Текст книги "Кривые зеркала (СИ)"
Автор книги: Жанна Даниленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Юля тяжело вздохнула и не захотела продолжать этот разговор. И пусть от подруги у неё не было секретов, делиться своим отношением к Ивану Дмитриевичу она была не готова.
– Ты зачёт по латыни сдала? – спросила Юля, снова погружаясь в состояние меланхолии.
– Сдала, и ты сдала, – победоносно улыбалась Татьяна. – А что, пропусков у тебя нет, оценки практически все отличные, короче, поставили автомат. О твоём приключении с лопнувшим аппендицитом говорят все кому не лень, а если ещё учесть скандал, который Соколовский на кафедре анатомии устроил… Короче, мрак.
– Иван Дмитриевич устроил скандал? Из-за меня? – Юля была шокирована.
– Ну да, пришёл вчера к завкафедрой и обвинил нашу преподшу в безграмотности и неоказании медицинской помощи, припомнил, что диплом у неё точно такой же, как и у него, и специальность в нём прописана «Лечебное дело», а не «канцелярская крыса». А, потом заявил, что у всей кафедры мозги настолько формалином пропитались, а сердца так очерствели, что они мало того что банальный аппендицит пропустили, так ещё и не оказали никакую помощь, несмотря на то, что все клинические проявления были налицо, в результате чего возникли осложнения в виде перитонита. Орал, что они скорую элементарно не вызвали. Потом он спустил пар в деканате, и упомянул, что я таки диагноз поставила верно, хотя учусь меньше полугода. В общем, он настоял, чтобы всё, что возможно, тебе поставили автоматом, а он мог спокойно тебя лечить. Во-от! – победоносно протянула она последнее слово.
– Ничего себе! – Юля прикрыла лицо руками, ей казалось, что щёки пылают.
– Да! – Татьяна подняла указательный палец кверху. – Папа вечером вчера ржал, что Соколовский оправдывает свою фамилию. Твоя зачётка у меня, допуск к сессии я сегодня тебе поставила.
– Спасибо, Танюша! – засмущалась Юля. – Как мне теперь Ивана Дмитриевича, благодарить даже не представляю…
– Лучше бульон пей, крепчай, родная, – услышали они голос Соколовского, заглянувшего в палату. Они и не заметили, когда он вошёл. – Девочки, я на сегодня отработал, ухожу домой, вернее – к сыну, Новый год встречаю с ним, так что до утра точно не вернусь. Юля, медсестёр я предупредил, они к тебе заходить будут, и ты сама не стесняйся, зови, если что надо. Папа твой обещал прийти. Всё я побежал, с наступающим.
– С наступающим! – вместе произнесли Юля и Таня. Соколовский остановился в дверях палаты и помахал им рукой. – Не скучай, Юль! – Он подмигнул девушке, прикрыл за собой дверь, и его торопливые шаги постепенно стихли где-то в коридоре.
От его слов на душе было тепло. Оставалось перетерпеть пару дней, а потом Иван Дмитриевич придёт на работу и Юля его увидит. Правда, на работу он её теперь точно не возьмёт: ей противопоказаны физические нагрузки и подъём тяжестей.
– Юль, а что я тебе расскажу! Алё, ты тут? – Танька помахала перед лицом подруги растопыренной ладошкой. – Только не вздумай в него влюбляться! Соколовский звезда местного масштаба, в нашу сторону даже не посмотрит.
– Ты это хотела сказать? Про Ивана Дмитриевича? – Юля грустно улыбнулась. – Я всё понимаю, Тань. Не маленькая уже. Не моего романа он герой, что бы я не думала и о чём бы не мечтала. А значит, что? Живём дальше, в конце концов у нас с тобой жизнь только начинается. Не дал мне Иван Дмитриевич помереть, я ему за это благодарна. Вот и всё. Переходим к твоей проблеме.
Таня взяла Юлю за руку и крепко сжала.
– Вчера к папе ученик приходил, – Татьяна сделала многозначительную паузу в рассказе.
– Так! Это уже интересно, – произнесла Юля.
