Текст книги "Хейтер из рода Стужевых. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Зигмунд Крафт

Соавторы: Тимур Машуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 25

Тарас Петлин был нашим старостой. Хоть он и являлся простолюдином, и его образование оплачивало государство, все знали, что оба его родителя – маги на контракте с министерством по делам Разломов. Его нельзя было назвать совсем уж слабым студентом, но и до аристократов он не дотягивал, разве что до дворян. Заметно, что с ним занимались, но недостаточно хорошо. Теория ему давалась довольно легко, а вот фехтование с рукопашным довольно посредственно. Что там с магией – это мы узнаем только во втором семестре, когда начнутся специализированные уроки.

Потому я был крайне удивлён, когда он решил попросить меня о помощи, но не связанной с физическими упражнениями.

– Помнишь, ты недавно писал доклад для Искрина? – начал он с волнением. – По какой-то дикой теме, которую он обычно даёт, чтобы завалить студентов?

Я нахмурился. Та тема действительно была странной, в библиотеке почти не было информации по ней. Но Гарев помог с источниками, и я сдал добротный доклад.

– Помню. А что?

– Слушай, – Тарас подался ближе, понизив голос, – у тебя что, есть допуск к закрытым архивам? У меня самого проблема: Пёрышкин задал доклад про шаровую молнию. Я перерыл всё, что можно – наскрёб только две страницы. А нужно минимум пять. Выручи, а? Если у тебя есть доступ к нормальным источникам. Обещаю, я сам в долгу не останусь. Хоть и не знаю, чем могу помочь такому, как ты, – он виновато улыбнулся. – Но мне и правда нужна помощь. Если я не закрою всю теорию в семестре на «хорошо», то лишусь стипендии. Мне очень нужен этот автомат, экзамен по основам стихий, боюсь, не вытяну.

Слушал его я растерянно, так как не ожидал подобной просьбы.

– Тарас, у меня нет никакого доступа к тайным архивам. Мне просто…

Я открыл рот, чтобы ответить, и вдруг замер. Внезапно на грани моего восприятия появился тяжёлый, плотный, стремительно приближающийся к нашей аудитории комок гнева. Я не узнавал носителя – значит, этот человек или злился не на меня, или мне незнаком. Но, судя по степени давления, эмоцию он испытывал именно ко мне.

– Алексей? – Тарас нахмурился, глядя на мое изменившееся лицо. – Что-то случилось?

– Подожди, – бросил я, вставая.

Гнев приближался быстро. Я вышел в проход между трибуной и первыми партами, на открытое пространство. Если предстоит драка, пусть хотя бы не среди скамеек и парт, которые будут только мешаться.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив вмятину в штукатурке. На пороге стоял парень. Высокий, с фигурой профессионального бойца – мощные плечи, толстая шея, ручищи, способные гнуть подковы. Светлые, чуть вьющиеся волосы обрамляли лицо, которое вполне сошло бы для былинного богатыря. В нём было благородство и грубая красота, которая шла мужчинам и нравилась женщинам. На его форме я заметил значок пятикурсника и эмблему факультета пространства. Странно, мне казалось, я уже обо всех старшаках узнал, заключив дуэли с доброй их половиной.

– Кто здесь Стужев⁈ – рявкнул он так, что, кажется, дрогнули стёкла.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина. Я медленно поднял руку, помахав ладонью.

– Я Стужев. Представишься?

Парень шагнул внутрь, прожигая меня взглядом, полным злости. Он уже неслабо взбодрил меня, и я мог спокойно уходить в ускорение. А так как был уверен в себе, то выглядел расслабленно, ничего не боясь.

– Я – жених Ольги Ривертонской.

Я моргнул. Вот это новость! Ольга, которая вешалась на меня при каждой встрече, строила глазки, назначала свидания, говорила, что свободна как ветер… У неё есть жених? Да еще такой… монументальный? Она что, специально меня подставила?

– Поздравляю, – сказал я осторожно. – А я здесь причём?

– При том! – он двинулся на меня, и его кулаки сжались с хрустом. – Ты, щенок, думал, можно безнаказанно увиваться за моей невестой? Пускать слухи по всей академии, пороча её имя? Да я тебя сейчас!..

