Текст книги "Фэнкуан: циклон смерти (СИ)"

Автор книги: Женя Дени Женя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 37 страниц)

Снова картинка дёрнулась. Временной штамп сменился, время пролетело на двадцать три минуты вперёд. Девушка лежала с закрытыми глазами. И вдруг… она делает глубокий, судорожный вдох, от которого грудная клетка вздыбилась слишком высоко. Её веки распахнулись, она повернула голову. Посмотрела прямо на доктора. Открыла рот и потянулась к нему.

Съёмка завершилась внезапно: к виску девушки приставили металлический цилиндр пневматического болтового оглушителя – устройства, предназначенного для убоя крупного рогатого скота. Последовало едва заметное движение руки медспециалиста, лёгкий толчок, и тело на столе дёрнулось один раз и обмякло. Жизненные показатели внизу экрана просто затухли. Зелёные линии выпрямились, цифры замерли на нулях. Девушка была мертва клинически и окончательно.

Следующий фрагмент перенёс их в другое помещение. Изолированный прозрачный бокс, судя по всему из прочного стекла, где находились трое заражённых людей. Они бесцельно бродили по периметру, иногда сталкиваясь друг с другом, но не проявляя агрессии. В какой-то момент в бокс впустили обычную дворовую лохматую собаку среднего размера. У Евы сразу же сжалось сердце. Вот такое она ненавидела больше всего, хотя чётко понимала, зачем это делается. Собака заметалась по боксу, жалобно скуля, забилась в угол, потом перебежала в другой, когда заражённые начинали приближаться. Они подходили к ней, наклонялись, принюхивались, но не трогали. Потеряв интерес, снова отворачивались к стеклу, за которым стояли люди в белых костюмах. Спустя три часа собака, устав от страха и беготни, свернулась калачиком в углу и уснула. Затем её выпустили, а в бокс с заражёнными пустили газ.

– Что ж… пожалуй, на этом хватит видео. Думаю, и так всем всё ясно… – Юдин отхлебнул из фарфоровой чашки уже холодный, горький кофе и слегка поморщился. В этот момент дверь в конце зала тихо распахнулась, и к нему быстрым, бесшумным шагом подскочил сухощавый, подтянутый мужчина лет сорока. Он наклонился, что-то прошептал президенту на ухо. Тот лишь коротко кивнул и жестом отпустил его. Дверь так же тихо закрылась. – Ну что, коллеги... Только что получил последние сводки: страны Евросоюза закрыли своё воздушное и наземное пространство для наших граждан и рейсов. Кроме Испании и Турции, они пока открыты, но это, скорее всего, вопрос часов. То же самое сделали Северная Америка, Ближний Восток, Австралия с Новой Зеландией..

В зале мгновенно загалдели, голоса, сдавленные до этого момента, вырвались наружу гулким потоком возмущения и тревоги.

– Ладно, ладно… успокойтесь, – голос Юдина перекрыл шум, звуча почти скучающе. – Это было вполне ожидаемо, разве нет? – Новость, судя по всему, не произвела на него ни малейшего впечатления. Он отпил ещё глоток кофе и повернулся к Еве. – А теперь предоставим слово нашему вирусологу. Ева Денисовна, пройдите, пожалуйста, к трибуне. Поделитесь вашим предварительным заключением.

Ева почувствовала себя так, будто её, как семиклассницу, внезапно вызвали к доске решать уравнение. Она ненавидела быть в центре внимания, предпочитая молча наблюдать и анализировать со своего места. Она не думала, что придётся выступать. Собрав волю в кулак, она поднялась и подошла к трибуне. Конструкция оказалась рассчитанной на людей повыше, и над массивным деревянным коробом виднелась только её голова, что заставило её почувствовать себя неловко и немного нелепо. Секретарь быстро опустил гибкий микрофон до уровня её губ.

– Ага, спасибо… – кивнула она ему, и её голос, усиленный акустикой, прозвучал для неё самой непривычно громко. – Я… почти точно уверена, что это не вирус.

Все взгляды в зале, до этого блуждавшие, мгновенно сфокусировались на ней.

– Что значит «почти точно»? – переспросил президент, развернув в её сторону своё кресло. – Так точно или почти?