– Он в клинической ординатуре учится второй год. Папа говорит, что перспективный. Зовут Володя, фамилия Семёнов. – Подруга смущённо покраснела и продолжила, понизив голос: – Он на меня так смотрел, когда я им чай принесла, а потом пригласил встречать вместе Новый год.
– Где? У него дома? И ты согласилась?
– В травму, он дежурит сегодня в ночь. Юль, я бы согласилась, но папа ему отвесил подзатыльник и обещал сделать его своим пациентом, если он ещё раз с таким предложением ко мне подойдёт. Представляешь? А мне Володька так понравился…
Самое интересное, что Татьяна светилась от счастья и грусти из-за несостоявшегося свидания у неё не наблюдалось.
– Ты мне чего-то не договариваешь? – спросила Юля.
– Самую малость, – потупившись ответила Таня. – Я его на лестничную клеть провожать вышла, а он мне подмигнул, чмокнул в щёку и заявил, что впереди у нас вся жизнь.
Лицо у Тани раскраснелось, и она совсем засмущалась.
Болтали подружки ещё достаточно долго, но наступил вечер и Тане надо было идти домой.
Юля осталась одна. Её соседку выписали ещё вчера, и вторая кровать в палате стояла застеленная чистым бельём в ожидании нового пациента. Юля задумалась об этом. У всех праздник, самый настоящий, самый праздничный и самый волшебный. Праздник надежды, так Юля окрестила Новый год ещё будучи совсем ребёнком. А как иначе, если это был единственный день в году, когда можно было загадать желание и надеяться, что оно обязательно исполнится, ведь именно в новогоднюю ночь сверхъестественные силы вступают в свой волшебный союз, чтобы подарить людям радость или помочь начать жизнь сначала. В Новый год с новыми планами, стремлениями и мечтами. И ведь совершенно не важно, находишься ты рядом с наряженной ёлкой, сияющей множеством огней, отражающихся в красивых разноцветных шарах, или вот так, как она, на больничной койке, одна в двухместной палате, Новый год всё равно наступает, а мечты сбываются. Юля зажмурилась, пытаясь представить, чего же она больше всего хочет и какое желание загадает, но в голову лезла всякая глупость, не подчиняющаяся никакой логике. Юля даже рассердилась сама на себя. Ну как же так, правильно будет желать здоровья бабуле, мира и взаимопонимания родителям, а она…
Юля отмахнулась от этих мыслей, зачем мечтать о невозможном. Вот выпишут её, и не увидит она больше своего доктора до самого лета, а там и отношение к нему изменится и, может, встретит она того, кто ей больше подходит, по крайней мере неженатого и без детей. Да и вообще, нафантазировала она, чего и в помине нет, сказок перечитала.
Юля осторожно спустила ноги с кровати, накинула байковый халат поверх ночной рубашки и осторожно и медленно, держась за живот, пошла в сторону туалета.
Обратно в палату Юля не торопилась, остановилась около окна и любовалась предновогодней улицей. Темно уже, снег лежит свежий, пушистый такой, люди торопятся, спешат по своим делам или в гости, до Нового года считанные часы. Мужчина какой-то в тёмном пальто ёлку разлапистую тащит, а сзади девочка бежит вприпрыжку, счастливая…
Вспомнилось, как когда-то давно папа тоже принёс домой настоящую ёлку, как пахло от неё хвоей, как они вместе наряжали её и отец поднял Юлю, чтобы она надела звезду на макушку. И как та выскользнула и разбилась, тоже вспомнилось. Как же она плакала, горько так, а бабушка ругала и её, и папу, и ушла, громко хлопнув дверью. Мама плакала, убирая осколки, а отец водрузил на вершину перламутровую сосульку, повесил дождик, и потом они ушли на улицу и папа долго катал её на санках. Юля помнила, что, когда они вернулись домой их встречали мама с бабушкой. Мама уговорила бабулю вернуться, а они с отцом просили прощения и обещали беречь ёлочные игрушки. Тогда маленькой Юле казалось, что Новый год наступил именно потому, что все члены её семьи успели помириться.