Он рванул вперед, пытаясь схватить меня за грудки. Я ушел в сторону – легко, без усилий. Развернувшись, он снова занёс руку, целясь уже в локоть. Я опять извернулся. Это оказалось на удивление легко.

– Руки убери, – сказал ровно. – Не хочу драться.

– А тебе и не придётся! – прорычал парень, делая новый выпад. – Придушу на месте, пикнуть не успеешь.

Я скользнул вдоль ряда, держа дистанцию. Краем глаза заметил, что Тарас и ещё часть студентов выбежали из аудитории, но большая часть осталась любоваться представлением.

Жених Ольги был силен, но медлителен – не столько неповоротлив, сколько предсказуем. Он не пытался крушить все вокруг, не бил всерьёз. Хотел схватить, прижать, вероятно – просто накостылять, но без магии, без оружия. Чисто мужской разговор на кулаках. То есть, отчёт себе о происходящем он давал и перегибать вряд ли собирался.

– Если у тебя ко мне претензии, – сказал я, уворачиваясь от очередной попытки ухватить меня за рукав, – зови на дуэль. Как раз в следующем году встретимся на арене. Как равные.

Он замер на секунду, его лицо исказилось от ярости и усмешки.

– Дуэль? Ты меня за идиота держишь? Тебя никогда не поставят один на один против меня!

– Много исключений делали для меня в последнее время, – пожал я плечами.

– А что, ты уже подмастерье? Мой ранг соответствует статусу и курсу. Куда тебе, второкурснику? Нас никогда не поставят друг против друга, не держи меня за идиота!

– За спрос вообще-то не бьют, можем сходить в дуэльный комитет. Ты же не испугался, что проиграешь второкурснику?

Он взревел и снова рванул ко мне, но в этот момент дверь, уже пострадавшая от его напора, снова распахнулась.

– Что здесь происходит⁈

В аудиторию вошел Дмитрий Антонович Небесов, наш преподаватель основ печатей. Невысокий, сухой, с вечно недовольным выражением лица, сейчас он выглядел по-настоящему разгневанным, хотя я ощущал от него лишь лёгкое раздражение, которое терялось на фоне гнева пятикурсника.

– Орлов! – рявкнул он, и богатырь замер на полушаге. – Я так понимаю, это ты только что выбил дверь? Ты вообще в своем уме? Пятый курс, граф, а ведёшь себя как избалованный абитуриент! Решил прийти, побить младшаков? Совсем страх потерял? Никаких штрафных санкций от академии не боишься? Что? Стужев⁈ – он ошарашенно уставился на меня, а потом хмыкнул и покачал головой. – Хотя, чему я удивляюсь? Ты уже полгода почти находишь неприятности на пустом месте.

Орлов открыл рот, явно собираясь возразить, но Небесов не дал:

– Молчать! Оба за мной! – он перевел гневный взгляд на меня. – К ректору! Будете там объяснять, что за цирк вы устроили в учебное время в учебной аудитории.

Я вздохнул, посмотрел на Васю и тот кивнул – позаботится о моих вещах. Орлов стоял, тяжело дыша, но возражать преподавателю не смел.

В коридоре, пока мы шли за Небесовым, я покосился на графа. Он был зол – это чувствовалось за километр, но в его гневе не было той слепой ярости, которая толкает на глупости. Он контролировал себя, и это не давало мне покоя. К чему тогда было устраивать это представление? Просто напугать?

Небесов оставил нас в приёмной под присмотром секретаря. Я сел ближе к окну, а Орлов будто решил дверь стеречь, чтобы я не сбежал.

Мой взгляд был прикован к окну, за которым кружился снег. Внутри нарастало холодное, неприятное чувство. Ольга играла в свои игры, и теперь ее «жених» пришёл выяснять отношения. К чему этот ход? Она хочет посмотреть на битву за её внимание?