– А… – Ева сглотнула, собираясь с мыслями. – Позвольте мне уточнить. Известны ли хотя бы примерные цифры? Соотношение заражения среди людей, попавших в зону действия циклона. Ну, например, заражаются все десять из десяти или как?

– Процентное соотношение на данный момент неизвестно, – отозвался с места Степашко, его бас легко заполнил паузу. – Но достоверно известно, что не все люди, оказавшиеся в эпицентре, проявляют симптомы заражения.

– М-гм… – Ева задумалась на секунду, её взгляд был устремлён куда-то в пространство над головами, будто она читала там невидимые данные. – Значит, нам пока неизвестна точная вирулентность агента. Неизвестны дополнительные пути передачи: через укусы, кровь, слюну, воздух. Но… – Она сделала небольшую паузу, переводя взгляд обратно на президента и членов Совбеза. – Опираясь на наблюдаемую картину и на такие ключевые факты, как локальность заражения, строго привязанная к зоне циклона, и избирательность воздействия, я склонна полагать… я даже на девяносто девять процентов уверена, что мы имеем дело не с вирусом. Это токсин. Вирусы и бактерии не бывают такими избирательными и придирчивыми к своим жертвам. Послушайте, я не токсиколог, – она на секунду запнулась, собирая в голове необходимый список. – Ам... Вам понадобится нейротоксиколог – это сто процентов, нейробиолог... я бы позвала атмосферного физика, чтобы понять механизм распространения... ну и миколога, на всякий случай…

Она хотела продолжить, но её слова потонули во вновь поднявшемся гуле. Заявление “это не вирус” сработало как запал. Зал наполнился низким, возбуждённым рокотом, в котором тонул её голос.

– Что я с уверенностью могу сказать... – попыталась она перекричать нарастающий шум, но её слова терялись в общем гвалте.

Положение, как и в прошлый раз, спас секретарь собрания. Он не просто повысил голос, он сорвался на отчаянный, почти истеричный крик от непрофессионализма собравшихся:

– Господа! – он ударил ладонью по трибуне. – Не заставляйте меня снимать ботинок и лупить им по трибуне, призывая вас к порядку! Слушайте специалиста!

Эффект был мгновенным. Ропот оборвался. В зале воцарилась напряжённая, давящая тишина, в которой было слышно только шипение системы вентиляции. Ева, слегка опешив от такой резкой защиты, кивнула секретарю в знак благодарности и, больше ни на кого не отвлекаясь, продолжила, чётко и размеренно выстраивая свою гипотезу:

– В общем... исходя из представленных данных, это крайне похоже на воздействие нейротропного токсина. Гипотетический механизм таков: микроскопические частицы, выпадающие вместе со снегом или переносимые воздушными потоками циклона ингалируются, проходят через альвеолы лёгких в кровоток и, что является ключевым моментом, преодолевают гематоэнцефалический барьер.

– Интересно, они хоть понимают, что я говорю? Ёптвою мать, я бы и сама себя не поняла, чего от них-то требовать… – Думала она про себя.

– В мозге они вызывают точечные, но массовые повреждения. В первую очередь, конечно же, лобных долей, ответственных за контроль поведения, субординацию инстинктов, волю. И лимбической системы – центр эмоций, страха, агрессии, голода. Такой каскад повреждений даёт всю наблюдаемую симптоматику: потерю высших психических функций, растормаживание примитивных инстинктов, в том числе каннибалистических, обострение обоняния до животного уровня. Из возможных источников... Ам… я бы проверила на споры патогенных грибов. Тот же кордицепс, мутировавший или просто неизвестный вид, в тысячи раз более агрессивный к млекопитающим. Или продукты жизнедеятельности какого-то экстремофильного микроорганизма (прим. автора – это микроорганизм, который нормально живёт и размножается в условиях, смертельных для большинства форм жизни), пробуждённого к активности. Это может быть и древний патоген, законсервированный во льдах, в вечной мерзлоте или высокогорных ледниках, который был механически поднят, активирован и разнесён этим аномальным циклоном.

– Позвольте вопрос? – раздался в наступившей тишине звонкий, поставленный голос. Все обернулись. Это был Тимофей Яковлевич, кризисный управленец, глава штаба ЧС. Его лицо, привыкшее к худшим сценариям, было непроницаемо, но глаза, острые и внимательные, были прикованы к Еве.

