Текст книги "Кривые зеркала (СИ)"
Автор книги: Жанна Даниленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Спасибо. – Юля надкусила печенье. – Даже не знаю, что сказать… Мне жаль, мне действительно жаль, – не поднимая головы произнесла Юля.
– Потом пришлось привыкать жить с родителями… – не обращая внимания на её реплику, продолжил рассказ Соколовский. – Но это другая история. Людей надо прощать. Всех, а особенно родных, помнить только светлое, чтоб душу грело. Ведь было же хорошее в ваших отношениях с бабушкой, точно было, а потом ты выросла, появился свой взгляд, своё суждение. Конфликт поколений был, есть и будет. Потому детей должны воспитывать родители, а бабушки с дедушками только играть, любить и баловать. Но, увы, так не получается, отчасти потому, что родители всегда заняты, а отчасти потому, что бабушки и дедушки, не реализовавшись в родительстве, пытаются компенсировать упущенное на внуках. – Иван тяжело вздохнул, думая о том, что именно это и происходит в его жизни.
Часть 14
Бабушка умерла в начале марта. «Отмучалась», – сказал отец. Сказал спокойно, с облегчением. А вот для Юли бабушкина смерть стала настоящим горем, потеря дорогого человека выбила из колеи. За последние два месяца Юля опять изменила своё отношение к бабуле. Негатив ушёл, теперь ей было безумно её жаль – раньше она вела полноценную жизнь, был грамотной, умной и на хорошем счету, а теперь только ела и спала, не узнавая никого из семьи. Повторный инсульт у Зинаиды Константиновна произошёл прямо перед выпиской Юли из больницы, поэтому она и не застала ни вспышек гнева, ни беспричинного плача, ни стонов и криков среди ночи – бабуля стала тихой. И умерла тоже тихо, во сне. Эта смерть стала первой потерей в Юлиной жизни, и как бы она не старалась не винить себя в том, что случилось, ничего не получалось. Если бы она послушалась маму и не поехала в колхоз, если бы не встала в позу отстаивая свои права, бабуля бы не оказалась в том месте, не подвернула бы ногу, не упала бы, не сломала бы шейку бедра, и много-много ещё всяких «бы».
Но теперь всё закончилось. И родного, близкого человека, растившего её с самых пелёнок, больше нет. Юля плакала горько, искренне, совершенно не обращая внимания на то, как выглядит со стороны. Мама же не проронила ни одной слезинки, заботясь лишь о том, чтобы организовать достойные похороны.
– Скорбь не бывает правильной или неправильной, она для каждого своя, – говорил Юле папа, обнимая и целуя дочь в макушку. – Для горя нет временных рамок, но оно отступит, вот увидишь.
Юля верила и очень удивлялась реакции матери, которая сама обзвонила подружек, попросила помочь обмыть тело, подготовить всё к похоронам и приготовить поминальный обед.
Когда обтирали мёртвое тело влажными тряпками, бабушка издала несколько звуков, похожих на выдох. Юля вздрогнула и бросилась к ним, думая, что бабуля жива, но её попросили отойти и не мешать – это остатки воздуха покидали легкие.
Мамины подруги тихо переговаривались и тоже были согласны с тем, что Зинаида Константиновна отмучалась. Юля хоть и плакала по бабушке, но понимала, что они правы. Мама же утверждала, что не почувствовала ничего, кроме облегчения.
– У меня даже слёз нет, – говорила она перед похоронами. – Я ужасная дочь, но я не могу плакать и сожалеть.
– Это придёт позже, горе всё равно выплачется, его невозможно держать внутри, – объяснял ей отец, обнимая за плечи. – Ты просто устала, Наташа. Ухаживать за больным недвижимым человеком сложно, у тебя есть свои потребности и желания, которые ты подавляла всё это время, потому и реакция такая. Да и для матери твоей это давно не жизнь, смерть для неё просто избавление от страданий.
Вот такая обстановка царила в доме. В квартире бабушки, где последние месяцы жила Юля, кипела работа: мамины подруги что-то варили, жарили, складывали готовое в тазики и радовались холодному марту, потому что всё приготовленное можно было поставить на подоконники, открыть окна – и ничего не испортится до похорон.
