Текст книги "Фэнкуан: циклон смерти (СИ)"

Автор книги: Женя Дени Женя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц)

Когда один из таких приблизился к машине Яши, он почему-то не испугал бабушку, она куда-то в свои мысли провалилась. Но бабушка его и не интересовала. А вот Яша, кажется, ему понравился: он обошёл машину, тяжело ступая по снегу, и приблизился к водительской двери, глядя прямо сквозь стекло пустыми глазами.

– Да пошло оно всё! – прорычал Яша, сдал назад и вновь покинул цепочку безнадёжности, даже не взглянув на существо, которое провожало его взглядом. – Ничего хорошего, только смерть нас тут ждёт, если будем стоять.

Оставался всего лишь последний выезд из города, самый дальний, за промышленной зоной. Но путь туда стал куда сложнее. Во-первых, атмосфера в городе сильно изменилась: многие люди, игнорируя приказы и предупреждения, решили покинуть город, и машин, спешащих к выездам, стало куда больше. Они неслись, обгоняя друг друга, сигналили, подрезали, создавая невообразимый хаос. Во-вторых, из-за того что люди решили переждать неведомую им ранее беду вне города, количество аварий увеличилось в разы. ДТП тут было чуть ли не на каждой дороге: покорёженные машины, лежащие на боку, влетевшие в столбы, сцепившиеся бамперами. В-третьих, некоторые люди почему-то оставляли и глушили машины прямо посреди проезжей части, чем затрудняли движение другим, и Яше приходилось лавировать между этими брошенными остовами, объезжая их по тротуарам и газонам.

Вместе с этим, число каннибалов увеличилось, они бродили по улицам, по дорогам, выходили из подворотен и нападали на людей, которые замешкались или выходили из машин. Причём каннибалы были уже не только русские, но и азиатской внешности. Яша к своему ужасу прекрасно понимал, что это всё значит.

К тому же снег… Снег шёл и не переставал, он застилал всё собой, ухудшая видимость до нескольких метров, и Яша вёл машину почти наугад, ориентируясь по памяти и по редким огням фар встречных машин. Дворники едва справлялись со своей работой.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было внутри машины. Соня спала уже второй час, но спала беспокойно, стонала во сне, вздрагивала, что-то бормотала. Бабушка сначала жаловалась на першение в горле и головную боль, а потом и сама отрубилась, откинувшись на сиденье и тяжело дыша.

Яша понимал, что происходит. Он уже видел на работе такое. Видел, как это начиналось у кого проявлялись первые симптомы. Он хотел бы всё отрицать, даже не так… Он пытался это сделать, но слёзы вероломно прокатились по лицу горячими дорожками и сошлись в одну на конце острого подбородка, упав на куртку. Плохо. Больно. Невероятно больно, так хоть волком вой… вой от боли, от бессилия, от понимания, что ничего нельзя изменить.

Когда он наконец-то добрался до последнего выезда из города, то увидел пепелище. Расстрелянные машины, изрешечённые пулями, люди или уже нелюди, застреленные возле них, лежали в снегу, который окрашивался алым. Дальше, в начале цепочки, были установлены бетонные блоки и железная проволока, за которыми виднелись военные с автоматами. Выезда нет.

Он сдал назад, развернулся и поехал обратно, сам не зная куда. Проехал в карман дороги, где обычно останавливались фуры, и где сейчас никого не было, кроме них. Заглушил двигатель. Спрятал лицо в ладонях и разрыдался, плечи его тряслись, он давился слезами, пытаясь дышать, но ничего не получалось.

Он почувствовал движение за спиной, услышал шорох и скрип сиденья. Яша отстегнул ремень, открыл дверь и выскочил наружу. Он присел на корточки прямо в снег, схватился за волосы обеими руками и надрывно закричал. Кричал до хрипоты, до рези в горле, пока не сорвал голос. Ему не хватало смелости подняться и посмотреть, что за существо проснулось вместо его младшей сестры. Вместо той, кого он пеленал, кого учил ходить, кому читал сказки на ночь. Больно… Как же это больно.