Местный ректор был чем-то похож на прошлого, тамбовского. Такой же строгий, давящий аурой. Я ожидал чего угодно, но только не того, что Орлов будет молчать как рыба. И пыхтеть театрально. Ректор отчитал парня и пообещал при следующей подобной выходке аннулировать свободное посещение. Досталось и мне, только уже прозвучала угроза исключением:

– Тебе мало выяснений отношений на арене⁈

Я тоже не стал распространяться о теме конфликта. А когда нас отпустили, Орлов просто бросил на меня гневный взгляд и ушёл. Но я нагнал его в коридоре:

– И что это было? – крикнул ему в спину. – Ты ведь не терял головы, зачем это представление? Просто покрасоваться?

Он резко остановился и обернулся ко мне. Разглядывал с недоверчивым прищуром.

– О тебе говорят как о тупом и драчливом выскочке. Врут без зазрения совести. Никак не ожидал, что ты тощий, как тростинка, окажешься.

– Маги такие странные существа, – пожал я плечами. – Да и ты ведь не глупый парень. Ты с Ольгой разговаривал? Почему она никому о тебе никогда не говорила?

– Кому надо – говорила, – вздохнул он, отворачиваясь. – Мы договорились, что воздыхателей у неё может быть сколько угодно, но… Никаких свиданий.

– Между нами ничего нет, можешь не переживать. Прости, но она сама ко мне прилипла. Думаю, ты сам прекрасно понимаешь, почему. Ты вступил в Сферу из-за неё?

Он промолчал, но ответ мне казался и так очевидным. Бедолага, похоже, он влюбился и недолго радовался своему счастью. А потом стал не нужен.

– Что делать будем? Тебя же Николай зовут?

– Что делать… Пойду попугаю студента, который в комитете дуэльном сидит. А вдруг нам подарят встречу на арене? – он засмеялся и выглядел при этом довольно дружелюбно, что на недавнем контрасте смотрелось жутко.

Но ещё хуже было то, что он всё ещё испытывал ко мне ненависть. Бдительность усыпляет? Лучше близко к нему не подходить.

Смеясь, он ушёл, а я направился в свою аудиторию. Странный тип, подозрительный.

* * *

Интерлюдия

Рожинов-старший вернулся неделю назад. Виктор ходил как на иголках, ожидая бури. Но это случилось только сегодня – отец внезапно вызвал его к себе в кабинет. Официально, через слугу.

Кабинет Григория Рожинова всегда подавлял размерами и строгостью обстановки. Тяжелые дубовые панели на стенах, портреты предков в золоченых рамах, массивный письменный стол, за которым сейчас и сидел глава рода. Валентин стоял напротив, вытянувшись по струнке, стараясь сохранять на лице выражение почтительной отстраненности.

Григорий не предлагал сесть, что было дурным знаком. Но парень уже давно внутренне подготовился к этой беседе.

– Валентин, – начал отец без предисловий, его голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась сталь, – из родового хранилища исчез артефакт. Тот самый, что я держал для особых случаев. Ты знаешь, о чём я говорю?

Валентин внутренне похолодел, но лицо его осталось невозмутимым. Он позволил себе лёгкое удивление, чуть приподняв брови.

– Исчез? Ты уверен, отец? Может быть, ошибка в учёте?

Да, он подложил копию, и это была ниточка к нему. Рано или поздно, но отец узнает, кто истинный заказчик бижутерии.

– В нашем роду не бывает ошибок в учёте, – отрезал Григорий. Его взгляд, тяжелый, пронизывающий, упёрся в сына. – Доступ к хранилищу за последний месяц был только у меня и у тебя. Я уезжал и артефакт не брал. Есть идеи?

Пауза повисла в воздухе, Валентин ощущал давление ауры отца, но упорно продолжал играть свою роль.

– Отец, я понимаю твои подозрения, но я не брал ничего из хранилища. Может быть, кто-то из прислуги? Или магическая защита дала сбой? Я слышал, старые артефакты иногда самопроизвольно истощаются, если их энергетика…

– Не неси чушь, – перебил Григорий жёстко. – Артефакт не истощается внезапно. Его взяли, руками, и вынесли. И кроме тебя, это некому было сделать.