* * *
На прощание с Зинадой Константиновной народа пришло много. Мамины коллеги во главе с директором и с бабушкиной школы человек двадцать. Они тихо переговаривались, рассказывая какая замечательная была Зинаида Константиновна, сколько она сделала для города и для страны, выпустив столько учеников, многие из которых теперь занимают важные должности. И некоторые из них даже пришли проводить свою любимую учительницу в последний путь. Коллеги бабушки сожалели о том, что она пожертвовала работой ради внучки, а ведь могла бы выпустить ещё не один класс.
Только с папиной работы никого не было, вернее, на вынос тела заглянул Танин отец, выразил соболезнования и ушёл на лекцию. Таня же не отходила от Юли с самого утра, но на кладбище не поехала, осталась в квартире мыть полы.
Ровно в двенадцать пришли автобусы, заказанные заказанные городским отделом образования, и катафалк, в котором разместились ближайшие родственники рядом с гробом.
На кладбище звучали речи, потом наступил момент прощания. Мать подтолкнула Юлю к гробу, шипя в ухо, что бабулю надо поцеловать в лоб. Юля прикоснулась губами к ледяной коже и чуть не упала – так у неё закружилась голова. Хорошо, что рядом оказался отец, он и отвёл её в сторонку.
Наконец гроб был опущен в могилу. Все присутствующие потянулись бросить горсть земли на крышку, а копщики взялись за лопаты, нетерпеливо перетаптываясь чуть в стороне.
Мама сунула Юле в руки большую сумку и стала раздавать печенье и конфеты, а ещё неподрубленные носовые платочки – на память. Звучали слова соболезнования, но многие присутствующие, отойдя от могилы, говорили о чём-то своём, обсуждали расписание уроков, учеников бездельников, подготовку к майским праздникам и что-то явно весёлое, отчего смеялись, прикрываясь всё теми же платочками.
Под стук промёрзшей земли, падающей на крышку гроба, Юля недоумевала, зачем они все пришли, им же наплевать на бабушку. Но эти мысли недолго занимали её, потому что холодный мартовский воздух пробирал до костей. Юля почти не чувствовала рук, пальцы одеревенели.
– Выпей, – услышала она знакомый голос Соколовского. – Выпей, а то заболеешь.
Она поставила рядом с собой сумку, которую, оказывается, до сих пор держала в руках, и взяла протянутый ей гранённый стакан, на дне которого плескалась прозрачная жидкость.
– Что это? – спросила она.
– Водка. Пей не раздумывая, одним махом, – приказал Иван Дмитриевич.
Промелькнула шальная мысль, что из его рук Юля выпила бы даже яд. Жидкость обожгла пищевод, дыхание сбилось, но в желудке моментально образовалось тепло, постепенно распространяющееся по всему телу.
Копщики орудовали споро и вскоре поставили на поднявшемся холмике крест, а к нему проволокой прикрутили табличку с именем и датами рождения и смерти. Мама снова полезла в сумку, неодобрительно глянув на Ивана Дмитриевича, поддерживающего вмиг захмелевшую Юлю, выудила бутылку водки – копщикам за труды.
Народ потянулся по центральной дорожке к автобусам. Юля шла в самом конце процессии на подгибающихся ногах. В голове стоял шум, и она почти не реагировала на то, что происходит вокруг, даже не заметила, когда вместо Соколовского рядом с ней оказался папа.
Но это состояние длилось не долго, к концу дня Юля не чувствовала ничего кроме усталости. Она сбилась со счёта, сколько раз они с мамой и Татьяной накрывали на стол, сколько посуды перемыли и перетёрли. Она перестала слушать поминальные тосты, повторяющие одни и те же слова, и всё удивлялась тому, что, оказывается, коллеги, ученики, соседи – все любили и почитали бабулю. Вот только за время болезни никто из этих людей не пришёл её проведать и никто не позвонил по телефону узнать, как она себя чувствует.