– Пожалуйста, – кивнула она, готовясь к уточнению.

– Ева Денисовна, а то, что у них вены тёмные, практически чёрные, и, как я понимаю, воспалённые лимфоузлы – это тоже работа токсина? – его вопрос был конкретным и попадал в самую суть визуальных наблюдений.

– Конечно, – ответила она без малейших колебаний. – Вздутые, почерневшие или покрасневшие вены, шишковатые лимфоузлы – это классические признаки острой системной интоксикации с выраженным поражением сосудистого русла и иммунной системы. Нейротоксин вполне может вызывать резкую вазодилатацию, то есть… эээ… расширение вен, приводя к застою венозной крови и изменению её цвета на тёмный из-за гипоксии и распада клеток. Он же способен повреждать эндотелий, то есть внутреннюю выстилку сосудов, провоцируя микротромбозы и локальные кровоизлияния, что визуально даёт эффект чёрных прожилок. Что касается лимфоузлов: это вообще первичный фильтр организма. При массированной атаке токсином узлы реагируют мгновенным, гипертрофированным воспалением, ам… Ну то есть резко увеличиваются в размерах, уплотняются, становятся болезненными. Вся наблюдаемая клиническая картина – это картина острого токсического поражения. На первом месте – сосудистый компонент и воспалительная реакция лимфатической системы. Нейроповеденческие нарушения, которые привлекли наше внимание в первую очередь, это уже вторичный, страшный симптом.

– Ну ты и чувырла… они ж ничего не поняли… – мысленно сокрушалась Ева, ловя на себе взгляды, в которых читалась полное непонимание медицинских тонкостей.

– Ева Денисовна, благодарю за подробный ответ, – снова взял слово Тимофей Яковлевич. – Но у меня есть ещё один, немаловажный вопрос. Раз это токсин, то его можно вывести из организма? Или он выведется сам?

Ева задумалась. Она же только что сказала, что не токсиколог… Общие знания, конечно, имелись… биохимию, патологию мимо неё же не пронесли. Но экспертизы давать такой ответ у неё не было.

– Эм, вы понимаете… – она непроизвольно почесала бровь, пытаясь собрать мысли в кучу, и облизнула пересохшие от долгого говорения губы. – Без точного знания химической природы и метаболизма агента любые рассуждения о его элиминации… то есть выведении, или самоустранении носят чисто гипотетический характер… Короче.., – продолжила она, стараясь говорить проще, – токсин может быть частично или полностью выведен из организма печенью, почками. Однако… – она сделала паузу, подбирая верные, но жёсткие слова, – однако вызванные им повреждения… изменения в мозге, разрушенные капилляры, воспалённые узлы… носят часто стойкий, а иногда и необратимый характер. Удаление причины не равно устранению последствий. Короче говоря, и понятным языком… – она тяжко выдохнула и взглянула прямо на президента, – сейчас об этом говорить рано. Ответ: и да, и нет. Всё зависит от того, что это за токсин. На этот вопрос вам смогут ответить только токсикологи. Но не я.

– Могу и я спросить? Раз уж пошла такая пляска… – Пузатый мужчина без каких-либо отличительных погон, но в дорогом сером пиджаке под тон к своим седым и лощёным усам откинулся в кресле.

– Эдуард Германович, мы вас слушаем, – произнёс секретарь заседания.

– Благодарю сердечно. Ева Денисна, вы только что выдвинули предположение, что это токсин. И токсин, который воздействует на лобные доли и лимбическую систему… Но ведь это же не такое уж и редкое явление, правда? – Он вальяжно водил в воздухе толстой, как сосиска, сигарой, которую так и не зажёг. – Я имею в виду, что уже были случаи, когда мозг человека поражали и бактерии, и вирусы, и токсины, и вообще что только его не калечило. Но ведь никто и никогда не ел людей по этой причине. Никто. Так почему же вдруг такие вещи происходят сейчас? Или вы опять скажете, что этот вопрос не к вам? – Он замолк, и его взгляд, тяжёлый и полный немого вызова, уставился на неё.