Валентин выдержал взгляд отца, хотя внутри все сжималось от напряжения. Он знал, что артефакт уничтожен – взорвался вместе с пальцем Хомутова на той злополучной дуэли. Но признаться в этом значило признаться и в том, что он дал опасную вещь студенту, который её угробил. И что этот студент теперь валяется в лазарете с искалеченной рукой. Мало кражи, ещё сверху и такие последствия.

– Я не брал, отец, – повторил Валентин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Это был рискованный блеф. Валентин знал, что отец рано или поздно узнает, найдёт мастера. Если только… не убить его заранее…

Валентин отмахнулся от такой мысли. Потому что тогда нужно будет устранять самого убийцу, а парень не был уверен, что сможет сам убить человека и не напортачить. Это ведь не кролика придушить.

Григорий долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то – сомнение? усталость? – но тут же исчезло, сменившись привычной холодной решимостью.

– Ты знаешь, Валентин, я отказался от твоей сестры, – произнес он тихо, но от этого тихого голоса по спине побежали мурашки. Он даже имя её запретил называть, уничтожил все фотографии и вещи. – Она совершила непростительный поступок, и я вычеркнул её из жизни рода. Не потому, что мне было легко, а потому, что я не терплю предательства рядом с собой.

Он встал из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь к сыну. Теперь они стояли лицом к лицу, и Валентин видел каждую морщину на отцовском лице, каждый капилляр в его глазах.

– Если я узнаю, что ты взял артефакт, – продолжил Григорий, и его голос упал до шёпота, который звучал жутко до дрожи, – если узнаю, что ты сделал с ним что-то, что может бросить тень на род или навлечь на нас неприятности… Тебя не спасёт ни твое происхождение, ни моя отцовская любовь, ни любовь матери, как это не помогло твоей сестре. Ты станешь для меня таким же пустым местом. Ты понял?

Валентин сглотнул. Комок в горле мешал дышать, но он заставил себя кивнуть.

– Я понял, отец. Но мне не в чем признаваться. Я не брал артефакт.

Григорий еще несколько секунд буравил его взглядом, потом резко отвернулся и вернулся за стол.

– Иди. И помни: правда всегда становится известна. Рано или поздно. А честность я ценю. Не расстраивай меня.

Валентин поклонился и вышел из кабинета, стараясь не побежать. В коридоре, только когда тяжёлая дверь закрылась за его спиной, он позволил себе выдохнуть. Руки мелко дрожали.

Валентин сжал кулаки, заставляя дрожь уняться. Нужно было срочно что-то делать. Затыкать рты, заметать следы, придумывать легенду. И надеяться, что отец не начнёт копать слишком глубоко.

Хотя, он же единственный сын! Таня была дочерью, изначально заменимой единицей. По сути, Валентин лишь отсрочил своё наказание. Уедет ещё куда-то в глушь на год, два, а потом вернётся. Отец наверняка сделает ещё одного ребёнка в спешном порядке, но неизвестен ведь пол будет! Магию нельзя использовать в таком деле, так как чревато рисками. А потом всё равно пройдёт восемнадцать лет, за это время Валентин заслужит прощение. Кресло главы рода от него никуда не денется. Даже если отец запихнёт его в Разлом.

* * *

Сообщение от Ксении стало для меня неожиданностью. Она говорила, что в ближайшие выходные будет проездом в Туле и предлагала встретиться. Разумеется, я был только рад этому!

– Ты чего такой счастливый? – услышал я голос подошедшей ко мне Ольги. – В лотерею выиграл?

Я как раз отдыхал после тренировки по рукопашному, сидел на лавке в тренировочном зале. Взгляд метнулся к двум баронам, которые также остановили свою тренировку и старательно делали вид, что не смотрят на нас. Сидящий рядом со мной Василий демонстративно передвинулся дальше по скамейке.

– Да так, за тебя радуюсь, что ты не так одинока, как старалась казаться, – хмыкнул я, убирая телефон в сумку под лавкой. В левой руке находилась бутылка с водой.

– Ты об Орлове, что ли? – она с невозмутимым видом уселась рядом со мной. – Так, просто один из воздыхателей. Я сама не ожидала, что он так близко к сердцу воспримет мой интерес к тебе.