Яша просидел так около пятнадцати минут, пока внутри не образовалась пустота, такая глубокая и бездонная, что казалось, из него вынули всё, что было живым, и оставили только оболочку, которая дышит, но не чувствует. Но, естественно, это было временное ощущение, обманка, иллюзия. Затем он достал из-под куртки, из кобуры, служебный пистолет, который прихватил первым делом, когда решился дезертировать с поста.

Первое, что он увидел, подняв голову, – это бездушное лицо женщины, которая любила его больше всех на свете, которая приютила его и Соньку после того, как алкаши-родители бросили их, которая искренне по-матерински заботилась и никогда не жаловалась на жизнь, даже когда им нечего было есть и нечем было платить за коммуналку. Теперь это лицо смотрело на него пустыми, ничего не выражающими глазами. Была только оболочка, которую он когда-то называл бабушкой, а сейчас не мог назвать никак.

Эта женщина теперь даже отдалённо не походила на его бабушку. По крайней мере он больше не видел хотя бы внешнего сходства. Она смотрела сквозь него, мимо него, куда-то в пустоту, и лицо её было серым, застывшим, с чёрными прожилками вен, проступившими сквозь кожу. Бабушка едва протянула скрюченные пальцы в его сторону, царапнув по стеклу, и начала шамкать ртом, издавая нечленораздельные звуки. Она не узнавала его. Она вообще ничего не узнавала. И за её спиной, на заднем сиденье, копошилось что-то маленькое.

– Ммм! – Яша не выдержал и зажал себе рот ладонью, чтобы не закричать, но мычал от боли так, что звук прорывался сквозь пальцы, и вновь хотелось проораться, завыть и свернуться в клубок.

А когда к окну прильнуло искажённое личико Сонечки, когда он увидел её пустые глаза, в которых не осталось ни капли той зелени, что он так любил, и рот, открывающийся в беззвучном оскале, он вовсе потерял почву под ногами и рухнул на колени прямо в снег, даже не почувствовав холода. Он ревел. Ревел как мальчишка. Это уже даже была не боль, а настоящая агония, раздирающая душу на куски, выворачивающая нутро наизнанку. Он крутил ужасные воспоминания этого дня как страшную хронику, как киноплёнку, зажёванную в проекторе. После того как начал падать снег, некоторые коллеги почувствовали себя плохо. Многие падали в обмороки или просто засыпали прямо на рабочих местах, за столами, в коридорах, на постах. Скорых приехало много, десяток машин с воющими сиренами заполнили двор, и никто никак не мог понять, что вообще происходит. Сверху пришла информация о «стаде», идущем из Азии. Никто, кроме верхов, не понял сначала, что за стадо такое, но потом всех еще дееспособных и адекватных экстренно собрали в переговорке, закрыли двери и включили экран.

Когда Яша узнал, что мост, единственную связующую нить их города и Хэйхэ, будут взрывать, он опешил. А потом, когда показали странные и страшные записи из Китая, когда он увидел, как люди пожирают друг друга на улицах, как падают с балконов, как бегут, охваченные огнём, все поняли, что происходит.

К сожалению, всё закрутилось слишком быстро. Люди обращались один за другим, многие были в ужасе и панике, даже военные были в шоке, многие дезертировали, бросая посты. А мост так никто и не подорвал. Просто не успели. Яша чуть не поседел от пережитого на работе за эти несколько часов. Ему пришлось убить пару коллег, коллег, с которыми он ещё утром пил кофе, ел курабье и обсуждал, что за хрень творится в Китае и Корее. Они обратились прямо во время смены, набросились на других, и выбора просто не осталось. Он понимал, что если мост так и не подорвут, если стадо хлынет через реку, то его семью попросту сожрут в первые же часы. Поэтому их срочно надо увозить, любой ценой, несмотря на приказы и запреты. Но откуда же ему было знать, что правительство решит пожертвовать пограничными городами, чтобы спасти основную часть населения страны? Что их просто законсервируют здесь, за запертыми выездами, как живой щит, как заслон, который временно сдержит безумие, пока остальные будут спасаться.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, чувствуя, как дрожат колени от испытываемых переживаний. Посмотрел на лица своих самых близких и любимых женщин, прильнувших к стёклам, царапающих их пальцами, и взмолился:

– Простите меня… Умоляю… Простите меня… Мне не хватит духу… Не могу я…

Он отвернулся, не в силах больше видеть их, и сел на капот, чувствуя, как холод металла проникает сквозь штаны, но это было ничто по сравнению с моральной болью.