На следующий день она слегла с ангиной, и снова был скандал. Юля помнила каждое слово, сказанное бабушкой отцу, потому что, по её мнению, виноват в болезни дочери оказался именно он. Ведь если бы он не потащил Юлю кататься на санках, она бы не переохладилась и не заболела.
Как давно это было и в то же время недавно. А теперь она встречает Новый год одна в палате. За три дня после операции мама ни разу её не навестила, а отец, хоть и заходит каждый день, ничего про маму и бабушку не рассказывает. Странно это. И на вопросы он не отвечает, мастерски переводя тему на что-то другое. Но ничего, попозже попросит дежурного врача открыть ординаторскую и позвонит домой. Поздравит своих и всё у мамы выяснит.
Юля уже собиралась идти в палату, как услышала голос медсестры:
– Лапина, вот ты где! А тебя в палате мама ждёт, минут пятнадцать как пришла.
Часть 12
Иван проснулся рано, удивился тишине в доме, да и с улицы не слышно было никаких звуков: ни шума общественного транспорта, ни людского гомона. И только потом вспомнил, что первого января все нормальные люди спят как минимум до обеда после праздничной ночи. Ему же не спалось – привычка, чтоб её. Голова жены покоилась на его плече, светлые волосы в беспорядке разметались по подушке, ресницы немного дрожали, и он невольно залюбовался. Какая же она у него красивая. Вот что ни говори, Светка была и есть та женщина, к которой он возвращался всегда, да и любил, наверное, только её. И всё бы у них было хорошо, если бы не было в их жизни того, что простить он ей никак не мог. Не простить, не отпустить, не забыть…
Вытащил руку из-под головы жены, но она даже не заметила, повернулась на другой бок и засопела. Иван встал и прошёл на кухню. Отец пил кофе.
– Будешь? Могу и тебе сварить, – предложил отец. Иван лишь кивнул, соглашаясь. – Какие планы на день?
– На горку с Тёмкой собирались, на санках кататься. – Ивану показалось, что, то важное, о чём он хотел сказать отцу, именно сейчас будет уместно проговорить, раз они оказались на кухне только вдвоём. Мама со Светой только смуту внесут, если присутствовать будут. – Пап, я забрать сына от вас с матерью хочу, десять лет пацану, что он у дедушки с бабушкой обитает при живых и здоровых родителях, ребёнок должен жить дома.
Отец рассердился. Старался не показать виду, но взгляд стал тяжёлым, да и желваки на лице заиграли. Дурной признак.
– Он тебе не игрушка, пусть живёт, где живёт. Приходи, когда можешь, да хоть совсем сюда со Светкой переезжайте, а Тёмку я тебе не отдам.
Не дав кофе убежать, отец подхватил турку с огня.
– Объяснять тебе, что Артём мой сын, а не твой, как я понимаю, бесполезно? – с вызовом проговорил Иван.
– Мы с матерью его с рождения растили, друзья его все в нашем дворе обитают, и школа от нашего дома в шаговой доступности, а ещё, в отличие от вас со Светланой, у нас с матерью есть время на внука. Я ясно выражаюсь? Доходчиво? – Отец взял чашку с полки и налил в неё кофе, пододвинул сыну вместе с сахарницей. – Сладость сам добавь, как ты любишь. И запомни, Ваня, это с бабьём ты поиграл и бросил, а сын – Человек. И условия ему нужны человеческие, и забота в сочетании с нормальным питанием – тоже. Вы ничего из этого со Светланой обеспечить ему не можете.
Иван хотел возразить. Даже не так – он собирался доказать отцу, что Артёму дома будет лучше, потому что воспитывать должны родители. Но затевать скандал в праздничный день не хотелось, да и не приведёт это ни к чему хорошему, а главное, Света его не поддержит, приняв сторону родителей. Придётся отложить этот разговор на некоторое время, но сдаваться Иван не собирался.
Кофе был вкусный, не чета тому растворимому индийскому дерьму, которое он пил ежедневно дома и на работе. У отца была возможность купить то, что среднестатистический человек позволить себе не мог.