Когда на улице совсем стемнело, поток желающих помянуть бабушку кончился и за Татьяной пришёл отец. Юля с мамой на автомате домывали посуду, а отец расставлял по местам мебель. Как добралась до кровати, Юля уже не помнила, но утром проснулась, на удивление, бодрая и с ощущением, что в её жизни теперь всё поменяется. Конечно, бабулю безумно жаль, но, наверное, папа прав – она отмучилась. Они все отмучились…
Часть 15
Апрель принёс тепло, надежду, новые планы и веру в лучшее. Весна вступала в свои права, пробуждая землю после нудной и холодной зимы. Боль утраты вытеснила учёба, хотя тоска иногда и накатывала вечерами, но молодость и жизнелюбие брали своё. Всё шло своим чередом, настроение было приподнятым, и Юле очень хотелось стать лучше, чем она была, заодно меняя окружающий мир.
А как известно, перемены должны были начинаться с себя и своего жилища. Юля в этом была просто уверена. Каждый раз, возвращаясь из института домой, она представляла, как всё переделает, переиначит, и квартира станет милой и уютной. Этими мыслями она поделилась с подругой и с папой, уверив его, что новую жизнь надо начинать с чистого листа, забелив и закрасив светлыми тонами мрачность и тоску. Хотелось поменять всё: цвет стен, шторы, люстры, посуду, выкинуть бабушкино старое застиранное постельное бельё и купить или пошить новое, непременно цветное, яркое, чтобы не было в доме больничного белого, хотелось снять ковры со стен и убрать паласы. Вымыть, побелить, постирать, покрасить.
Татьяна предложила помочь сделать ремонт в квартире, а папа воспринял желание дочери как руководство к действию и пообещал посодействовать с приобретением обоев, помочь принести с базара известь, погасить её, купить краску для пола и панелей.
В течение пары недель, он приносил то кисти и щётки, то банки с краской, то ещё что-то.
А с обоями Юле просто повезло.
В тот день после занятий их с Татьяной встречал Володя Семёнов. Предложил прогуляться в парк, побаловаться мороженым в кафе или пирожными с натуральным свежезаваренным кофе по специальному рецепту. Девчонки, конечно, согласились. Юля прекрасно понимала, что она тут лишняя, но Таня предпочитала встречаться с Семёновым в присутствии подруги, так ей легче было отчитываться перед отцом.
Путь в парк лежал мимо Юлиного дома и магазина «Тысяча мелочей». Вот около магазина они и наткнулись на Юлину соседку.
– Юля, – та бросилась им навстречу. – Юленька, как хорошо, что я тебя встретила! Милая, дорогая моя, у тебя случайно трёшки не найдётся до вечера? Как мой Колька домой вернётся, так я сразу и отдам, у него сегодня получка должна быть. А мне сейчас надо, на обои не хватает. Я у подружки, у Михайловны, перезанять хотела, мы с ней вместе за этими обоями три дня и три ночи стояли, писались, на переклички бегали, вот их выкинули, а Михайловна с внуком сидит и не до обоев ей. И трёшку мне перехватить негде, и очередь её пропадает.
– Так, может, вы Юлю вместо Михайловны в очередь воткнёте? – не растерявшись, спросила Танька.
– Трёшку дадите – воткну! И тебя воткну, за Григорьича, он через три человека от нас с Михайловной стоял, а сегодня не пришёл, на работе завал.
– Три рубля я вам дам, – задумчиво произнёс Вовка. – Таня, тебе обои нужны?
Черникова отрицательно покачала головой.
– А тебе? – спросила его Таня.
– Да я бы взял. И деньги у меня есть, сегодня получка была.
Соседка радостно согласилась пристроить и Юлю, и Володю в очередь, заверив, что если возникнут проблемы, она решит всё сама. И в итоге Юля стала обладательницей двух коробок югославских бумажных обоев в полосочку с цветочками.
А дальше началось самое интересное: клеить обои Юле решила помочь вся группа. Ремонт – это тот же субботник, а если под хорошую музыку, то получается настоящий праздник.
На обед наварили картошки, Володя принёс из дома маринованные огурчики, которые прекрасно дополнили их скромный обеденный стол. Когда с едой было покончено, они под орущий на всю округу магнитофон принялись за дело.
