их по мере поступления. Может… Существует же вероятность, что гром над Тульской академией не разразится?

Глава 3

Я сидел в архивной комнате, передо мной были разложены страницы дневника моего прадеда по материнской линии – Андрея Ивановича Жарова. Это последнее, что я прочёл из той коробки.

Увы и ах, мне не удалось найти и намёка на то, что дар его являлся каким-то необычным. Как раз наоборот, он гладко шёл по обучению, которому в дневниках внимания уделялось меньше, чем любовным победам и тому, как он раскатал очередного надуманного врага. Дед любил всем и каждому доказывать свою правоту, а основа для этого, как правило, – дуэль.

Оказалось, отец не просто так презирал деда Андрея, видя в нём позёра и пустозвона. И был прав, по сути. Среднего уровня маг огня с раздутым самомнением.

Я много прочитал и о своем отце, Платоне. Для прадеда Андрея он был, в первую очередь, разочарованием: тот хотел видеть во внуке продолжателя – мага огня. Но не вышло. Зато прадед обожал свою дочь, мою бабушку. Её побег к «недостойному» Стужеву Борису (моему деду), простому «провинциальному барону», стал для графа Жарова ударом. «Как она могла⁈» – строчка за строчкой повторялось в его записях. Ведь они – графский род из Подмосковья, могла бы найти себе кого и подостойнее.

Но, несмотря на обиду, связь он не прерывал, в отличие от остальных членов рода Жаровых. И как минимум раз в год наведывался в гости на недельку. Его не выгоняли, хоть он и был вечно брюзжащим вредным стариком. Думаю, именно здесь, в доме дочери, которую он так и не смог перестать любить, прадед позволял себе быть уязвимым – и записывал свои настоящие мысли, без графского лоска. Которые, возможно, ему было бы неуместно показывать другим членам рода. Так они и оказались здесь.

И всё же, я не зря потратил своё время. В записях было много подсказок для меня по магии огня, которые сам дед считал мелочами, совсем не тайнами, и делился мыслями о них.

Также было в них кое-что ещё. Его восторг по поводу того, как он прорвался на уровень подмастерья в двадцать пять лет: «…прорыв через „пепельный барьер“ лежит не в усилении пламени, а в его полном отрицании. Мгновенное сжатие, коллапс сердечника со скоростью мысли. Превращение активного горения в потенциал абсолютного нуля, и лишь затем – контролируемый взрыв НОВОГО качества. Ключ – не мощь, а переворот. Инверсия. Смерть стихии как условие её возрождения на уровень выше…»

Отчасти похоже на бред, если смотреть без контекста. Но я прочёл все дневники и привык к своеобразной манере дедушки выражаться. Это были его прямые мысли о том, что с ним реально произошло. И что это отличалось от того, к чему его готовили в роду.

Суть не в том, чтобы жечь сильнее, а в том, чтобы на миг перестать жечь совсем, когда этот пик будет достигнут. Схлопнуть всё в точку. Создать внутри себя вакуум, абсолютный холод, и уже из этой пустоты родить пламя иного порядка. Пламя дара не само преобразуется во что-то новое, а будто перерождается. Сердечником же он называл свой дар, как я свой – свечой. Что значит для свечи «схлопнуться в точку»? Не потухнуть, а… вобрать в себя всё пламя, весь свет, стать раскалённой точкой фитиля перед тем, как вспыхнуть с новой силой?

Звучало жутко. И до боли знакомо. Ведь я уже почти терял так дар, когда он чуть было не потух. Это случилось во время первого поединка с Марией. Интересно, а я, случайно, тогда не поднялся на первую звезду неофита? Ведь звучало довольно похоже. Тогда же я ощутил свой источник впервые, когда дед с первого дня пробуждения дара ощущал его.

Что ж, никто не пройдёт этот путь за меня. Я рождён в роду магов льда, у нас нет таких специфичных знаний, потому Марии проще стать сильнее. Но в итоге сильнее стал я.

Надо бы попросить у отца доступ и сравнить с прорывом для мага стужи, вдруг будут состыковки? А ещё у деда был список нужных препаратов, он мне тоже пригодится.