Настроение испортилось, впрочем ничего нового Иван не услышал и другого ответа от отца он не ждал.
Пойти с сыном на горку так и не получилось. Когда мама, Света и Артём проснулись, был уже полдень, затем их с сыном никуда не отпустили без завтрака, плавно перетекшего в праздничный обед. Иван, в отличие от отца, налегающего на коньячок, пить не стал – первое января для экстренной медицинской службы день самый тяжёлый, и ближе к вечеру он собирался отправиться на работу для усиления дежурной бригады. И так позволил себе сутки провести в кругу семьи – роскошь, по его меркам.
Тёмка канючил, выпрашивая прогулку и в конце концов, обидевшись, ушёл в свою комнату, даже на ключ закрылся. А отец, изрядно захмелевший от выпитого, просто ржал, тыкая в Ивана пальцем и вспоминая утренний разговор.
– И ты ещё смеешь заикаться о том, чтобы забрать ребёнка? Ты?! – пьяно и зло язвил отец. – Ванька, для тебя работа дороже сына. Вот если бы ты сейчас наплевал на СВОЁ отделение, если бы выпил вместе со мной и пошёл кататься с горки вместе с пацаном, я бы подумал, а не рискнуть ли, вдруг справишься с воспитанием. Но ты, сынок, не готов. А уж про Светку твою я вообще молчу, ей теперь совсем некогда, она ж диссертацией занимается, а ей в этом деле такой умудрённый жизнью товарищ помогает, – продолжил язвить отец, явно на что-то намекая. Налив в бокал очередную порцию коньяка, выпил залпом и с прищуром посмотрел сначала на Светлану, а потом на Ивана. – Собирать материал дело-то не шуточное, это тебе не людей резать да зашивать. Да? – Отец разошёлся не на шутку. Светлана отвела глаза в сторону, а Иван ещё больше удивился – о чём это он? – Думаешь, я о тебе ничего не знаю? – угрожающе спросил отец Свету, но тут же успокоился и махнув рукой, устало заметил: – Делайте что хотите, не моё это дело, только Тёмку оставьте в покое.
Иван не понял, что имел в виду отец, говоря о Светкиной диссертации, но переспрашивать не стал. Когда батя пил, его несло, он становился злой, властный и раздражённый.
Слушать нравоучения надоело. Иван прошёл в комнату к Тёмке, постучал, сын открыл, растирая по щекам слёзы.
– Артём, давай поговорим, как мужчина с мужчиной, – произнёс Иван.
Ребёнок отошёл в сторону, впуская отца.
– Не задалась у нас с тобой прогулка, прости. Хотя, если скажешь переиграть, то я переиграю. Я могу пойти с тобой на горку и не принять с десяток пострадавших во время празднования людей, могу не прооперировать какого-нибудь чудака или чудачку, которые по собственной глупости могут умереть, не дождавшись операции. Об их смерти я узнаю не сегодня, а завтра, когда приду на работу по своему графику, только вернуть их жизни будет уже невозможно, а сегодня я могу помочь дежурной бригаде, разгрузить врачей, и тогда те люди останутся живы.
Иван говорил всё это, сидя рядом с сыном на тахте и обнимая его за плечи.
– Пап, у меня каникулы и я так по тебе скучаю, ну хоть иногда приезжай после работы сюда, – со слезами на глазах попросил Артём.
– Ну что ты расплакался, как маленький, – улыбаясь, чтобы не показать, как ему тошно, вытирал Иван слёзы сыну. – Обещаю, что буду приезжать так часто, как смогу.
Уделить сыну много времени он не смог, но Артём счастлив был даже той малости, что провёл с ним – Иван это видел. Играя с сыном, Иван совсем забыл, что собирался на работу, но в дверях появилась Светлана и сообщила, что звонили с больницы, его уже ищут, у них аврал.
Попрощавшись с родителями и Светланой, он отправился на автобусную остановку и чуть не околел в ожидании автобуса, даже была мысль вернуться в тёплую родительскую квартиру. Но, к его счастью, минут через десять около него остановилась машина, и сидевший за рулём мужчина, спросив, куда ему надо, предложил подвезти, потому что тоже ехал в сторону центра. Иван с опаской устроился в салоне, принюхиваясь, однако случилось настоящее новогоднее чудо – трезвый водитель первого января.