– Ты долбаёб? – подумала она, а вслух её голос прозвучал на удивление ровно и сухо. – В обычных случаях поражение мозга носит либо фрагментарный, либо тотально разрушительный характер. Человек теряет функции, сознание, контроль, иногда личность, но он не становится при этом устойчиво активным хищником. Здесь мы видим иную картину. Лобные доли, отвечающие за социальные тормоза, мораль и отложенное поведение, подавлены, но не выключены полностью. А лимбическая система, наоборот, находится в состоянии хронического, неугасающего перевозбуждения. Проще говоря, у этих людей не исчезло желание есть. У них исчезло понятие, кого именно есть нельзя, а базовая потребность в питании была патологически усилена и сужена до одного вектора. Поражённый организм грубо и примитивно переведён в режим выживания, где еда – это белок, а источник белка определяется исключительно доступностью и биологической совместимостью, а не культурой или привычкой.

– Так ведь вокруг полно еды! – не отставал Эдуард Германович, и его сигара нарисовала в воздухе широкий круг, будто очерчивая мир изобилия. – Зайди в любой магазин: полки ломятся. Ну, хорошо, не хватает им интеллекта открыть дверь и зайти в продуктовый, но ведь тех же голубей, животных в округе сколько угодно! Но нет же… на собаку им плевать, они бросаются именно на человечину. Почему?

– А, то есть вы спрашиваете, почему у них возникает потребность именно в мясе гомологичного вида? – спокойно, уточнила Ева и, не дожидаясь согласия, продолжила. – Предполагаю, что для их искажённого метаболизма это сейчас не еда в бытовом смысле, а конкретный набор строительных молекул, которые их организм способен быстро распознать и усвоить без лишних преобразований. Их обмен веществ катастрофически ускорен. Глюкоза сгорает мгновенно, жиры не покрывают энергетических потребностей, а мозг и мышечная ткань требуют специфических аминокислот здесь и сейчас. Не любых, а тех, которые максимально соответствуют их собственной, человеческой нейрохимии и структуре мышц. Магазинная еда – это обработанный продукт: консерванты, денатурированные белки, сложные добавки. Для их организма это скорее мусор, чем питание. – Она слегка пожала плечами, и этот жест в строгом зале выглядел вызывающе. – А вот живой человеческий белок – эт биологически знакомый, быстрый и достаточный... Его не нужно “переводить”. Он сразу закрывает острый дефицит. Лимбическая система фиксирует этот источник как единственный эффективный, и дальше работает простая, железобетонная связка: увидел цель – получил ресурс – пожил подольше. Простая философия…

Совещание в Кремле завершилось для Евы и Асмодея Феликсовича в 07:17 утра. Их, согласно строгому протоколу, проводили до двух почти одинаковых государственных «Аурус Комендант» с тонированными стеклами и отвезли по домам. Еве достался орехового цвета, а Асмодею – скучный чёрный.

Ева кипела, ощущая, как злость и глухая тревога бурлят у неё под ребрами, скручивая желудок в тугой узел. В голове крутился безрадостный приговор, которым её порадовали сразу после совещания при выходе из зала: три месяца безвыездного пребывания в Москве, полный запрет на разглашение любой информации с собрания под угрозой статьи о государственной измене, личная охрана на ближайшую неделю. Она прекрасно понимала, что эти двое в одинаковых костюмчиках у её подъезда никакая не охрана, а ещё какие надзиратели. Её звонки, сообщения, активность в соцсетях, всё это теперь будет под колпаком. То, что её смартфон пасли, было ей до лампочки: в данную минуту она никому и не собиралась сболтнуть лишнего о том, что услышала в том зале. Хотя… Мысль о государственном плане действий не давала покоя. И что они будут делать? Как они всё это будут решать? А если не решат, то ведь куча невинных людей пострадает… А ей что делать со всем этим?

Она догадывалась, в чём собака зарыта. Юдин не соврал, он просто не произнёс вслух очевидное. Десять лет! Десять! Пять стран. Триллионы, выкачанные из бюджетов под громкие лозунги о «спасении климата» и «новой эре человечества». Так создавался ГОМ(Геоклиматический Орбитальный Модуль), та самая климатическая палочка-выручалочка, которая должна была из капризной стихии сделать послушную служанку. Запустить его в полноценную работу планировали как раз под бой курантов. Своего рода грандиозный новогодний подарок всему миру, символ того, что люди наконец поумнели. Вот-вот должны были запустить первые тесты.