* * *

Воскресный ужин был на удивление тихим, церемонным и вместе с тем невыносимо скучным. Стол ломился от ресторанных изысков, которые приготовил наш Егор с помощью Настасьи. Но аппетита прибавляло не это, а гнев мачехи. Она бросала на меня холодные взгляды весь ужин и явно злилась, что я ощущаю себя свободно. Что сижу с гордо поднятой головой, ем с удовольствием и не испытываю страха или стыда перед ней. И не стесняюсь смотреть на неё. Помнится, прежде она запрещала разглядывать себя, причём одевалась-то всегда вызывающе, подчёркивая свою женственность.

На самом деле меня душила атмосфера, царившая дома. Если бы мой дар не питался от чужого гнева, я бы и правда ощущал себя подавленным. Возможно, желание жить в общежитии было поспешным? Мария вот дома находилась и туда не заселилась, хотя койко-место ей выделили, ведь иногда занятия затягивались допоздна.

Тишину, нарушаемую только звоном приборов, первым разбил мелодичный, заботливо-тревожный голос Елизаветы.

– Алексей, милый, я всё не могу перестать волноваться, – начала она, откладывая вилку. Её глаза, полные холода, были прикованы ко мне. – Эти твои дуэли… С третьекурсником! Да ещё и не с одним, как я слышала. Это же безрассудство. Здоровье ведь может и пошатнуться, это не обычная драка. Так рисковать в магическом бое с артефактами…

Она сделала паузу, сокрушительно вздохнув и покачав головой. А взгляд украдкой метнулся к главе рода. Она явно давала возможность словам просочиться в сознание Платона, который методично и безразлично уничтожал порцию жаркого, уткнувшись взглядом в тарелку, будто там были написаны мировые тайны.

– И не только здоровье, – продолжила Елизавета, так и не дождавшись реакции мужа и слегка понизив голос, придавая ему оттенок конфиденциальности. – Репутация рода – вещь хрупкая. Особенно в такое время. Скоро перераспределение квот на госзаказы, нашему роду нельзя проявлять слабость. Поражение в публичном поединке… Это отметина не только на человеке, но и на фамилии. Платон, ты же понимаешь, о чём я?

Она бросила взволнованный взгляд на отца, пытаясь втянуть его в свою игру. Но Платон Борисович лишь поднял глаза от тарелки, медленно прожевал, кивнул неопределённо и снова углубился в изучение кулинарного шедевра. Банальное «да, дорогая». Не более. На его каменном, отрешённом лице не дрогнул ни один мускул.

Я сдержал улыбку. Просто отец знает мой реальный ранг, как и то, что я прошёл летом жёсткий курс бойца Разлома. Ему попросту не о чем волноваться, вот и молчит, отгородившись от жениных интриг стеной из жаркого и собственного спокойствия.

Мачеха, не получив поддержки, плавно перевела фокус.

– Мария, дорогая, ты же тоже переживаешь за братца? В академии ходят разговоры… Наверное, тебе неловко от всех этих пересудов?

Сестра, сидевшая напротив меня, вздрогнула, будто её укололи булавкой. Она замерла, так и не насадив кусочек мяса на вилку, не поднимая глаз. Я видел, как её пальцы сжали ручку прибора до белизны.

Ей отчаянно хотелось, чтобы я проиграл. Но где-то в глубине, сквозь наносную ненависть, пробивался холодный рассудок: она видела, как я изменился. И её победил, и Рожинова. И на десятках других дуэлей. Проигрыш для неё уже не так очевиден, как для матери.

– А? Что? Прости, мама, я задумалась. Очень вкусное жаркое, – выдавила она наконец, избегая взгляда и матери, и моего.

На прекрасном лице Елизаветы мелькнуло мгновенное разочарование, сменившееся ледяной, осуждающей вежливостью. Её дочь подвела, не стала союзником. Она снова осталась одна на поле боя, который сама же и развязала.

Мне стало почти жаль её. Почти.

Я отпил воды, поставил бокал со звонким стуком, который заставил всех на секунду встрепенуться.