Яша не знал, сколько сейчас времени, но, кажется, уже было около пяти или шести вечера. Темно было. Темно на небе, темно в душе, темно в мыслях. Он поднёс табельное к подбородку, уперев дуло в мягкие ткани под челюстью, и глубоко задышал, пытаясь набраться смелости. Было страшно. Он закрыл глаза, но даже через сомкнутые веки вдруг увидел яркий и нарастающий свет. А затем раздался звук, от которого заложило уши, который шёл отовсюду сразу, вибрируя в груди, в костях, в самой земле. Небо полыхнуло оранжевым. Потом ещё раз. Потом сбоку. С другой стороны. Затем сзади. В следующее мгновение ударная волна начала накрывать всё вокруг, сметая всё на своём пути, вырывая деревья с корнем, переворачивая машины, снося крыши домов, постепенно подбираясь к Яше и его семье.

Странно... Почему же он именно сейчас испытывает облегчение? Почему в столь отчаянную и последнюю секунду его жизни? Почему ему больше не страшно? Почему же он улыбается сквозь слёзы, чувствуя, как горячий ветер всё разогревается и сильнее дует в лицо, как снег вокруг начинает плавиться и испаряться.

Наверное.... наверное, потому что теперь он снова будет со своими девочками. Они будут вместе. Вместе и в безопасности.

Глава 26: Домобабово, 31 декабря 2025 года

– Оля! Лёнька! – Руслан не успел толком прийти в себя после катастрофы, как сразу же начал искать детей, ибо родительский инстинкт оказался сильнее боли, шока и всего остального, что с ним только что приключилось. Голос его срывался на хрип, и в нём было столько отчаяния, что даже те, кто лежал рядом раненый, поворачивали головы в его сторону, хотя таких криков вокруг хватало: кто-то выл от боли, кто-то от ужаса, кто-то просто звал близких, надеясь услышать ответ.

Он полз по обломкам зала, по разбитой мебели, раздирая руки о торчащие щепки и острые края пластика, и ему даже приходилось переваливаться через трупы и раненых, которые стонали и просили о помощи, но он не мог им помочь, потому что внутри горело одно-единственное: найти своих детей. Наконец, когда головокружение и шок слегка отступили, он сумел подняться на ноги и оглядеться, цепляясь за стену, чтобы найти опору и снова не упасть. Находиться здесь было опасно, так как обломки продолжали сыпаться с верхних этажей и пробитой крыши, грохоча и поднимая тучи пыли, от которой першило в горле и слезились глаза, поэтому он старался быть аккуратным и лишний раз смотреть наверх.

Малышей, к его ужасу, нигде не было видно. Он поковылял к тому месту, где в последний раз оставил их, перешагивая через искореженные кресла и куски арматуры, но на том месте оказался сплошной завал из бетонных плит и перекрытий, а между ними разливались лужи крови.

В левом боку он почувствовал резкую боль, на самом деле он её и до этой секунды чувствовал, просто на фоне шока и страха за детей эта боль меркла, затаивалась на задворках сознания. Он посмотрел на свой бок и увидел, что из него торчит кусок пластикового подлокотника, тёмно-серый, с острым сколом, из раны вокруг него сочилась кровь, пропитывая рубашку и куртку. Видимо, когда боинг влетел в здание аэропорта, его отбросило на сидения с такой силой, что подлокотник вошёл в тело, как нож в масло.

Он уловил движение справа от себя: какой-то тощий мужик еле передвигал ноги в сторону туалета, шатаясь и хватаясь за огрызки стен, оставляя на них кровавые отпечатки ладоней.

– Эй! Эээй! Парень! – Руслан обратился к нему, пытаясь перекричать шум и чужие стоны.