Дальше по накатанной: добрался до больницы, переоделся, спустился в приёмный покой и вызвал дежурную сестру своего отделения, чтобы узнать, что в его вотчине делается.
Вот она и доложила Ивану что Юля проплакала всю новогоднюю ночь и в результате у неё поднялась температура. Он поспешил в палату к Юле, чтобы осмотреть её и понять причину ухудшения состояния, хотя уже догадывался в чём дело – та же медсестра сообщила, что вчера вечером к Юле приходила её мать, а значит, выложила абсолютно всё о состоянии бабушки. Он бы с радостью посидел рядом со своей юной пациенткой и попытался бы её успокоить, но, к сожалению, это было невозможно. Поэтому, поменяв в назначениях один антибиотик на другой и дождавшись, пока Юля уснёт, Ивану приступил к своим непосредственным обязанностям.
Занимаясь приёмом больных, толпящихся в коридоре приёмного покоя, он всё время думал о Юле. Хорошо, если Наталья Викторовна не додумалась вчера обвинить дочь в случившемся с бабушкой, а то с неё станется. Он помнил, как на утро после операции Юли она говорила, что мать парализовало исключительно потому, что Юля вовремя не вернулась домой, дескать у бабушки поднялось давление, из-за того, что, она за внучку волновалась. Он помнил, как хмыкнул на это Лапин. Но всё встало на свои места после того, как Иван побывал у Лапиных дома. Попал он туда по собственной инициативе, вызвался обработать пролежни Зинаиде Константиновне. Пришёл по адресу, написанному Лапиным на листочке из тетради. А как вошёл в квартиру, обалдел от увиденного. Ведь одно дело наблюдать за аналогичным в больнице, и совсем другое – дома у коллеги, дочка которого лежит после операции у тебя в палате.
Понятно, что уход за лежачей больной тяжёл и однообразен. Наталья с Александром старалась облегчить состояние Зинаиды Константиновны всеми возможными способами, но сил не хватало. Каждое утро её кормили, мыли, давали судно, опять мыли, делали массаж, обрабатывали пролежни, переворачивали. Вечером кормили, снова меняли ей положение и протирали. Пелёнки и постельное бельё ежедневно стирали. Бабушка выглядела чистенькой и аккуратной, но запах гноя и разложения в комнате всё равно стоял. После инсульта к нему естественно прибавились запахи мочи и кала, потому что она перестала себя контролировать.
И вот сюда должна вернуться Юля после выписки из стационара?! Это было немыслимо.
Соколовский сделал для Зинаиды Константиновны всё, что было в его компетенции, и не удержался от вопроса чете Лапиных, куда они собираются забрать дочь после выписки. Конечно, это было не его дело и выяснять это он не имел никакого права, но позволить девочке находиться в одной комнате с бабушкой он не мог.
Наталья Викторовна промолчала, а вот Александр Васильевич ответил, что думает над одним вариантом. Он не озвучил его, но Наталья тут же завелась, утверждая, что восемнадцатилетнюю девочку нельзя отпускать жить отдельно от родителей, потому что она ещё слишком мала и может случиться всё, что угодно.
Ивану это показалось глупым, он уж было раскрыл рот, чтобы озвучить свои мысли, но вместо него заговорил Александр Васильевич.
– Наташа, Юлькины ровесники и сокурсники преспокойно живут в общежитии и учатся не хуже местных, – пожав плечами, произнёс он. – Я считаю, что накормить и проконтролировать дочь, если она будет ночевать в соседнем подъезде, мы всегда сможем.
Иван не стал слушать, чем всё закончится, засобирался уходить, но Наталья Викторовна его не отпустила, пока не накормила. Кстати, готовила она замечательно, Иван даже добавки попросил, а она улыбалась, воспринимая это как высшую похвалу.