А теперь этот сверхдорогой, сверхсложный скальпель вышел из-под контроля. И самый страшный вопрос был не в том, что он делает, а чей палец теперь на кнопке запуска? Тот, кто владеет климатом, владеет миром. Довольно простая и зловещая истина...

Ева была абсолютно уверена: либо кто-то из своих слил коды доступа, либо неизвестные хакеры взломали систему управления модулем. Этот вывод казался единственно логичным, единственно возможным объяснением катастрофы. Но вопрос в другом… Токсин как туда умудрились впихнуть?

И смог ли Юдин произнести это вслух? Смог ли он признать факт вопиющей уязвимости перед какой-то жалкой пигалицей? Перед Евой Денисовной Максаковой, пусть и отмеченной премиями Ласкера, Эрлиха-Дармштердтера и медалью Пастера, но в его глазах всё равно остающейся лишь эпидемиологом, чужой и бесполезной на этом сугубо технологическом и политическом совете? Да, конечно, нет! А тем более, перед остальными сорока восемью присутствующими, чьи звания, должности и влияние читались в каждом жесте, в каждом взгляде. (Асмодея в расчёт не берём, он важный только с виду, а так – петух петухом.) Признать, что многомиллиардная, десятилетняя разработка пяти держав была украдена или взломана, означало бы публично и окончательно признать тотальный провал: провал служб безопасности, провал дипломатии, строившейся на доверии к партнёрам, провал разведки, которая должна была знать всё и заранее, и ещё много-много других провалов.

Но если отбросить эту очевидную версию, оставался лишь холодный, пугающий вакуум непонимания.

А если виноваты не хакеры, то кто? Возможно ли, что какая-то другая страна или группа смогла в тайне создать аналогичный модуль? Или причина была ещё более непредсказуемой и чудовищной?

Ладно, сейчас речь не о глобальной катастрофе, а о её собственной шкуре. Как эпидемиолог, она отдавала себе отчет: оставаться в мегаполисе, который со дня на день мог превратиться в рассадник заразы и паники – откровенно херовая идея. Надо было валить, и валить срочно. Мысль упрямо вращалась вокруг Юга: там и теплее, и с провизией пока лучше, и глухих станиц, куда еще не докатилась цивилизация, хватало. Но туда же, по логике, рванут все, кто успеет сообразить и кто не будет скован официальными запретами. И как ей, запертой в золотой клетке с государевыми надсмотрщиками, смыться? Нарушение каралось не штрафом, а реальным сроком. Да и вообще… есть ли прок туда ехать, когда теперь заразу можно разнести на любом клочке мира?

– Господи, ну и вляпалась же я, – простонала она, швыряя элегантный чёрный пиджак на помятую постель. – Гениальная манда, просто блеск! Мало того, что я там вообще не должна была быть, никакой пользы не принесла, так еще и проблем получила на всю голову… – Она резко замолчала, прищурилась, начала оглядываться и принюхиваться, выискивать чужие и новые запахи. – Прослушку установили? А? Или камеры? Не смейте за мной подглядывать! У меня сиськи скромного размера, там даж смотреть не на что…

Она бессильно опустилась на край кровати.

– Ну и что делать? Я тебя спрашиваю! – бросила она, уставившись на непонимающего рыжего керн-терьера, который, услышав её голос, вильнул хвостиком и засеменил лапками ко входной двери, предвкушая долгожданную прогулку.

– Ладно… Пошли посрём… Точнее, ты посрёшь, а я рядом постою, – вздохнула Ева, поднимаясь. – Интересно, эти вертухаи с нами пойдут гулять? Что думаешь? – Пёс только ткнулся холодным носом в её голень. – Вот и я не знаю, Боба, вот и я не знаю… – Она стянула с себя чёрные строгие штаны. – Да! У меня трусы со Шреком и что?! Этой мой оберег от вас, уродов! – Продолжала она параноидально разговаривать с воображаемой прослушкой.

Она механически натянула серые спортивные штаны, привычные кроссовки, набросила на белую, помятую после бессонной ночи блузку чёрный лёгкий пуховик. В карман глухо упали ключи.

– Ну, пошли что ли… – сказала она собаке и себе.