Работа спорилась. Всю мебель заблаговременно переставили в другую комнату, потолок успели побелить аж на два раза, а пока он сох, сварили клейстер из муки и заклеили все стены газетами. Из “Панасоника” раздавался хрипловатый голос Высоцкого, народ подпевал словам песни «Утренняя гимнастика» и хрустел огурцами, а в дверь квартиры остервенело стучали.
Первой на стук отреагировала Татьяна.
– Юль, кажется, мы кого-то достали. Открывать будем?
– Сейчас в глазок посмотрю, – ответила Юля и побежала к двери. Открыть ей, конечно, пришлось, так как за порогом стояла разъярённая мама.
– Что здесь происходит?! – принялась кричать с самого порога она.
– Мама, прекрати, – попыталась успокоить её Юля. – Ко мне пришли одногруппники, мы делаем ремонт в квартире, а если у нас музыка играет слишком громко, то мы сейчас сделаем её тише, ты не нервничай.
Но это маму распалило лишь сильнее. Юля наблюдала, как в гневе у матери раздуваются крылья носа, напрягается верхняя губа и руки сжимаются в кулаки – ещё секунда, и кому-то непоздоровится.
– Это моя квартира, ты не имеешь к ней никакого отношения! Понятно?
– Да, понятно. – Юля пыталась говорить ровно, но слёзы были слишком близко и голос дрожал. – Извини, я не подумала, но давай мы поговорим позже.
– Говорить надо было на стадии планирования того бардака, который ты здесь устроила! А сейчас ты либо сама выпроводишь своих подельников из моего дома, либо я вымету их отсюда поганой метлой. Устраивать бордель в моей квартире я тебе не позволю. Ясно?!
Юля была готова провалиться сквозь землю. Ей было ужасно стыдно за этот скандал. Стыдно перед друзьями – они пришли помочь, а их несправедливо оскорбили и унизили. Стыдно за мать, которая, не разобравшись, показала себя полной истеричкой.
Музыка больше не играла, а значит все, кто находился в квартире, слышали каждое слово матери. «Боже, какой позор!» – думала Юля, и в этот момент ей хотелось умереть, чтобы только не смотреть в глаза друзьям, не слышать их осуждения. Хуже быть не могло. Она опустила голову и ждала, сама не понимая чего.
– Наталья Викторовна, добрый день. – Из комнаты вышел Володя. Юля подняла на него глаза и удивилась его невозмутимости. – Вы меня не помните? Ну да ладно, дело не в этом. Мы действительно пришли помочь Юле с ремонтом, и нам совершенно всё равно, кому принадлежит эта квартира, вам или Юле. Давайте мы закончим то, что собирались сделать? Осталось-то только обои наклеить, их уже даже порезали. Мы не станем включать магнитофон и громко разговаривать. Сделаем дело и уйдём.
– Нет! – твёрдо сказала мама. – Вы покинете эту квартиру немедленно и никогда, запомните, никогда не переступите порог моего дома.
– Хорошо, как скажете. – Володя казался совершенно спокойным. – Ещё раз повторю, что ваша агрессия безосновательна. Когда я был лечащим врачом вашей мамы, вы казались мне намного добрее.
– Моя мама умерла! – с надрывом сказала она.
– Примите мои соболезнования, в некоторых случаях медицина бывает бессильна. Мы пойдём, извините.
Он скрылся за дверями кухни, и там снова послышались голоса.
– Хам! И этот хам твой парень? – прошипела мать.
– Нет, не мой, Танин. Он аспирант её отца, – ответила Юля. – У меня нет парня и твоими стараниями друзей тоже уже нет.
Мать развернулась к лестнице и, спускаясь по ступенькам произнесла:
– Я вернусь через полчаса, поговорим.
Постепенно народ расходился, некоторые пытались сказать Юле что-то ободряющее, мальчишки обещали прийти помочь в следующий раз, и только Тонька Крутикова на прощание обвинила Юлю в том, что она пыталась сэкономить на строителях, потому и позвала сокурсников.
Таня с Володей уходить не торопились.