Вчера по дороге к родителям он думал именно о Наталье Лапиной. Ведь если дать ей возможность отдохнуть, прийти в себя, то она станет милой и очень приятной женщиной. И ведь у неё есть всё, что нужно человеку для счастья: очень положительный муж, красавица и умница дочь, а счастья нет, что невооружённым взглядом видно. Для неё счастье – это непозволительная роскошь, хотя вот оно, рядом – только руку протяни. Да даже не руку, просто позволь себе быть счастливой. Просто и сложно одновременно, потому что мешают комплексы, убеждения, правила, то что навязано извне, той же матерью, которая говорить не может, а всех окружающих прогнула под себя. Это ж надо такое придумать, что внучка, которая не пришла вовремя с учёбы, является причиной гипертонического криза, паралича и должна испытывать по этому поводу неподдельное всепоглощающее чувство вины. То есть права сходить в кино, библиотеку, на дискотеку, посидеть с подружкой в кафе и съесть мороженое у неё нет, потому что есть бабушка и её правила. И всё началось не сегодня и не вчера, и не с того момента, как Зинаида Константиновна сломала шейку бедра. Всё началось раньше – с того момента, как Юля произнесла первое слово. Ему почему-то показалось, что первым словом у Юли должно было быть “баба”, а никак не “мама”, иначе катастрофа. Но страшно другое – Юля испытывала это самое чувство вины.
Приняв пять лёгких пациентов и оформив одну желчнокаменную болезнь в стадии обострения в стационар, Иван собирался подняться к себе в отделение, сделать обход и взять Юлю на перевязку. Но его планы нарушила скорая, доставившая мужчину с ножевым ранением брюшной полости и массивной кровопотерей. Естественно, тот был в состоянии алкогольного опьянения. Это сегодня уже порядком поднадоело, Иван и сам уже чувствовал себя слегка нетрезвым, надышался. Но больных выбирать не приходится, и он пошёл готовиться к операции.
Часть 13
Настроение у Юли было хуже некуда, она прокручивала в голове ситуацию с бабушкой и винила себя во всём. Если бы она в тот день пожаловалась на плохое самочувствие с самого утра, то могла бы не пойти на лекции, и тогда вовремя померила бы давление бабуле, дала бы таблетку, позвонила бы папе. Логически всё так, но Юля прекрасно понимала, что жизнь не терпит сослагательного наклонения и все её «если» разбиваются о реальность. И даже если бы она не пошла в институт, то её аппендикс мог лопнуть дома, и никто бы не вызвал скорую и посчастливилось бы ей выжить – никому не известно. А ещё папа, услышав её жалобы, мог с самого утра отправить её в хирургию, и бабушке бы всё равно никто не помог…
Эти мысли крутились в голове до самого обеда, до тех самых пор, пока к ней не пришёл папа. Сегодня у него было совсем мало времени. Он чмокнул её в щёку, спросил как дела, а потом убежал, потому что дежурил. Часа через два папа вернулся и принёс бутылку «Боржоми». Пощупав Юле лоб, очень встревожился и спросил, как давно у неё поднялась температура. Юля пожала плечами, целый день ей было жарко и душно, про температуру она даже не подумала. Папа велел побольше пить, обещал переговорить с дежурным врачом и зайти попозже ещё раз.
Дежурный врач пришёл сразу после отца, сделал перевязку, сказал, что шов чистый, а температура поднялась, скорее всего, на нервной почве. Больше Юля его не видела. Она дремала до самого вечера, находясь то ли в полусне, то ли в полуобмороке. К вечеру ей стало немного лучше и она обнаружила, что у неё появилась соседка. Новенькая представилась Валей. Она всё время стонала от боли, держась за правый бок. Юле тоже было не до общения, но соседке она обрадовалась – всё не одна, уже не так страшно.
В палату вошла медсестра с капельницей и установила её рядом с кроватью Валентины.
– Лапина, последишь? – попросила она. Юля лишь головой кивнула, говорить сил не было.
Через какое-то время Валентина перестала стонать, видимо, лекарства подействовали, и обратилась к Юле.
– А ты с чем лежишь?