Парень посмотрел на него как сквозь стекло, его лицо было окроплено кровью, из ушей стекали тёмные струйки, и он, казалось, вообще не понимал, где находится и что происходит. Руслан на мгновение испугался, что привлёк внимание зомби, замер, вжимая голову в плечи, но парень продолжил шагать дальше, даже не замедлившись.

– Парень, ты не видел тут двоих детей? – крикнул ему вслед Руслан. – Мальчика семи лет и девочку четырёх? Парень, прошу, помоги мне! Помоги найти моих детей!

– А кто мне поможет? – Илья остановился и с трудом повернул к нему голову.

– Что? – недоумённо переспросил Руслан, не понимая, что тот имеет в виду.

– Оглянись! – Илья обвёл рукой зал, полный тел и раненых. – Тут всем помощь нужна!

Он развернулся и пошёл дальше. Теперь вместе с рукой болела и грудина, при каждом вдохе в груди что-то щёлкало и отдавало острой болью в рёбра. Он скривился, закусил губу до крови, чтобы не застонать. Проход к туалету практически полностью завалило обломками, но у стены виднелось узкое пространство, лаз, куда можно было протиснуться боком. Илья глубоко вдохнул, готовясь к боли, и тут же зашипел, чувствуя, как в груди всё протестует против такого количества воздуха. Он аккуратно подошёл к узкому проходу и стал потихоньку пробираться, стараясь не касаться обломков, чтобы не обрушить на себя ещё больше мусора.

Позади него послышались женские крики, он машинально повернулся на них и со всей дури врезался носом о торчащий кусок гипсокартона, который, как назло, оказался прямо на уровне лица.

– Ай! Сукааа! – взвыл он, зажимая лицо рукой. – Чуть нос себе не снёс! Бляяя!

От такого манёвра у него теперь не только нос болел, но и шея, удар пришёлся и на неё в том числе. М-да, какое-то патологическое невезение у мужика. Не обращая внимания на крики людей и выстрелы, которые доносились из зала, он смог протиснуться дальше, переставляя ноги и матерясь сквозь зубы, и вдруг почувствовал, что наступил на что-то мягкое. Опустив глаза, он увидел верхнюю часть туловища одного из военных. Естественно, тот был мёртв. Но внимание Ильи привлёк не сам солдат, а автомат, лежащий рядом, и разгрузка, в которой угадывались очертания пистолета Макарова, запасных магазинов и финки.

Ему ведь снаряжение уже ни к чему, подумал Илья, глядя на мёртвое тело. А пока военные очухаются и спохватятся, что один из них погиб и его экипировка пропала, он уже снарядится сам и свалит с Жанной, если она, конечно, ещё жива.

– Прости… Мужик… – прошептал он, присаживаясь рядом на корточки. – Прости… Но мне это нужнее.

А потом он вспомнил, что этот бедолага был не один и сюда с ним направились ещё двое, а значит, под обломками лежат минимум два автомата, пара пистолетов и ножи. Но одно тело он видел только наполовину, а оружия на нём не заметил, третьего же мертвеца и вовсе не было видно – всё завалило, а разгребать завал из жадности было не лучшей идеей. Не надо быть скупердяем, надо просто взять то, что лежит на виду, и уходить.

Он провозился минут десять, пока снимал с мёртвого солдата его снаряжение, трясущимися руками расстёгивая ремни и застёжки, которые никак не хотели поддаваться. Да уж, Илья никогда не отличался сверхинтеллектом и особой ловкостью, поэтому, пока он разобрался, что к чему, прошло немало времени. Вообще он так увлёкся этим процессом, что даже о Жанне забыл, полностью сосредоточившись на том, как застегнуть разгрузку на себе.

– А зачем я сюда пришёл? – спросил он сам себя, тупо глядя по сторонам. Он реально забыл, выпал из реальности на несколько минут. А потом его глаза увидели знакомый знак туалета, и память щёлкнула, возвращая его к первоначальной цели.

– Бля! Жанна! – Он пошёл вперёд, но по привычке зарулил в мужской, и только оказавшись внутри и увидев писсуары, понял, что ошибся. – Бля! не тот!

Он поспешно вышел и остановился у двери женского туалета, прислушиваясь. Он вспомнил, что девчонка выбежала отсюда с криками и слезами, значит, в туалете её кто-то сильно напугал. Ну а кто может сильно напугать в текущих реалиях? Тем более, что она чётко упомянула неких монстров.