– Дорогая Елизавета Андреевна, – начал я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой натянутой тишине. – Искренне тронут вашей заботой. Но не стоит так тревожиться. Со здоровьем у меня всё в полном порядке, и, уверяю вас, так и останется. Что же касается чести рода Стужевых… – я позволил себе лёгкую, уверенную улыбку, которая, как я знал, раздражала её больше прямых слов. – Я считаю своим долгом её приумножить, а не запятнать. Беспокойство ваше хотя и мило, но совершенно излишне. Я знаю, что делаю.

Она замерла. Её глаза, такие тёплые мгновение назад, стали острыми и холодными, как осколки льда. В них читалось чистейшее раздражение от того, что её тонкие намёки разбились о каменную стену моей уверенности. Что отец проигнорировал её выпад, а дочь струсила. Что её попытка исподволь очернить меня, выставить безрассудным юнцом, потерпела крах. А гнев её лился в меня ровным тёплым потоком, затмевая Марию.

– Ну, раз ты так уверен… – произнесла она, и в её голосе впервые за вечер появилась тонкая металлическая нотка. – Конечно, мы все будем за тебя болеть.

«Конечно, – мысленно повторил я, вставая из-за стола. – Будете. Каждый по-своему».

Я попрощался, кивнув отцу, который, наконец, оторвался от еды и ответил мне коротким, но поддерживающим взглядом. В нём не было ни тревоги, ни одобрения, а лишь знание. Этого для меня более чем достаточно.

Выходя в прихожую, я слышал за своей спиной звенящую тишину и тихую просьбу к Петру есть аккуратнее. Катя, как всегда, существовала в своем мире и не замечала подводных течений за столом. Её волновал лишь её сын. У меня всё больше складывалось ощущение, что она в этом доме – предмет мебели, а не живой человек.

Дорога до общежития обещала быть приятной от распирающей меня энергии. Прохладный вечерний воздух был куда слаще любого десерта с того стола, который хотелось кинуть в лицо этой курицы Лизки. Возомнила из себя невесть что, хозяйкой дома и положения. Разумеется, она будет ещё неоднократно пытаться очернить меня в глазах отца, чтобы выдвинуть на первый план своего сына. Но на что она надеется? Ему ещё шесть лет до пробуждения дара.

Вася уже дожидался меня у главных ворот и помахал рукой с улыбкой на лице. Он, кстати, стал в последнее время более раскованным. Видимо, зря я боялся, что новая обстановка тяжелее отразится на нём. Ещё ведь и разлука с любимой бабушкой. Но, к моей радости, то были пустые опасения.

* * *

После фехтования и душа я направился в академический корпус, спеша на очередное занятие. Мы с Васей заселились вместе, как было в Тамбове, но сегодня он ушёл раньше.

Мысли мои витали вокруг завтрашней практики по стабилизации многослойных барьеров – тема капризная, требующая идеальной концентрации.

Впереди было нечто вроде ниши сбоку, там располагались скамьи. По моим наблюдениям, там любили собираться девушки большими компаниями на переменах. Вот и сейчас я услышал голоса до того, как поравнялся с ними и смог увидеть сплетниц.

До моих ушей донёсся громкий шёпот, в котором явственно прозвучало: «…Стужева». Я замер, прислушиваясь. Если поливают мою фамилию грязью, это повод для вызова на дуэль, либо требования компенсации. Рубль копейку бережёт, как говорится.

Три девушки третьекурсницы активно что-то обсуждали, даже не услышав мои шаги. Одна, с взволнованно блестящими глазами, тараторила, чуть ли не на ухо подружкам, но достаточно громко, чтобы я также мог услышать каждое слово:

– … клянусь, она сама мне говорила! Видела своими глазами! Сегодня утром, в старом крыле, у библиотеки. Виктор и Мария, которая именно Стужева, наша, баронесса! С кафедры стихии льда. Целовались. Взасос, представляешь?

Две другие фыркали, не веря.

– Да брось, Анечка, – сказала брюнетка с едким смешком. – Хомутов? Со Стужевой? Он её, кажется, еще год назад бросил. Он же меняет девушек, как перчатки. С самого первого курса. И никогда не возвращается. Наши все уже его знают, только наивные младшие могут ему верить. И чтобы он внезапно с одной из бывших снова замутил? Не верю!