Глава 13: Булка. 31 декабря 2025 года, 13:40.

Аня сильно злилась, и Булочка это отчётливо чувствовала. Она вообще неплохо разбиралась в реакциях и настроениях своей хозяйки, улавливая малейшие перемены поведении, в запахе, и особенно – в тоне голоса. Но ничего не могла поделать с собственными инстинктами, которые сейчас буквально вопили: не возвращаться в родной двор, не приближаться к подъезду. И будь у собаки возможность говорить, она бы уже сто раз предупредила хозяйку, что чует опасность.

Когда они всё же вернулись во двор, тот самый дурно пахнущий тип уже исчез, хотя в холодным воздухе всё ещё висел его тяжёлый запах, смешанный теперь с чем-то резким и противным. Странный субъект в скафандре что-то пробубнил хозяйке, та заметно занервничала и решительно потащила лайку в подъезд. Булочка упиралась всеми четырьмя лапами, жалобно поскуливала, пыталась развернуться, но её взволнованную хозяйку, у которой и так день не задался с самого утра, это мало волновало. Рывок поводка вышел довольно жёстким и не терпящим возражений, и собаке пришлось снова подчиниться.

Как только они оказались в подъезде, пушистая начала активно исследовать все запахи. Она чувствовала ту же самую опасность, что витала на улице от странных, застывших людей, но здесь она была сконцентрирована и припрятана за стенами. Визуально ничего необычного не происходило: пустая площадка, почтовые ящики, знакомые пятнышки и метки других собак на стенах. Слышались лишь приглушённые голоса соседей из-за дверей, доносились запахи варёных овощей и разного мяса в разном состоянии приготовления. Но поверх этой привычной палитры всё же стелился другой, ужасающий запах болезни, который заставлял шерсть на загривке лайки медленно подниматься дыбом. Проходя к лифту мимо одной из квартир на первом этаже, Булочка жалобно заскулила, прислонилась мокрым носом к щёлке, втягивая воздух, пытаясь понять для себя источник.

Аня же, погружённая в себя и свои тревожные мысли, нажала на кнопку вызова лифта, хотя изначально собиралась пойти по лестнице.

– Боже… Какой ужасный день… Просто кошмар…

Она стояла, наблюдая, как на табло сменяются цифры, мигает красная стрелка вниз: 8... 7... 6... Булочка отвлеклась от дурно пахнущей двери и насторожила уши. До её чуткого слуха из тёмной шахты лифта, сквозь шелестение и гул механизмов, донеслось странное шуршание… Всего лишь шуршание… И больше ничего такого, что могло бы её снова напрячь.

Двери лифта с лязгом распахнулись, и хозяйка вздрогнула, испуганно ойкнув. Она не ожидала, что внутри кто-то есть, и чуть не столкнулась с мужчиной, который спешил выйти из узкой коробки.

– О! Привет! С наступающим вас!

Булочка не занервничала. Всё было в порядке, это был знакомый мужчина с большим пакетом мусора. Они иногда пересекались в подъезде или во дворе, он всегда кивал им и улыбался.

– Спасибо! И вас с наступающим! – с небольшой заминкой проговорила хозяйка и зашла с лайкой в освободившуюся кабину.

– Эт самое, вы будьте осторожны, – окликнул их сосед, уже выходя на улицу, но обернувшись на пороге. – Там на четвертом этаже что-то случилось, целая лужа крови и непонятно откуда. Сосед вызвал только что полицию. Мало ли какие наркоманы или алкоголики в подъезде шляются…

– Да вы что… – Хозяйка ещё больше заволновалась, её лицо стало бледным. – Поняла, спасибо!

Она резко нажала цифру 2, своего этажа. Двери лифта закрылись, и коробка, вздрогнув, двинулась наверх. Только тогда Аня хлопнула себя ладонью по лбу.