Илья поиграл желваками, затем ноздрями, настраиваясь на решительные действия. Он бы поиграл и грудными мышцами, но во-первых, их было не в таком уж обилии, а во-вторых, грудина по-прежнему болела и не давала делать лишних движений. Он вынул пистолет из разгрузки, понимая, что из автомата ему будет и больно, и сложно стрелять в таких стеснённых условиях. Сразу же вспомнил тяжёлые армейские деньки, когда они служили по три года, и гоняли их так, что многие вещи приходилось зубрить намертво, чтобы разбуди тебя посреди ночи, и ты обязан был ответить или сделать всё правильно, не задумываясь.

Он нажал на защёлку магазина внизу рукоятки, вытащил его и бегло посмотрел, есть ли патроны. Магазин оказался полным, что его несказанно порадовало. Затем быстро вставил магазин обратно до характерного щелчка. После чего слегка оттянул затвор буквально на пару миллиметров, чтобы убедиться, что в патроннике есть патрон. Когда блеснул латунный ободок гильзы, он удовлетворенно хмыкнул. Но после этого он раздражённо цыкнул на себя, потому что забыл про чуть ли ни самое важное – посмотреть на предохранитель: ожидаемо, флажок был поднят вверх. Илья опустил флажок, сглотнул, взял пистолет двумя руками, слегка согнув их в локтях. Он уже успел забыть вес пистолета и ощущения от него в руке, но теперь, когда пальцы сомкнулись на рифлёной рукоятке, он почувствовал странный трепет. Не страх, не тревогу, а именно трепет, смешанный с азартом. Ему нравилось это ощущение. Он толкнул дверь ногой, она распахнулась и едва не ударила кого-то по лбу, хотя нет… всё же ударила, и в ту же секунду Илья, не задумываясь, нажал на спуск. Три пули вылетели одна за другой, и все три попали кому-то в голову и шею. Три вспышки слегка ослепили неподготовленного командоса, ноздри уловили приятный для них запах жженого пороха.

– Бля!!!! Жанна! – выдохнул он, понимая, что если это была она, он себе этого не простит никогда. Вот же болван импульсивный.

Но, приглядевшись к телу, которое развалилось на полу, он облегчённо выдохнул.

– О нет, ты не Жанна.

Перед ним лежала полноватая женщина, вся в крови, с простреленной головой и шеей.

Женский туалет, как и мужской, при крушении самолёта пострадал несильно, но лампы всё же были повреждены: светодиодные палочки неряшливо свисали сверху вместе с кишками из проводов, какие-то мигали, давая скудный пульсирующий свет, какие-то уже и вовсе погасли. Зеркала были разбиты вдребезги, осколки хрустели под ногами, а на полу было много крови. От последнего факта у Ильи всё внутри скрутилось в тугой узел, он подумал, что эта тучная женщина могла сожрать его новую подругу, но когда он присмотрелся и увидел в конце туалета, у дальней стены, с каким остервенением мужик пожирает какую-то изуродованную женщину, у него немного отлегло от сердца. Как бы это ужасно и цинично ни звучало… Та женщина ни по фигуре, ни по цвету волос не была похожа на Жанну. Мужик так увлёкся своей трапезой, что не обратил внимания на Илью и даже на оглушительные выстрелы ранее, застрелить его было делом плёвым. Маслина влетела каннибалу прямо в висок и упокоила его. Разумеется, после такого филигранного попадания аж с двух метров Илья искренне считал, что уже набил себе руку. Комментировать мы это не будем. Пристрелялся, так сказать.

– Жанна? – позвал он. – Жанна, ты тут?

Он сглотнул и начал открывать кабинки одну за другой, заглядывая внутрь и готовясь в любой момент снова нажать на спуск, как вдруг из одной из них послышалось:

– Малахольный, ты?

– Я! – Илья обрадовался, услышав слабый голос подруги. – Я тут! Ты как?

Он толкнул дверцу кабинки, но та была закрыта изнутри на хлипкий шпингалет.