– Может, она сама напросилась? – язвительно добавила третья. – Все же знают, как она за ним по пятам ходила, в рот заглядывала, как он красиво ей пел глупости. Бедная баронесса, совсем опозорилась тогда. Зачем ему это снова?

Во мне что-то холодно щёлкнуло. Осознание смысла слов накрыло волной ледяной, тихой ярости. Не за честь семьи как таковой, я не уделял ей столько внимания, как привыкли в этом мире. Мне было обидно за Марию, за её глупость, за ее вечное, жалкое падение в одну и ту же яму. Я просто видел очередную жертву – и это раздражало куда больше. Вот что у этих женщин в голове вообще⁈

Я шагнул из-за угла, и моя тень упала на них. Девушки вздрогнули, как стайка испуганных воробьев. Та, что сплетничала – Анечка – увидела моё лицо и побледнела, сразу поняв, что я все слышал. Брюнетка, та, что говорила про «опозорилась», ахнула и встала со скамейки, отойдя чуть в сторону. Возможно, хотела сбежать, но в итоге решила не бросать подруг в беде.

– Кто, где, когда и с кем видел мою сестру? – холодно сказал я. – Мне нужно всё знать наверняка.

Девушки сориентировались через пару секунд, Анечка так же поднялась со скамьи, делая вид, что меня здесь нет.

– Пойдёмте, девочки, нам пора.

Я не стал тратить время на погоню. Моя рука, будто сама собой, схватила запястье «свидетельницы», Анечки. Хватка была железной, не оставляющей сомнений в намерениях.

– Правда? – мой голос сочился сарказмом. – Тогда лучше поскорее ответить на мои вопросы, чтобы точно никуда не опоздать.

– От… отпусти! – вырвалось у нее, в голосе прозвучал визгливый испуг. – Ты не имеешь права! Я тоже баронесса, Волынская! Я тебе не какая-то дворянка или простолюдинка, понял?

Мне даже смешно стало. О, ужас, баронесса! Как будто это меняет суть того, что она – сплетница с длинным языком. Тут титул значения не имеет, все мы, люди, одинаковы.

Она попыталась вырваться, но я лишь сильнее сжал ее руку. Не больно, но так, чтобы она поняла: пока я не получу ответа, никуда она не денется.

– Это моя сестра, – произнес я, глядя ей прямо в глаза. – Мне важно знать правду. Ты сама видела?

Ее напускная гордость дрогнула. Она метнула панический взгляд на подруг, но те отводили глаза, одна уже медленно пятилась к выходу из ниши. Баронесса осталась одна, по сути, никто из подружек не спешил ей на выручку.

Девушка нервно сглотнула, и ее плечи обмякли.

– Нет… не я, – прошептала она, наконец, опустив глаза. – Это… знакомая моей кузины видела. Но она клялась, что это правда! Честное слово!

Я выдохнул смешок.

– Конечно, правда. Как и то, что ты только что «сама видела» и «тебе сама говорила». Очень убедительно, баронесса Волынская.

Покачав головой, я разжал пальцы. Она тут же отдернула руку, как от огня, и прижала ее к груди, на лице – смесь страха, унижения и зарождающегося гнева, который я так же ощутил.

– Как ты смеешь! – выдохнула она, но уже без прежней силы, голос дрожал.

Я не стал ничего отвечать. Просто развернулся и пошел прочь, оставив их в коридоре. Возмущения за спиной поглотил звонок на пару.

В моей голове стучало только одно: «Целовались. У библиотеки. Сегодня утром».

Значит, после всего, что произошло с Хомутовым, после всех его низких поступков и обмана, после всех запретов, она снова его простила и подпустила к себе.

Я стиснул зубы до хруста. Её инфантилизм был предсказуем и оттого раздражал вдвойне. Но он… Он что, всерьёз решил, что его безнаказанность распространяется и на мою семью? После той истории? Либо его самоуверенность достигла точки кипения, либо он задумал какую-то грязную игру. Неважно. В любом случае, он совершил последнюю ошибку. Что ж, раз у него атрофировался инстинкт самосохранения, его придется стимулировать. Больно.