– Юль, мне тут одна умная мысль пришла по поводу твоей матери, – произнёс Володя, протягивая Юле носовой платок. – Это как бы наблюдение и выводы. Ты же понимаешь, что за твоей бабушкой мне пришлось наблюдать не один день. Так вот, несмотря на своё совершенно невыигрышное положение, будучи полностью зависимой от постороннего ухода, твоя бабушка крепко держала в руках твою мать и руководила всеми её действиями и поступками. Это то, что я видел в больнице, а до этого, когда она твёрдо стояла на своих ногах, представляешь, какое воздействие она оказывала? – Он налил в Юлину чашку чай и поставил перед ней. – Попробуй посмотреть на всё происходящее со стороны. Конечно, сделать это трудно, потому что ты сама находилась под психологическим гнётом бабушки, но попробуй и тогда ты увидишь и поймёшь логику и действия своей мамы. Правда в том, что теперь никто не решает за неё. Она не защищена своей матерью, а больше защитить её некому. Она как будто голая среди толпы и не знает, что ей делать и как спрятаться. Помочь же ей никто не может. Не потому, что ты и твой отец не способны помочь, а потому что она неспособна принять вашу помощь, видя в вас врагов. Вы не ценили её мать, вы не преклонялись перед её умом, вы не считали её правой, а самое главное, вы продолжаете жить и твёрдо стоять на земле, в то время, как твоя мать потеряла опору. Я говорю и про глобальное и про мелочи. Она в магазин сходить купить продукты сейчас не способна. А тут мы с музыкой и ремонтом.
Юля внимательно слушала Володю и понимала, что он прав. Пусть не во всём, но во многом.
– Вов, но почему для того, чтобы поднять свой авторитет в своих же глазах, мама унижала меня в ваших?!
– Ты сама ответила на свой вопрос. Это была попытка самоутверждения. Всё, Юль, не кисни.
– Володечка, – Татьяна отвлеклась от мытья посуды и повернулась к ним, – и почему ты у меня такой умный?
– Учился в институте хорошо, чего и вам желаю. Психологию изучал. Кстати, наш завкафедрой, профессор Зицман, очень хорошо её даёт, а без знания психологии в нашем деле никуда, независимо от того, хирург ты или терапевт. Слово лечит. Вот так вот, молодёжь. – Вовка улыбнулся во все тридцать два зуба. – Юль, мы с Танюхой пойдём. Придётся тебе ещё недельку в разрухе пожить, а в следующую субботу наклеим обои, если мне дежурство не поставят, ну или в воскресение, в крайнем случае. Зато газеты намертво к стенам прилипнут.
Они ушли, а Юля осталась ждать маму, которая, вопреки своей угрозе, так и не появилась…
Часть 16
Мама не пришла и даже не позвонила. Юля, обычно ужинавшая у родителей, сегодня осталась дома. Во-первых, обиделась, а во-вторых, аппетита не было совсем. До вечера она лежала в кровати, глядя на нагромождение мебели в спальне, и думала, как жить дальше. Видеть маму после сегодняшнего не хотелось. Юле казалось, что она её уже никогда не простит. Можно же было сделать всё по-другому и не позорить её перед ребятами. Зачем было прилюдно унижать? На этот вопрос ответа не было. Хотя бабуля тоже всегда прибегала к таким методам воспитания, старалась сформировать комплекс вины, отчитывая внучку перед своими подружками или рассказывая им о её провинностях по телефону. И ведь никогда ни о чём хорошем не упоминала, всё было не так. Не внучка, а наказание господне.