– С аппендицитом, – прошептала Юля, голос у неё куда-то пропал. Она прокашлялась и почувствовала боль в горле. Только этого не хватало. – Я давно тут, – теперь голос стал хриплым. – С двадцать девятого.
– Бедная, – пожалела её Валентина. – Ты и Новый год встречала в одиночестве? А я повеселилась, мы с мужем с друзьями встречали. Хорошо было, весело и вкусно, правда, результат оказался плачевный, сама видишь. Я ж всё на отравление грешила, пока не пожелтела.
– Оперировать будут? – спросила Юля.
– Да! Там такой врач, – мечтательно закатила она глаза. – Весь из себя красавец, на такого глянешь – и сразу выздороветь поскорее хочется. Так вот он сказал, что утром решат, а пока велел полежать.
– Понятно. А я думала, что меня скоро выпишут, а теперь даже не знаю… Не отпустят, скорей всего, а у меня четвёртого экзамен. – Юле стало так горько, что она расплакалась.
Валентина переполошилась, попыталась как-то успокоить, но Юля отвернулась, накрылась одеялом с головой и пролежала так до следующего прихода медсестры. Перед отбоем та зашла в палату с тележкой на которой были расставлены стаканчики с таблетками, бюкс со шприцами и лежали градусники. Пока она набирала шприц, сообщила о том, что Иван Дмитриевич поменял назначения и добавил антибиотик. Пожелав Юле и Валентине спокойной ночи, выключила свет и ушла.
Валентина уснула практически сразу, негромко похрапывая во сне, а вот Юле не спалось. Думалось о разном, но больше всего о бабуле и об экзамене. И Татьяна сегодня не приходила, странно. Но Юля понимала, что если Татьяна встречала Новый год с молодым человеком, то ей совсем не до визитов к подруге. Ещё она придумала план, как ей попасть на экзамен. Надо как-то договориться с Иваном Дмитриевичем, чтобы он отпустил её из больницы на полдня. Ей до кафедры идти меньше квартала. Она бы сдала и вернулась. Вполне реально. С этими мыслями Юля и погрузилась в сон.
Проснулась она оттого, что стало невыносимо жарко и сны мучали: дом какой-то снился полуразрушенный, полный нелюдей или духов, и ребёнок, которого ей во что бы то ни стало надо было спасти от чудовищ. Они уже тянули к ней руки – страшные, костлявые, изуродованные, – пытаясь вырвать мальчика, а он прижимался к ней всем своим тельцем и повторял: «Не отдавай меня, мама!» Юля закричала в ужасе и проснулась.
– Тихо, тихо, девочка, всё хорошо. Это был сон, – над ней склонился Иван Дмитриевич. – Моя бабушка говорила: «Ночь прошла и сон пройдёт». И ты скажи так. Ночь, если быть честным, ещё не прошла, но сон уже в прошлом. – Он провёл ладонью по её щеке, залитой слезами, а потом по лбу, покрытому испариной. – Я свет включу, тебе перестелить надо. И пойдём в перевязочную, шов посмотрю, лёгкие прослушаю, надо причину температуры найти.
Юля лишь головой кивнула.
– Хорошо, – прохрипела она.
– А вот и причина, – сказал Иван Дмитриевич и довольно потёр руки, как-будто Юлино карканье звучало для него музыкой.
Он вышел из палаты и позвал медсестру. В пустом коридоре голоса слышались очень чётко.
– Марина, Лапиной постель перестелить надо.
– А я при чём? Это санитарки дело, – услышала Юля раздражённый голос медсестры.
– Санитарка где? – В голосе Соколовского была сталь.
– А я знаю? Полы помыла и ушла. Иван Дмитриевич, в отделении тихо, спят все, неужели эта постель до утра не терпит?
– Ключи от санитарской у тебя?
– Есть и у меня.
– Неси свежую постель. Санитарку, как появится, отправь ко мне.
Он вернулся в палату.
– Юль, рубашку сними, она мокрая. У тебя запасная есть?
Юля отрицательно покачала головой, сгорая от стыда, хотя вроде бы Иван Дмитриевич и не предлагал раздеться при нём.