– Дай трусы надеть, извращенец! – донеслось из-за двери, и в голосе Жанны послышались истерические нотки. – Вот ещё не хватало, что б ты меня с голой срЕкой увидел...

– А, извини… – Он замялся, отступая на шаг. – Я не подумал.

– Помогите… – раздалось у стены, тихое, едва слышное.

Он оглянулся и увидел ту самую изуродованную женщину, которую ранее пожирал мужик. Она смотрела на него, плача, и в глазах её было столько боли и мольбы, что у Ильи сердце закололо. Как же она ещё жива с такими-то ранами? Он опустил взгляд и увидел её искусанный подбородок, плечи, шею, и, кажется, из распоротого живота вываливались кишки. Она была обречена.

– Помо… – она закашлялась, захлёбываясь собственной кровью, и на губах её выступила алая пена.

Жанна несмело вышла из-за двери кабинки, вся бледная, с трясущимися руками. Она посмотрела туда, куда смотрел Илья, и, увидев женщину, закрыла рот рукой, сдерживая рвотный позыв. Отвернулась, не в силах смотреть на это. Зрелище и правда было страшным, нечеловеческим, таким, что даже видавшие виды люди не могли бы его осилить. В кошмаре такое не приснится и нарочно не выдумаешь...

– Убейте меня… – женщина взмолилась. – Убейте… Пожалуйста…

В этот раз у Ильи руки затряслись как у паралитика, он еле смог навести ствол и удерживать его на одной точке. Почему-то до этого лёгкий пистолет стал неимоверно тяжёлым, свинцовым, неподъёмным. Первым выстрелом он попал в шею из-за того, что руки ходили ходуном, пусть расстояние и было близким, почти в упор. Жанна вжалась в стену и заплакала навзрыд, закрывая лицо ладонями. В ушах от оглушающего выстрела вновь зазвенело. Вторым выстрелом он уже попал в глаз, и женщина затихла.

– Уходим… – как-то глухо сказал он, беря свою подругу под локоть и чувствуя, как она дрожит.

Они вышли из туалета, перешагивая через тела и осколки.

– Что тут произошло? – спросила она, оглядывая заваленный коридор, который превратился в руины.

– Насколько я понимаю, в здание влетел самолёт, – ответил Илья.

– Господи… Как?

– Ты это у меня спрашиваешь? – он удивился. – Сейчас не до этого, Жан. Давай, туда.

Он кивнул в сторону узкого прохода, через который протискивался сам.

– Я полезу первый, ты за мной. Сама можешь идти? Я тебя подхвачу, если что.

– Да, да, я могу… – ответила Жанна, вытирая слёзы и стараясь дышать ровнее. – Я могу. А почему... У тебя кровь? Ты сильно пострадал?

– Да шнобелем приложился и грудаком похоже... А так я бодрячком...

***

– Оляяя! Лёёёёняяяя! – Руслан продолжал искать своих малышей, продираясь сквозь дым и завалы, не обращая внимания на боль, на крики раненых, на стрельбу, которая то стихала, то вспыхивала где-то вдали.

Обойдя огромную груду обломков, он вдруг увидел своего сына, тот стоял спиной к нему, почему-то один, не шевелясь, словно статуя, в окружении разрушений.

– Лёнька! Лёня! Сынок! – закричал Руслан, и, несмотря на острую боль в боку, ускорился, чуть ли не побежал к нему, спотыкаясь о куски бетона и арматуру.

Лёня не отвечал на его крики, просто продолжал смотреть перед собой, не оборачиваясь. Сердце Руслана оборвалось, когда он подбежал ближе и увидел, что сын цел, жив, но взгляд у него какой-то стеклянный и потерянный. Руслан упал на колени рядом с ним, схватил за плечи, развернул к себе, вглядываясь в бледное, перепачканное пылью лицо.

– Лёнь, Лёнька! Где Оля? Где Оля, Лёнь? Где сестра?

Лёня сглотнул, в горле у него пересохло так, что было трудно говорить, и медленно, дрожащей рукой, показал пальцем перед собой.

Руслан повернулся и увидел маленькие ручки, торчащие из-под завала. Тонкие, детские пальчики, в пыли и крови, безжизненно лежали на бетонной плите, придавившей всё остальное.