А потом вспомнился случай, который произошёл с ней в младших классах. Тогда она дружила с девочкой, с которой сидела за одной партой. Анечка была из приличной семьи, к тому же отличница, и поэтому их дружбу родители одобряли. Теперь Юля их общение дружбой не назвала бы, а тогда она была счастлива иметь такую подружку. Анечка была выбрана эталоном класса с самого первого дня. Да, по мнению учительницы, Анечка лучше всех читала, писала и считала, умела рисовать и делала это тоже лучше всех. Она хорошо пела и танцевала красивее всех. А как она читала стихи… Весь класс должен был равняться на Анечку. Все девочки очень хотели с ней дружить, вот и Юля хотела. И её желание исполнилось: Аня одарила её своим вниманием и попросила учительницу посадить их вместе за одну парту. И всё было хорошо, но девочки могли общаться друг с дружкой только в школе, потому что жили в разных районах. Анечку и ещё шесть учеников разных классов привозил на занятия автобус из какого-то закрытого городка-спутника, в котором жили и трудились её родители, а после занятий также увозил всех детей домой. Юля же после уроков шла в старый корпус, где находился бабушкин кабинет химии, и сидела на её уроках, пока те не заканчивались.
Анечка таскала Юлю всегда за собой и говорила всем, что это её самая-самая-самая лучшая подружка, но однажды у неё пропали пять копеек. Она обвинила Юлю, что та её монетку присвоила, сказав, что положила деньги на парту и вышла в туалет, а когда вернулась, то их уже не было. Юля лишь плечами пожала, ответив, что ничего не брала. Анечка расплакалась, учительница расстроилась, закрыла класс на ключ и пригрозила детям обыском. Начали с Юли, а у неё, как назло, в портфеле в кармашке лежала пятикопеечная монета, ей папа дал, потому что она решила копить деньги на подарок маме. Монету у Юли отобрали и отдали Анечке. А потом вызвали бабушку… Нет, она не кричала, она вообще никогда не повышала голос, просто умела говорить так, что возникало ощущение, будто тебе разрезали на живую живот и кишки вытаскивают медленно так. Юля ревела так сильно, что говорить толком не могла, всхлипывала, захлёбываясь рыданиями, и всё твердила, что не брала Анины деньги. Вот тогда бабушка поставила её к доске перед классом и попросила каждого ученика осудить Юлин поступок. И Юля слушала, какая она плохая. А потом её на месяц исключили из октябрят и объявили бойкот.
Деньги нашлись в тот же день. Вечером в класс пришла уборщица и, когда мыла полы, обнаружила под ножкой парты пропавшие пять копеек. Но Юля узнала об этом не сразу: она слегла с ангиной, которая осложнилась воспалением лёгких, и целый месяц ей пришлось пролежать в больнице. Деньги ей тоже не вернули, потому что за время отсутствия Юли в школе монетка пропала со стола учителя, и кто её взял, осталось тайной. Анечка предложила ей снова сидеть вместе, но Юля отказалась и демонстративно заняла последнюю парту. И больше не пыталась завести друзей в школьные годы – общалась со всеми ровно, но держала дистанцию. Она сделала выводы из той истории: не важно, как к тебе относятся другие, главное, чтобы самой не было стыдно за свои поступки.
Вечером позвонила Танька и они болтали по телефону почти целый час, пока сосед сверху, с которым у Юли был блокиратор, не постучал по батарее, требуя освободить телефон.
А потом Юля взялась за книжку и, погрузившись в мир чужих страданий и неприятностей, отвлеклась от своих. Утром встала, выпила чаю с куском хлеба и пошла в большую комнату посмотреть на результаты вчерашних трудов. Ей всё понравилось: потолок отливал голубизной из-за большого количества добавленной синьки, газеты на стенах держались крепко. Она налила в ведро воды и взялась за мытьё полов. Мама так и не появилась. Юле тоже не хотелось напоминать ей о своём существовании. В идеале надо было бы найти жильё, устроиться на работу и стать независимой от родителей. И если найти работу она могла запросто – в том, что Иван Дмитриевич возьмёт её санитаркой, сомнений не возникало, – то с жильём ситуация казалась тупиковой. Хотя живут же как-то люди. Вон одна её согруппница комнату снимает и вроде бы не дорого. Просто этим вопросом Юля никогда не занималась, да он никогда перед ней и не стоял до сегодняшнего утра.
Полы в квартире блестели чистотой, а мама всё не объявлялась. Юля уже даже беспокоится начала, не случилось ли с ней чего. Да и папа уже давно должен вернуться с дежурства, но не зашёл и не позвонил. Юля попыталась засесть за учебники, но заниматься не получалось – сосредоточиться, когда душа не на месте, очень трудно.