Мне стало тошно от её лжи. Конечно, я не мог достоверно знать, как оно на самом деле, но всё же предполагал, что слова Николая правдивы. Ну не будет подобный, явно не глупый парень считать себя женихом на пустом месте.

Я навёл о нём справки. У Тараса, других студентов, Гарева. Вася тоже поспрашивал. По всем данным он был недалёким и вспыльчивым, но я абсолютно уверен, что это общественная маска. Он явно хотел, чтобы его недооценивали.

– Ну что ты молчишь? – не унималась девушка. – Неужели поверил ему, а не мне?

Она явно пыталась свести ситуацию в шутку, но у меня настроение было не игривым.

– Или у тебя проблемы с ним возникли? Судя по слухам, ты смог дать ему отпор. Хоть некоторые и говорили, что ты убегал только. Но я ведь тебя знаю, ты не такой. А Николай… Он только угрожать и горазд. Это недоразумение ведь не встанет между нами, верно?

Она обняла меня за локоть и положила голову на надплечье. Да уж, премию актёрскую ей надо.

Глава 26

Тренировочный комплекс, куда привёл меня Эдуард Александрович, находился глубоко под землей. В молчании мы спускались на лифте минут пять, прежде чем двери открылись в просторный зал, что оказался раз в пять больше академического полигона.

Стены были укреплены базальтовыми плитами с вкраплениями гасящих рун, потолок терялся где-то в полумраке, а воздух пах озоном и каменной пылью. Защита здесь использовалась явно иная, чем те, что я встречал прежде. За три часа аренды пришлось выложить сумму, от которой внутренняя жаба была готова меня не просто придушить, а убить самым жестоким образом. И это не учитывая вознаграждения самому педагогу.

Разумеется, я старательно пытался эту самую жабу придушить в ответ. Потому что мне нужны эти знания, а деньги – дело наживное. Тем более, их у меня предостаточно на данный момент. Да, хотелось бы прикупить новых артефактов, но не судьба. Пока что. Мои траты росли и росли. На содержание той же Ульяны, например, как и на оплату самой квартиры. Хотя бы Льдистов числится на балансе рода, а не моём личном.

Но уже следующей осенью отец отдаст мне прибыль с завода, за которым я присматриваю. Я знаю отчёты, там сумма очень даже не кислая будет.

Эдуард Александрович прошёл в центр зала, скептически оглядывая помещение. В его глазах читалось привычное недовольство – то ли комплекс был недостаточно хорош, то ли я, то ли сама жизнь. Я склонялся к мысли, что он в принципе недоволен всем и вся, это мне и показалось странным в нём в момент нашей первой встречи. Да, лицо он умеет держать хорошо, но к негативным эмоциям я особо чувствителен, меня не так просто обмануть.

– Раздевайся до пояса, – коротко бросил он. – И штаны закатай. Мне нужно видеть все контуры.

Здесь было прохладно, но теплее, чем на улице. Сам Биркев так же снял своё пальто и сложил в специальный ящик сбоку от входа. Как и в академии, он погружался в стену.

Я послушно скинул с себя всё и переобулся в кеды, оставив штанины закатанными до колен. Татуировки покрывали предплечья и голени чёрной сеткой с лозами. Я задержал на них взгляд, ощущая внутренний трепет. Тем временем старик настроил освещение, сделав его более ярким.

Затем он подошел ближе, но не стал прикасаться к рисункам. Просто смотрел, прищурившись, словно видел что-то, недоступное моему взгляду.

– Значит, так, – начал Эдуард Александрович без предисловий. – Магические татуировки – не артефакты в прямом смысле, но выполняют схожую с ними функцию. В них заключён контур магической печати сложной архитектуры. Печать работает от маны пассивно, сама по себе, и твоя первая задача – научиться её чувствовать.

Я нахмурился.

– Я пытался, но ничего не ощущаю. Совсем.

– Неудивительно, – голос наставника звучал ровно, но я ощущал раздражительность, что скрывалась в нём. – Потому что эти штуки появились на тебе до инициации, и ты сроднился с ними. Они стали частью тебя, как руки или ноги. Ты же не задумываешься, как держать ложку? Вот и они для тебя – фон. Чтобы их выделить, нужно создать контраст.