У него затряслись губы, и всё лицо свело судорогой. Не вставая на ноги, прямо на коленях, раздирая их в кровь об острые камни, он подполз к завалу, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме леденящего ужаса.

– Оль? – позвал он дочку. – Оленька? Оль? Малышка, ты как? Малышка, отзовись…

Позади послышался женский истеричный визг, переходящий в утробный вой, но Руслану до него не было никакого дела. Весь мир сузился до этих маленьких ручек, до этого завала, до его дочери.

Лёня же обернулся на звук и увидел, как почти у самого входа двое мужчин навалились на женщину. Видно было плохо, сквозь дым и пыль мальчик лишь разглядел силуэты, сцепившиеся в жуткой схватке. Не так много военных выжило при крушении боинга, часть тех, кто выжил, дезертировала, бросив посты, часть была сильно ранена, часть контужена и не соображала, что происходит, и совсем мизерная часть была всё ещё боеспособна. Мужчина в порванном костюме биозащиты, поднял автомат и короткой очередью застрелил всех троих: двоих нападавших и укушенную ими женщину. Звук выстрелов эхом прокатился под обрушенными сводами.

Лёня сглотнул, провожая взглядом падающие тела, и повернулся к отцу.

Тот уже немного разгрёб завал, отбросил тяжёлые куски в стороны, не чувствуя, как срывает ногти, и смог вытащить тело Оли. Он говорил с ней так ласково, так нежно, как Лёня и не помнит, когда отец говорил с ним. С тех пор, как родилась Оля, мама и папа в основном вокруг неё и порхали, сюсюкали, носили на руках, а Лёньке доставались жалкие огрызки внимания, ну, по крайней мере, так ему казалось. К тому же отец стал намного строже, постоянно твердил, что Лёнька должен быть и вести себя как мужчина, оберегать сестрёнку, защищать её, подавать пример. Руслан растил Лёньку мужчиной, забывая о том, что мальчик всё ещё ребёнок, что ему тоже нужна ласка, что он тоже хочет, чтобы его пожалели, когда больно или страшно.

Сейчас этот ребёнок не осознавал всей тяжести произошедшего, он ещё не знал, что мамы больше нет. А то, что больше нет его сестры… Он понимал, видел её безжизненное тельце, но почему-то ничего, кроме странного, пугающего облегчения, не чувствовал.

Папа сидел на коленях, обнимая малышку и ревел навзрыд, крупные мужские слёзы градинами катились по его лицу, падая на её припорошённые пылью и пеплом щёчки, смывая грязь дорожками. Он гладил её по голове, по волосам, что-то шептал, раскачиваясь взад-вперёд, и Лёня никогда не видел отца таким.

– Пап… – Лёнька поёжился от холодного ветра, который внезапно ворвался в проломы стен, заставляя пыль кружиться в воздухе. – Я… я замёрз…

– Как? – Руслан поднял на него мокрые, красные глаза. – Как так вышло-то, Лёнь? Как?

– Так окна же разбиты… – Лёнька шмыгнул носом, не понимая, о чём спрашивает отец. – Ветер дует.

– Нет… – Руслан мотнул головой. – Почему? Как так вышло, что твоя сестра… – спина его затряслась от новых рыданий, он с трудом сдерживал себя. – Почему ты её не спрятал? Почему не уберёг? Я же тебе говорил… Я же просил… Почему так вышло, сын?

Лёня не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел на отца, на сестру, на свои грязные руки, и в голове у него было пусто, и только ветер завывал в этой пустоте.

Руслан посидел так ещё с минут пятнадцать, баюкая тело дочки, пока наконец не очухался, не понял, что у него остался ещё один ребёнок, что нужно как-то дальше жить, двигаться, спасать то, что ещё можно спасти. Он с трудом поднялся, качаясь, снял-таки с себя куртку, хотя было просто невероятно больно – кусок пластика по-прежнему торчал из его брюшины, и каждое движение отзывалось острой вспышкой боли.

– Накинь, – он протянул куртку сыну.