Юля отложила в сторону учебники и, наступив на собственную гордость, собралась идти к матери. Если с ней что-то случится, простить себя не получится.
Мама открыла сразу, как будто ждала появления дочери.
– Ты одна? – удивлённо спросила она.
– Конечно. А с кем мне быть? – ответила Юля вопросом на вопрос.
– Отец разве не у тебя? – Юля отметила, что лицо у мамы отёкшее, видимо, не только она не спала и ревела всю ночь.
– Нет, я думала, что он уже дома.
– Его дома нет, – мама схватилась за голову. – Его нет дома, – надрывно произнесла она. – Говорил, что дежурит, но время уже к обеду, а освободился он в девять. Он уйдёт от меня, чувствует моё сердце. Ты ушла, выросла и ушла, и он уйдёт, зачем я ему…
Она не успела развить свою мысль, потому что дверь открылась и на пороге появился отец. В руках он держал несколько коробок, перевязанных верёвками, которые еле удерживал.
– Привет, девчонки, – произнёс радостно. – А я тут с подарками, вот вроде и не тяжёлое всё, а еле дотащил. – Он внимательно посмотрел на застывших в удивлении жену и дочь. – А что у вас с лицами? Случилось что?
– Нет, Саша, что ты, – излишне ласково произнесла мама, пытаясь улыбнуться. – Юля вот зашла, вчера у неё ребята были, погром в квартире устроили.
– Обои наклеили? – обратился он к дочери.
– Не успели, потолок побелили, газеты прилепили, а до обоев руки не дошли. – Она выразительно посмотрела на мать.
– Ну, не успели так не успели, сейчас примерим обновки, пообедаем перед тяжёлой физической работой и всё сделаем. Наташа, есть безумно хочется, разогрей что-нибудь.
Мама побледнела.
– Я не готовила, Саша, я не успела, но сейчас быстренько что-нибудь соображу.
Она убежала на кухню, а отец тяжело вздохнул, провожая её взглядом.
– Поругались, что ли? – спросил он Юлю и, не дождавшись ответа, повысил голос, обращаясь к жене. – Ната, что у вас тут произошло? Судя по опухшим глазам, вы тут коллективные поревелки устроили. В чём причина-то?
Он оставил покупки в прихожей, а сам разулся, повесил плащ на вешалку и прошёл на кухню вслед за женой. Юля же предпочла остаться в прихожей, она села на обувную тумбу и затаилась. Пусть подслушивать нехорошо, и может быть, в другой обстановке она никогда не стала бы этого делать, но сейчас появилась возможность понять, что твориться между родителями.
– Я тебя внимательно слушаю, Наташа, – произнёс отец.
– Даже не знаю с чего начать… – мама всхлипнула. – Я долго думала обо всём этой ночью…
– Я вижу, – перебил её отец. – Наташа, в прихожей осталась дочь, и она всё слышит. Ты уверена, что хочешь говорить здесь и сейчас?
Юля не видела мимики матери, но услышала тихое:
– Хочу. Да, Саша, я хочу высказаться, потому что мне плохо и страшно. Я осталась одна со своими переживаниями, мыслями, со своими понятиями и чувствами. Вы живёте дальше, а я нет. У меня никого не осталось. Мамы больше нет, и всё. Мне слова сказать некому, и никто не хочет говорить со мной. У Юльки своя компания, вон ремонт в квартире затеяли, а меня не спросили. Но это квартира моей мамы, а она там будто хозяйка. Мне даже вещи родительские перебрать не дали, повспоминать, погоревать над моим прошлым, над жизнью моей прошедшей. Выкинули небось всё. Я так рассердилась, сорвалась, наорала… А она ужинать не пришла. Знаешь, как обидно. Я ждала её. Да я вас обоих жду всегда, готовлю, стол накрываю, а ты совсем далёким стал. Хочешь уйти? Скажи честно, хочешь?
В кухне повисла тишина, и Юля испугалась. Нет, она должна сделать всё, чтобы её родители остались вместе!