Он обошел меня кругом, я ощущал на себе недовольный взгляд. Такое ощущение, что ему не нравилась моя относительно вялая мускулатура. Но что поделать, мана всегда была во мне из-за пассивного нагнетания её извне, потому и мышцы прокачивались не так, как у других. Я выглядел хило, но по реальной силе был тем ещё богатырём. Наверное, мог бы и подкову согнуть, просто не пробовал.

– Представь, что всю жизнь прожил в комнате с работающим кондиционером. Ты привык к его шуму, перестал его замечать. Увы, выключить его извне я не могу, но заставить работать мощнее – вполне. Твоя задача попытаться отметить, что именно изменится в тебе – за это и будет отвечать пассивная часть конструкта татуировки.

Я кивнул, хотя аналогия казалась слишком простой для такой сложной магии.

– А вы разве не можете прочитать сам конструкт?

– Прочитать-то могу, – хмыкнул он, а я вновь ощутил его лёгкое раздражение, – вот понять – нет. Я знал школу Ворона, встречался с ней. Но это было очень давно, и я ей не занимался лично. Как ты понимаешь, это огромный пласт знаний, уже никому не доступный. Потому придётся всё узнавать экспериментальным путём.

Я вновь кивнул.

– Чтобы помочь тебе, – продолжил Эдуард Александрович, останавливаясь напротив, – я волью в тебя чужеродную магию. Много. Тебе будет неприятно, даже больно, но потерпишь. Моя энергия войдет в контур и заполнит его, создав ту самую перегрузку, которую ты сам сделать не можешь. Ты должен будешь не сопротивляться, а слушать свои ощущения. Понял?

– Понял, – ответил я, хотя внутри кольнуло холодком.

Идея впускать в себя чужую магию не вызывала восторга. Ведь это как разрешать вонзить в себя нож ради любопытства.

– Тогда стой смирно.

Старик шагнул вплотную и обхватил мои предплечья прямо поверх татуировок. Его ладони были сухими и горячими, пальцы – узловатыми, как корни старого дерева. Он прикрыл глаза, изображая на лице сосредоточенность, а я почувствовал, как по коже побежало онемение.

Сначала просто странное покалывание, словно отсидел руку. Потом оно усилилось, превращаясь в жжение, которое растекалось по венам. Я стиснул зубы, заставляя себя не вырываться. Жжение становилось болезненным, острым, как тысячи игл под кожей.

Наконец, боль начала сходить. Я намеренно не использовал ресурсы своей магии, чтобы эксперимент проходил максимально естественно, и ничто левое не могло ему помешать.

Медленно, будто отступающая волна, боль откатывала, оставляя после себя нечто новое, чужеродное. Ощущение, что на моей коже есть что-то еще. Что-то, что прилипло, вросло, и это можно… содрать? Отделить? Я не мог подобрать слова, но чувство было именно таким – присутствие инородного слоя между мной и миром.

Эдуард Александрович разжал пальцы и отступил на шаг. Его лицо выглядело напряжённым, дыхание стало чуть тяжелее.

– Ну как? – спросил тихо. – Что чувствуешь?

Я поднял руку и провел пальцами по предплечью. Кожа была обычной – мягкой, теплой. Но там, где проходили линии татуировки, ощущение прикосновения притуплялось, будто я трогал себя через плотную ткань.

– Что-то чувствую, но не понимаю, что это, – проворчал я. – Кажется, просто онемение.

– Главное, что есть хотя бы что-то, – Эдуард Александрович кивнул. – Теперь попробуй использовать свою родовую магию. И опять прислушивайся к ощущениям. Что-то должно поменяться. Именно за это и будет отвечать пассивная часть.

Я сосредоточился и… замер. Пару секунд сомневался, скрывать или нет цвет. Но мы ведь за чистый эксперимент, верно? Так что над ладонью возник белый язычок пламени. Никаких изменений. Я сжал руку в кулак, гася пламя.