Лёня взял куртку, натянул на себя, утопая в ней, и проследил за взглядом отца. Тот смотрел куда-то в сторону выхода, и Лёня обернулся.

Там, пробираясь через завалы, шёл тот самый худощавый парень, с которым Руслан разговаривал несколько минут назад. Он откуда-то обзавёлся оружием, на нём уже красовалась разгрузка, кобура с ПМ, а под локоть вёл низкорослую блондинку, бледную, с красными от слёз глазами.

– Это она… – прошептал Руслан. – Она тоже была в туалете… – проговорил он тихо, вспоминая.

Руслан медленно повернулся к дочке, склонился над ней, поцеловал в холодный лобик и бережно, как спящую, уложил на пол, поправив волосы.

– Оленька, полежи немножко, – прошептал он. – Мы сейчас… Мы сходим за мамой…

***

– Боже… какой кошмар… – Жанна оглядывалась вокруг, не в силах оторвать взгляд от разрушений, от тел, от кровавой каши, от ужаса, который ещё утром невозможно было даже представить.

– Да, нельзя тут оставаться, – Илья дёрнул её за руку, увлекая за собой. – Надо валить, пока есть возможность.

Они поравнялись с лежащими на полу тремя телами, и Жанна замедлила шаг, вглядываясь в неподвижные фигуры.

– А этих застрелили… – с удивлением произнесла она, заметив характерные ранения.

– Чёрт… – зашипел Илья, резко останавливаясь. – Давай по-другому. Разворачиваемся, быстро.

– Что? Что такое? – Жанна непонимающе уставилась на него.

– Надо выйти с другой стороны, там люди в форме, – Илья кивнул в сторону группы военных, которые копошились у выхода. – Если они увидят, что на мне, гражданском, их разгрузка и автомат… Я боюсь представить, что они со мной сделают…

– Илья, а сколько сейчас времени?

Илья механически повернул запястье с часами к лицу, с трудом разбирая цифры в полумраке.

– Без десяти десять. А тебе зачем?

– Нам надо срочно на Казанский вокзал, – выпалила она.

– За кой хрен? – удивился он, округляя глаза. – До него на машине только час с лишним отсюда ехать! А учитывая погоду и что вообще вокруг творится…

– Не кричи, малохольный! – Жанна дёрнула его за рукав. – Оттуда отходит поезд на юг.

– И? – Илья нахмурился, пытаясь уловить связь.

– Что и? – Жанна и сама задумалась на секунду, но быстро нашлась. – Ну, мой отец будет ждать меня там. Он прислал сообщение, сказал, чтобы я срочно села на этот поезд.

– Я не думаю, что я вот так сразу готов куда-то ехать, – Илья покачал головой…

– Ты собирался полететь в Испанию, парень! – перебила его Жанна. – А тут просто на юг сгонять надо, всего-то! Даже на самолёте лететь не придётся!

Илья задумался, по лицу было видно как у него внутри борется куча противоречивых мыслей.

– А откуда у тебя это шмотьё, кстати? – вдруг спросила Жанна, кивая на его экипировку.

– Ты только очухалась? – усмехнулся Илья. – С мёртвого солдата снял, пока ты в туалете прихорашивалась.

– Да уж… Можно было и самой догадаться… Нам сейчас надо пробраться на парковку и угнать тачку, получается?..

– Ну до парковки дойти не проблема, – Илья огляделся, оценивая расстояние. – Я вижу её даже отсюда. Проблема в том, чтобы проскочить мимо воентуры и в принципе угнать тачку. Ты хоть представляешь, как это делается?

– Ля, чему вас вообще учили в школе на уроках труда? – возмутилась Жанна, уперев руки в бока.

– Ну, наверное, столярному делу, – огрызнулся Илья. – Точно не угону автомобилей! А вас чему учили?

– Искусству ахмурения, – беззастенчиво ответила блондинка.

– Я так понимаю, четверть по этому предмету ты сдала на хреново, – хмыкнул Илья, окидывая её скептическим взглядом.

Они секунд десять яростно сверлили друг друга глазами, готовые разразиться новой перепалкой, а потом вдруг одновременно заржали, не в силах сдерживаться.

– А! – Илья вдруг скривился, схватившись за грудь.