Перед взглядом встала наглая, самоуверенная рожа Виктора. Осталось два дня, и я сотру ухмылку с его лица. Покажу, что его уверенность, будто ему всё дозволено, не стоит и ломаного гроша. Вздумал, что может плевать на нашу семью, на нашу репутацию, на чувства моей сестры? Просто чтобы потешить свое уязвленное эго? Что не смог поиметь баронессу на спор? Вот ведь мелочный ублюдок, вцепился, как пиявка, и всё на что-то надеется!

Сплетни, скорее всего, правда. Или полуправда, слегка приукрашенная. Но дыма без огня… Да и зная Марию, я вполне мог поверить, что она могла его простить, ведь такое было уже однажды. Да и я заметил, как она изменилась, вернувшись под влияние матери. И опять всё по-старому.

Я вошёл в аудиторию, извинившись за опоздание. Препод кивнул, и я занял своё место. Вася сразу же заметил моё состояние.

– Что случилось? – шепнул он, сведя брови и озабоченно смотря на меня.

Я отмахнулся от него – потом.

Нужно встретиться с Марией и поговорить. Она обязательно расколется под моим напором. Уверен, что достаточно хорошо её знаю для этого. Какая там у неё следующая пара?

Глава 4

На следующей же перемене, перед последней парой на сегодня, я поспешил к аудитории Марии. Сразу же после она, скорее всего, отправилась бы домой, а у меня было слишком много своих дел, чтобы бегать и искать ее.

Дверь в аудиторию оказалась открыта нараспашку. Внутри было шумно, ребята кучковались по своим группам общения, была таковая и у Марии. Она с улыбкой слушала, как её подруга что-то рассказывает. Я тут же направился к ней, ловя на себе косые взгляды.

Хомутов учился на факультете света. Там собиралось всё, что связано с освещением. Как например, те же иллюзии и тени. Вообще, каждый факультет не включал лишь чистых представителей своих стихий, здесь могли быть разные околостихийники. Как и наш род, который управлял стужей, если быть точным.

Но это ледяная магия и факультет льда. Потому Виктора здесь не было и быть не могло. Да и учился он на магистратуре уже, четвёртый курс.

Первой меня заметила подруга сестры и толкнула Марию в плечо. Та тут же изобразила пренебрежение.

– Выйдем, – мой голос прозвучал довольно властно, будто приказ. – Нам нужно поговорить.

Она сверлила меня ненавидящим взглядом, заодно заправляя энергией.

– Я занята. Поговорим позже, – попыталась она пренебрежительно отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

– Уверена, что хочешь, чтобы я говорил при всех? – усмехнулся я.

Этого ожидаемо хватило. Она видела мой взгляд и поняла, что мусор из избы точно не стоило выносить. Ну, хоть какая-то часть ума при ней осталась.

Мария надулась, будто капризный ребёнок, и что-то буркнула подружке. Затем, высоко держа голову, направилась к выходу, демонстративно не глядя на меня. Тоже мне, королева доморощенная.

Я шагнул назад, пропуская её, и двинулся следом, чувствуя на спине десятки любопытных взглядов.

Направляясь сюда, уже приметил, где есть возможность переговорить. Выбрал боковую лестницу. Здесь было шумно от шагов и голосов студентов, заполнивших коридоры на перемене. Эхо гулко разносилось под сводами, но в самой нише, за массивными каменными опорами, можно было говорить, не боясь быть услышанным, если опустить голос до шёпота. Наши слова тонули в общем гуле.

– Что тебе надо? – выпалила она, едва мы оказались в тупике. Её поза была агрессивной: скрещенные на груди руки, взгляд, упёршийся куда-то мимо моего плеча.

– Я всё знаю о Хомутове, – сказал я прямо, без предисловий. – О том, что было сегодня утром.

Она дрогнула, но тут же фыркнула.

– О чём ты? Я не понимаю.

Но её голос сдал. Он звучал неуверенно, фальшиво. И глаза метались, не находя точки, за которую можно было бы зацепиться. Да уж, при любом нажатии сестра не могла врать нормально. Уж что-что, а этот навык у неё был совершенно не развит.

– Всё лето ты с ним виделась, – не вопрос, а констатация факта. Мой голос был наполнен уверенностью в собственной правоте. – Вопреки прямому запрету отца. Так ведь?