– Господи, зачем я на второй этаж лифт-то вызвала? Мы ж всегда пешком ходим… С маминым домом спутала наверное… Мама же на 14 живёт… – пробормотала она с досадой и растерянностью. – Интересно, мамуля уже пришла? Эх…

Этот безнадёжный разговор она, конечно, вела сама с собой, пытаясь голосом заглушить всё никак не уступающую тревогу. Бум-бум-бум, сердце забилось быстро-быстро. Но её монолог прервало чужое беспокойство рядом. Булочка, до этого момента лишь нервно переминавшаяся с лапы на лапу, вдруг ощерилась и глухо зарычала на закрытые двери лифта, которые впрочем тут же с лязгом распахнулись... и сердце девушки вновь болезненно подпрыгнуло. Прямо перед ней, заполняя собой весь узкий проём, стоял сосед из квартиры напротив – Костя. Он был бледнее снега за окном, и эта мертвенная белизна резко контрастировала с тёмными кругами вокруг его остекленевших глаз.

Булка, почуяв неладное раньше, чем сознание Ани успело обработать картинку, уже реагировала на пределе: она истошно залаяла, скалясь так, что обнажились не только клыки, но и розоватые дёсны, и начала бросаться на странноватого соседа, благо Ане хватило сил её удержать.

– Булка, фу! – голос хозяйки едва ли пробивался через лай лайки.

– А э-э… Ой… – Костя бормотал что-то себе под нос и затем медленно, с трудом повернул голову, затем всё тело. Он был похож на потерянного, как будто вообще не понимал кто он, что тут делает. Неуверенно, шаркая подошвами резиновых тапок по плиточному полу, он зашагал внутрь своей квартиры, даже не закрыв за собой дверь.

– Я сказала фу! Что за хрень сегодня творится? – Девушка, чувствуя, как дрожь от адреналина бежит по рукам, вышла из лифта, настороженно оглядываясь по сторонам. – Костя, вы дверь не закрыли! – Она смотрела, как тот, не оборачиваясь, ходит туда-сюда в своей прихожей одинаковыми, топорными шагами, на абсолютно негнущихся ногах, словно манекен на тугой пружине. – Ну пипец… – Ей пришлось вместо него закрывать дверь.

– Чертовщина…

Она подошла к своей квартире. Вставила ключ в скважину, привычным движением попыталась провернуть, но металлический стержень внутри упирался намертво, не проворачиваясь ни на миллиметр.

– Ой, мама пришла. Да тихо ты, я сказала! – шикнула она на Булочку, которая, несмотря на исчезновение Кости, продолжала глухо и непрерывно рычать, всё время оглядываясь на его дверь. – Ты себя просто отвратительно сегодня ведешь! А я тебе такой вкусный подарок приготовила! Фигу, чо теперь тебе дам! – Нахмурилась хозяйка на свою по-прежнему низко рычащую лайку, затем вошла и втащила собаку в квартиру: – Мамуль! Ты дома?

– Д-дома-а… – простонал из глубины гостиной мамин слабый, сиплый голос.

– Мам? Что с голосом? Тебе плохо?

– З-знобит меня…

– Господи… – Девушка обреченно опустила плечи и затопала ногами по прихожей. – Только этого не хватало! Булка, в ванну! – Она с силой дёрнула за карабин, отцепила поводок с ошейника и отдала чёткую команду непослушной собаке.

Но Булка не спешила выполнять приказ. Она лишь заводила носом, поворачивая морду в сторону гостиной, и жалобно, прерывисто заскулила. Этот неприятно-страшный запах был здесь, в их собственном доме, он пропитывал стены, и от этого понимания собакой овладевал панический ужас.

– Я кому сказала! Быстро в ванну! – Хозяйка, доведённая до предела, резко толкнула её коленкой под зад. Лайка взвизгнула от неожиданности и обиды, и уже не просто грустная, а с поджатым между задних лап хвостом и прижатыми ушами, побрела по коридору в сторону ванной комнаты.

Аня, сбросив обувь и кинув на крючок куртку, пробежала на кухню. Её непослушные пальцы, нащупали в шкафчике аптечку. Прижимая её к груди, она понеслась в гостиную к маме.

– Мамулечка, давай померяем… – Она застыла на пороге, и слова застряли у неё в горле. Мама зашторила все окна в комнате, отчего было совсем мало света, лишь тусклый жёлтый отсвет проникал из коридора, выхватывая из мрака лишь смутные очертания. Но даже так было видно, что мама выглядела как-то не так… Она укрылась плотным пледом по самую линию глаз, и сейчас на Аню смотрели не мамины ласковые и любящие глаза, а чужие… совершенно чужие глаза незнакомого, безумного человека! Мамино лицо было пепельно-бледным, кожа натянута, как пергамент на кости, а глаза, налитые густой, мутной краснотой, смотрели невидяще и невероятно страшно, отражая лишь пустоту и неосознанный голод.