– Не получается, – констатировал я с досадой. – Огонь как огонь.

– А ты ждал фейерверка? – огрызнулся старик и я ощутил всплеск его раздражения, уже гораздо сильнее. – Печать работает пассивно. Она не меняет твою магию напрямую. По крайней мере, пока ты сам не научишься ею управлять.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Если усиление его раздражения можно было списать на то, что сама моя реплика не понравилась, то вот следующее… Гнев – та эмоция, которая мной считывалась идеально, именно от неё получалось достать максимальный объём энергии. То же раздражение, например, приносило лишь крохи маны. Но сейчас я ощутил поток заметно больше.

Я смотрел на старика в изумлении, а он тем временем успокоился. И похоже, истолковал мой взгляд по-своему.

– Что-то заметил?

– Да, но… Мне нужно время.

Старик хмыкнул, будто хотел сказать: «любой каприз за ваши деньги». Ему-то что, за занятие, как говорится, уплачено.

Но нужно было гнать левые мысли куда подальше. Не о деньгах нужно думать, а о том, что сейчас происходит.

Догадка возникла в мозгу, будто какая-то очевидность, а я просто идиот, раз сам этого не понял. Та пассивная способность, что работала сама по себе, без моего участия. Которую я ощущал последние месяцы, сразу после появления в этом мире, а прежний Алексей и того раньше – годами. Так к ней привык, что стал воспринимать как что-то обыденное.

Пассивный контур, что я не мог ощутить всё это время, отвечал именно за это. За способность чувствовать чужой гнев, а возможно, он и преобразовывал его в ману. Я всегда считал это своей врожденной особенностью, чем-то, что появилось вместе с даром. А это были татуировки. Все эти годы они работали, делая Алексея таким вспыльчивым и безрассудным. А не его юношеский максимализм и ситуация в семье. Та причина, из-за которой он вступал в конфликты со сверстниками, а потом сбегал.

Осознание всего этого пронзило меня. Ну конечно! А я всё гадал, как гнев может быть связан с даром огня! Запиши таинственный татуировщик другую стихию в свой рисунок, генов которой не было бы в моей родословной, дар бы не пробудился. А вот чувствительность к гневу осталась бы, как и подверженность ему.

Возможно, будь я тем самым изначальным Алексеем, я бы продолжал быть подвержен этим вспышкам. Ведь в памяти они казались вполне себе естественными, но пропали по сути, с моим появлением. Я не обращал на это внимание так же, как и прежний Алексей не считал это чем-то существенным. Да и как бы я понял всё это раньше? Никак.

В то же время, этот Биркев. Он был… ну очень странным, я таких людей ещё не встречал. Он действительно мог быть недовольным по жизни, уставшим стариком. И на постоянной основе недолюбливать всё вокруг. Я ведь в первую очередь ощущаю эмоцию по отношению к себе, за ней остальное отсекается. Я не могу понять, испытывает ли он раздражение к чему-то ещё, кроме меня.

Не сказать, чтобы его отношение ко мне было враждебным, но оно явно недоброжелательное. Какая-то глубинная неприязнь, смешанная с чем-то ещё, чего я не мог определить. Будто я ему зачем-то нужен, но при этом он меня не переваривает. Возможно, ему неприятно, что приходится браться за обучение. За дело, которое ему не нравится, и всё ради денег. Учитывая, что он сам сходу предложил помогать с этим обучением, ему явно нужны деньги.

Ладно, хватит постоянно думать об этом. А то я что-то зациклился на эмоциях этого Биркева, слишком много значения придавал.

И всё же, рассказывать ему о своей догадке я не собирался. Ни ему, ни кому-то ещё. А это значило, что нужно придумать это самое влияние татуировки. Почувствует он мою ложь или нет, это вопрос десятый.

Потому я выполнил несколько огненных конструктов, идя на повышение сложности и мощи. Наконец, остановился и кивнул сам себе. В принципе, подходило, ведь я и при использовании артефактов сталкивался с таким, так что изобразить нечто подобное труда не составит. Да и логично вполне будет.