Теперь она вспыхнула по-настоящему, одарив меня энергией.

– Это не твоё дело, Алексей! Моя личная жизнь тебя не касается! Или ты побежишь, как последняя крыса, докладывать папеньке? – Мария вложила в эти слова максимум презрения.

Она пыталась взять меня на понт, и это было так предсказуемо и жалко.

– Крыса здесь ты, Маша, – мой голос стал тише и от этого, кажется, только острее. – После всего, что этот ублюдок пытался сделать с тобой… Ты продолжаешь цепляться за него. Скажи честно, ты ещё девочка? Или уже отдалась своему графу?

Я специально вёл себя жёстко, и это сработало. С её лица слетела вся маска. Остались только стыд, унижение и ярость. Со сдавленным, почти животным рычанием она бросилась на меня, забыв о всяком приличии, замахнувшись для удара.

Но я был готов. Поймал её запястье на лету, развернул, ловко скрутил руки за спиной и прижал к себе, лишив движения. Мария вырывалась, сопя, но была слабее. Она или намеренно не использовала магию, все-таки чувствуя границы, либо, что более вероятно, была слишком взволнована для этого и растеряна.

– Конечно, – прошептал я ей почти на ухо, пока она тщетно пыталась вывернуться. – Ты ещё девочка. Иначе бы он уже потерял к тебе интерес и оттолкнул. Значит, дело не в тебе. Неужели он так зол на меня, что ты отошла для него на второй план? И всё, что он теперь готов делать – это мстить мне? Как, например, через это дуэльное приглашение?

Она замерла в моих руках. Её дыхание, прерывистое и частое, было мне ответом. Она не могла выговорить ни слова, потому что я попал прямо в яблочко. Я медленно разжал хватку и отпустил её.

Мария отпрыгнула, как ошпаренная, поправила скомканный пиджак, её глаза блестели от слёз злости и осознания того, что её прочитали как открытую книгу. Но попытку нападения уже не повторяла.

Я тихо рассмеялся. Сухо и без веселья.

– Угадал ведь?

– Ни… ничего подобного! – выдохнула она, но это была уже просто последняя, жалкая попытка сохранить лицо.

– Хотя бы себе не ври, сестрёнка, – сказал я уже почти устало. – И объясни мне тогда. Зачем? Зачем ты так липнешь к этому бабнику? Разве не ты с детства мечтала, что станешь главной наследницей рода Стужевых? Что будешь управлять имениями, заводами и делами? Разве не логичнее направить все силы, чтобы доказать отцу, что ты этого достойна? А ты, вместо этого… что делаешь? Идёшь наперекор его воле, позоришься с первым обратившим на тебя внимание графом с сомнительной репутацией. Зачем? В тщетной попытке выскочить замуж и сбежать из семьи⁈ И тебя даже не смущает, что будешь ты у него не первой женой, а второй? Или третьей? Куда делись твои амбиции во всём быть первой? Быть главной?

Каждое моё слово било прямо в цель. Она слушала, и её высоко поднятый подбородок постепенно опускался. Взгляд, полный ярости, сменился другим – растерянным, пристыженным. Сестра смотрела куда-то в каменную плитку под ногами, губы её дрожали. Она не нашла, что ответить, потому что нечего было отвечать.

Я выдержал паузу, давая ей проглотить эту горечь. Потом развернулся и пошёл прочь, оставив её одну под лестницей, в шуме чужих голосов и шагов, которые теперь звучали для неё, наверное, как насмешка.

В произошедшем не было победы. Я ощущал только тяжёлую, холодную усталость и уверенность в одном: дуэль с Хомутовым теперь была не просто развлечением или очередным вызовом. Этот ублюдок наверняка имеет на меня зуб после Козлова, куда приехал по делам рода. Иначе как бы он мог легально уехать так надолго в другую губернию? А вернулся ни с чем – по сути, с позором.

* * *

Интерлюдия

Личные покои Елизаветы Стужевой были её неприкосновенным королевством. Здесь пахло не домашним уютом, а дорогим французским парфюмом, воском для полировки красного дерева и сухим ароматом запертых в витринах фарфоровых безделушек. Зеркала в золочёных рамах отражали не лица, а статус. Даже мягкий свет хрустальных бра был выверен до градуса – льстивый, но не тёплый.