– Мы дочь вырастили, мы столько лет друг другу нервы треплем. Да мы проросли друг в друга, Саша, – услышала она голос матери. – Помнишь Экзюпери? «Мы в ответе за тех, кого приручили». Может быть, я не самая лучшая жена, но я люблю тебя. Да, как умею, так и люблю. Не бросай меня, даже если сам разлюбил. Я не выживу, не могу одна. Я и за мать цеплялась, потому что она была сильной, а я слабая. Я умру без тебя, Саша!
Отец снова молчал, а Юля кусала губы и беззвучно всхлипывала. Маму было безумно жалко. Хотелось ворваться к ним и заставить папу пообещать всегда быть с ними, чтобы мама не плакала и он был рядом, чтобы можно было всегда спросить у него совета, прижаться к его плечу, да просто быть маленькой любимой папиной дочкой. Но она сдержалась. Нельзя вмешиваться, нельзя давить, именно потому, что она безумно любит отца. Да и маму за вчерашнее она уже простила. А как же иначе, это ведь самый родной человек. Родители тоже люди и имеют право творить всякую дичь, тем более если они переживают не самые лучшие времена.
– С чего ты взяла, что я хочу от тебя уйти? Наташа, не накручивай себя, – спокойно и как-то излишне равнодушно ответил отец.
– Я всё знаю, Саша. Я чувствую, я женщина, жена, мне не обязательно видеть своими глазами, чтобы знать, что у тебя есть другая. Но я всё равно не хочу отпускать тебя.
– Да никуда я не ухожу, и не придумывай того, чего нет, – сказал отец. – Мы будем жить долго и счастливо и умрём в один день. – Юля услышала звуки шагов, а потом всхлипы матери. – Ну всё, не плачь, Ната, – ласково произнёс отец. – Пойдём мерить обновки, если что не подойдёт, я сбегаю обменяю.
Ему действительно пришлось бежать менять сапоги. Причём, те, что предназначались Юле, сели, как влитые, а вот мамины оказались большие, и он, схватив коробку, ушёл, пообещав быть минут через сорок.
Юля с мамой занялись приготовлением обеда. И вроде бы всё встало на свои места: родители вместе, и теперь о разводе речи не идёт. Но то, что говорила мама о другой женщине, не давало покоя.
– Мама, я уверена, что у папы никого нет, тебе показалось. Он не такой. – Юля попыталась успокоить её.
– Мала ты ещё на такие темы рассуждать. Есть у него «отдушина»! – швырнула та тряпку в раковину.
– Почему ты так решила? – спросила Юля, боясь услышать ответ, что её отца где-то с кем-то видели мамины подружки.
– Потому что у нас секса нет с августа прошлого года, – прокричала она раздражённо, совершенно не стесняясь говорить о таком дочери. – Сначала я думала, что он меня после аборта бережёт, потом – потому что мама болеет, а сейчас что? А ничего, я ж его потребности знаю, только вот с кем он их реализует, для меня загадка. Но я не хочу знать ответ на этот вопрос. Саша мой муж, а она никто, любовница, тень и, в отличие от меня, величина временная.
– Мама, ну как ты так можешь… – Юля хотела развить мысль, но мать её перебила.
– Могу! И ты сможешь, коли жизнь припрёт, – поучала она строго. – Одно дело, рассуждать о ком-то да советы давать, и совсем другое – в этом дерьме жить. Речь не о гордости, на неё можно наступить. Нет ничего страшней одиночества, ненужности, разочарования, потери себя и своих чувств. Я перетерплю, подожду и останусь для него единственной.
Юля не понимала, чего в маминых словах больше, мудрости или глупости. Её жизненный опыт был ещё совсем мизерный, и информацию о том, что может происходить между мужчиной и женщиной, она черпала из художественной литературы и кино, а там про такое не писали и не показывали. Герои всегда делились на положительных и отрицательных, и всегда было понятно на чьей стороне стоять. В Юлиной же ситуации было всё не так просто: герои её грустной пьесы были одинаково дороги, и она готова отдать всё на свете, чтобы они остались вместе и ей не пришлось бы выбирать между ними…