– Кажется, я понимаю, – сказал я вслух, осторожно подбирая слова. – Когда вы влили магию, а потом убрали, я ощутил… Будто во мне стало больше энергии. И одновременно – магия огня будто стала потреблять меньше. Как будто печать помогает мне в контроле, либо подпитывает меня, но я не контролирую этот процесс.

Эдуард прищурился, оценивающе глядя на меня.

– Неплохо, ты уловил суть. Печать – это усилитель твоего дара. Возможно, именно благодаря ей твой дар и смог так хорошо развиться. Гарев говорил мне, ты очень перспективный студент.

Меня переполняли противоречивые чувства, потому что ещё не ясно, дар это или талант, всё из-за этих же проклятых татуировок. Они ведь перекроили мой дар, и те льдинки возле ядра явный намёк на это. Они должны были формировать мой родовой дар, но не смогли из-за влияния этих рисунков на коже.

– Теперь твоя задача – научиться этим управлять, – продолжил старик. Контролировать это усиление. Когда нужно – прибавлять, когда нужно – убавлять. И отключать, когда печать мешает.

В принципе, он прав. Эйфория – не особо полезное дело в быту. А время от времени мана чуть ли не из ушей лезет из-за передоза. Мария легко могла мне устроить подобное состояние в любой момент. Хоть она и потеплела по отношению ко мне, её ненависть и неудовлетворённость никуда не делись. Она пыталась бороться с ними, понимая, что это ей лишь мешает в жизни. Но легко и просто ничего не даётся.

– Отключать? – спросил я задумчиво.

А ведь мне удавалось частично сдерживать этот поток. Неужели я хоть немного, но мог управлять татуировками?

– Для начала – научиться чувствовать сам контур. Сейчас ты его ощущаешь только благодаря моему вмешательству. Нужно, чтобы ты мог вызывать это ощущение сам. И управлять им.

Я сосредоточился, пытаясь прикоснуться к чувству чужеродности на коже. Собственно, оно за время моих манипуляций с огнём стало чуть меньше, словно рассеивалось.

Вот только… Чувства, и больше ничего. Как бы я ни направлял ману в это место, ни пытался взаимодействовать с ним, не выходило. Словно нет там ничего. Лишь лидокаином побрызгал будто.

– Не выходит, – признался я.

– А ты думал, будет легко? – фыркнул Эдуард. – Ты почти шесть лет жил с этим, не замечая. Теперь пытаешься научиться пользоваться за пару десятков минут. Так не бывает.

Он снова подошёл и взял меня за руки. Снова влил магию, снова усилил контраст. Я опять ощутил печать – четко, почти болезненно.

– Пробуй, – приказал он. – В действии. Ведь конструкт работает именно с магией, а не реагирует на твои мысленные приказы. Ощути эту связь.

Сказано – сделано. Я пробовал, снова и снова. Швырял огонь во все стороны, пытаясь нащупать ту самую грань, мембрану, через которую проходят чужие эмоции и преобразуются в ману. Вспоминал всё, что уже знал об этой способности, но всё без толку.

Биркев то вливал свою магию, давая мне почувствовать контур, то убирал, заставляя искать его самостоятельно. Время тянулось бесконечно долго. Я взмок, выдохся, но результат был нулевой. Каждый раз, когда его энергия уходила, печать исчезала из моего восприятия, как рыба в мутной воде. И это действовало на меня удручающе. Никому не нравится биться об стену.

– Хватит, – наконец сказал Эдуард, когда до конца аренды оставалось минут десять.

Он тоже выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но в его взгляде не было злорадства – только сухая констатация. Ну, и злость на меня, которую я чётко ощущал, вместе с примесью удовлетворения на лице. Возможно, он радовался, что время этой каторги истекло.

– На сегодня все. Ты хотя бы понял, что нужно искать. Это уже прогресс. Продолжишь самостоятельно.

Я молча кивнул, и мы подошли к ящикам с вещами. Внутри клубилось разочарование – я надеялся, что получится быстрее. Что я смогу, как всегда, схватить на лету и выдать результат. Ведь части моих знаний и восприятия магии складывались в паззл. Но, увы, сейчас что-то я упускал, и общая картина не проявлялась.