– Ма-ам? Ты вообще как? – Аня замерла на пороге, не решаясь переступить черту. Из ванной по-прежнему доносился приглушённый, но настойчивый скулёж Булки.

– З-замерзаю… Голодная…

– Мамочка, ну как же тебя угораздило, а? – Сокрушалась Аня, пытаясь вернуть в голос привычное, утешительное звучание. Она сделала несколько робких шагов и присела на самый край дивана. Дрожащими пальцами она нажала кнопку градусника. – Открывай рот, подержи, пока не пропиликает. – Она заботливо положила тыльную сторону ладони на лоб матери. Кожа под её прикосновением была невероятно горячей. Мать при этом заводила носом, словно принюхиваясь к её руке, и проследовала за её движением сосредоточенным взглядом. – Ой, ма-а-ама, да у тебя же температура высокая!

– А э… ммм… э-э… – простонала та.

– Мам, держи градусник во рту, не разговаривай! – Аня поднялась и, пытаясь вернуть себе ощущение контроля, направилась в ванную, чтобы разобраться с непослушной собакой. – У самой уже башка трещит…

Когда она зашла, Булочка вжалась в угол ванны, и её нос начал лихорадочно работать. То, что она почувствовала, не просто напугало её, а обожгло холодной тоской: теперь от самого родного человека, вырастившего её с щенячества, того, кого она любила больше всего на свете, тоже тянуло этим жутким запахом.

Аня, движимая автоматическими, заученными изо дня в день действиями, помыла собаку, вытерла полотенцем, затем насыпала ей в миску сухой корм, забыв залить его тёплой водой, чтобы гранулы разбухли и стали мягче. Она забыла и про градусник во рту матери, и про необходимость переодеться, и про то, что нужно сварить овощи для салата и замариновать мясо к празднику. Её сознание уже начало сужаться, отсекая всё лишнее. Скоро её, как и маму, перестанет волновать фермерская вырезка или свежие овощи: её метаболизм, перестраиваясь под токсическое воздействие, будет требовать совершенно иного источника белка, иного набора аминокислот, необходимых для поддержания уже не человеческой, а иной, чужеродной жизнедеятельности. Булочка даже не притронулась к своим любимым хрустикам, она лишь плотнее прижалась к стене возле миски и тревожным, умным взглядом следила за хозяйкой, которую уже начинало бить озноб.

– Я уже… я сама… мне так плохо… – прошептала Аня, и её мысли начали путаться и расползаться, как клубок мокрых ниток. Ничего больше не имело значения, кроме двух навязчивых, простых идей: нужно срочно согреться и что-то съесть. Она побрела в свою спальню, и прямо из дверного проёма на неё уставилось новое существо. Мама уже не лежала, укрывшись пледом, и не держала во рту градусник. Она стояла, неестественно выпрямившись, оскалив зубы, и её ноздри жадно, порывисто вздрагивали, анализируя запах собственного ребёнка на предмет съестного. Учуяв знакомый, уже изменённый, но родственный химический сигнал: свою кровь, свою плоть, заражённую тем же агентом, она мгновенно потеряла интерес и застыла, как будто выключилась. Аня посмотрела на свою изменённую мать, и в последних обрывках ясного сознания что-то кричало о непоправимой беде, о том, что это было страшно и неправильно. Но этот крик тонул в апатичной, тягучей пустоте, заполнявшей её изнутри. Она сейчас не чувствовала ничего... ни страха, ни отчаяния, ни даже любви. Это состояние было похоже на действие мощных седативных препаратов, когда эмоциональный фон не просто приглушён, а полностью отключен, оставляя лишь равнодушие. Всё, что её заботило, сводилось к двум базовым позывам: согреться и поесть. Пока та зараза, что только что засела в её клетки, пыталась подчинить себе нейронные связи и перестроить биохимию, пока она ещё не поглотила личность окончательно, Аня была способна сопротивляться всепоглощающему инстинкту поиска пищи любой ценой. Но её время, время человека по имени Аня, стремительно истекало.