На софе цвета увядшей розы, обитой бархатом, сидела Мария, съёжившись, словно пытаясь стать меньше. Следы слёз высохли на её щеках, оставив лёгкую стянутость кожи, но глаза были снова на мокром месте. Она не рыдала – она хныкала, по-детски всхлипывая, глядя на мать, которая стояла у камина, оперевшись локтем о мраморную полку. Елизавета с ленивой медлительностью капала ароматическую жидкость в специальное приспособление, а потом защёлкнула крышку.

Она была воплощением невозмутимости в своём шёлковом пеньюаре с кружевами, которые стоили больше, чем годовой доход среднего простолюдина. Мать всегда казалась дочери возвышенным существом, мудрой и сильной правительницей. Она ловко манипулировала отцом, хоть и не всегда получалось сделать так, как ей хочется. Но всё равно, сама Мария боялась Платона Стужева. Она когда не видела в нём тепла и участия, лишь вызов и пренебрежение. Потому Елизавета была той самой связующей нитью или соломинкой, за которую Мария хваталась и которой доверяла больше, чем себе.

– … И он сказал, что я… что я крыса, мама! – выдохнула Мария, снова чувствуя, как жгучий стыд подкатывает к горлу. – И спросил… Он спросил, отдалась ли я уже Виктору! Как он смеет⁈

Елизавета медленно повернула голову. Её лицо, сохранившее красоту благодаря строгой дисциплине и недешёвым зельям, было спокойным, как поверхность лесного озера в безветрие. Лишь слегка приподнятый уголок губ обозначала лёгкое недовольство.

– Он смеет, потому что ты позволила ему застать себя врасплох, доченька, – её голос был мелодичным, но в нём не было ни капли сочувствия. Это был голос инструктора, констатирующего ошибку ученика. – И позволила тем глупым девчонкам болтать лишнее. Неосторожность.

Марии не составило труда узнать, что сдали её однокурсницы, ставшие свидетелями встречи с Хомутовым. Но ничего исправить уже было невозможно.

– Но он теперь всё знает! Он может рассказать отцу! – в голосе Марии зазвенела настоящая паника. Страх перед холодным молчанием Платона Стужева был сильнее любых криков.

Елизавета наконец оторвалась от камина и плавно, как кошка, подошла к софе. Села рядом с величественной уверенностью, будто ничего серьёзного не случилось. Мария инстинктивно прильнула к ней, ища утешения, как в детстве.

– Успокойся, дорогая, – Елизавета положила прохладную, ухоженную руку на её вздрагивающие плечи. – Пусть рассказывает. Твой отец, возможно, отчитает тебя. Лишит каких-нибудь карманных денег или поездки на курорт. Но выгонит ли он тебя из рода? Отречётся ли от тебя? – она тихо, беззвучно рассмеялась. – Нет. Ты его кровь, его законная дочь, хранительница родового дара. А его гнев, как и всё в нём, конечен и предсказуем.

Она взяла дочь за подбородок, заставив поднять заплаканное лицо. Её пальцы были нежны, но давление – твёрдым.

– А теперь слушай мать. Нужно немного потерпеть. Твой братец… Алексей… – она произнесла это имя, как будто пробуя на вкус что-то неприятное, – слишком много возомнил о себе после этих своих дуэльных авантюр. Вообразил, что может указывать, как жить другим. Это недоразумение. Лишь временное препятствие на дороге. Ничто не отменит факт, что он лишь по фамилии Стужев, а по факту к родовому дару не имеет никакого отношения.

Глаза Елизаветы, холодные и ясные, смотрели куда-то поверх головы дочери, в будущее, которое она уже для себя выстроила.

– Скоро твой отец поймёт, что бессмысленно надеяться на этого… бракованного ребёнка от прошлой жизни. От ошибки юности. На того, кто играет в опасные игры с такими, как Хомутов, ставя под удар не только себя, но и репутацию семьи. Когда он проиграет – а он проиграет, – вся его мишурная уверенность рассыплется в прах. И Платону станет окончательно ясно, на ком зиждется будущее нашего дома.