– На батарею повесь, она горячая, высохнет быстро. А сама подходи в перевязочную, я тебя там буду ждать.
Он ушёл, а Валентина, повернув голову к Юле, произнесла:
– Строгий какой! Он меня и принимал.
– Так это его палата, – запахивая халат, ответила Юля. – Вам повезло, Соколовский очень хороший врач.
– Он ко всем молоденьким девочкам неровно дышит, или только к тебе? – неожиданно спросила Валентина, хитро прищурившись.
Её слова задели Юлю, обсуждать Соколовского она ни с кем не собиралась, поэтому ответила немного резковато.
– У меня папа в этой больнице работает, они с Иваном Дмитриевичем приятельствуют.
– А-а-а-а… – понимающе отозвалась соседка.
Юля же повесила на батарею рубашку и отправилась в перевязочную.
* * *
Иван устал, операция затянулась. Пациент был тяжёлым, но кровотечение ему остановили и внутренние органы подлатали. Оставалось ждать. За пациента теперь отвечали реаниматологи.
Соколовский собирался лечь на пару часов в своём кабинете, но до этого решил проведать Юлю, и если она не спит, поговорить с ней о бабушке. Дурное настроение не способствует выздоровлению, одна температура чего стоит, а ведь не было никаких предпосылок.
Шов действительно оказался чистым, живот мягким, а кожа бархатной. Стало обидно, что на таком идеальном животике у девочки останется шрам. Поймал себя на мысли, что убирать руку совсем не хочется, да и реагирует он на девичье тело совершенно непрофессионально. Хоть бы она этого не заметила, неправильно это. Юля совсем девочка, ей нужно со сверстниками общаться, а не с побитыми жизнью циниками, такими, как он. Однако, как бы Иван не сопротивлялся своему влечению, Юля притягивала его всё больше, да и жизнь, словно издеваясь, сводит их раз за разом, испытывая его на прочность. А что он может предложить этой девочке? Иван был уверен, что лёгких отношений без обязательств она не поймёт и не примет. Так что нечего мечтать о несбыточном и пускать слюни.
Наложив повязку, Соколовский провёл девушку в свой кабинет, поговорить. Завтра на это времени у него не будет.
– Чаю хочешь? – спросил, опуская кипятильник в двухлитровую банку с водой.
Она кивнула.
– Пока закипит, прослушаю твои лёгкие и гляну горло.
После проведённого осмотра произнёс:
– Ангина у тебя, тёплое питьё в самый раз. – Он заварил чай прямо в банке, сыпанув целую жмень заварки, и, достав из шкафа две кружки, налил чай себе и Юле. – Погоди, пока остынет, потом пей, печенье бери, оно сухое, тебе можно.
Юля улыбнулась, глядя ему в глаза, но потом взгляд её упал на руку с широким обручальным кольцом на безымянном пальце, и улыбка пропала. Она отхлебнула из кружки чай и закашлялась.
– Горячий, – пожаловалась Юля.
– А я предупреждал! – попытавшись казаться строгим, сказал Иван. Но увидев расстроенное Юлино личико, тут же вернулся к прежнему заботливому тону. – Скучала в новогоднюю ночь? – спросил он и сам же ответил. – Скучала. Мы вот с женой у моих родителей встречали, там наш сын живёт. Тебя, как я понял, тоже бабушка вырастила?
Юля кивнула и всхлипнула.
– Был я у вас и бабушку твою видел. Тридцатого заходил, твой папа попросил помочь обработать пролежни. Я очень уважаю твоего отца, потому и пошёл.
– Она умирает? – прошептала Юля.
– Да, – произнёс он. – Никто в этом не виноват, но такова жизнь. Молодые могут умереть, а старые должны. Я не циник, хотя столько раз сталкивался со смертью, что не стать циником просто невозможно. Ты поймёшь, потом. Но к своим родным особое отношение. Ты же любишь бабушку?
– Люблю, – тяжело вздохнула Юля. – Правда, последнее время мне казалось, что я её ненавижу. Теперь сама себя за это казню. Я не желала ей смерти, и чтобы она так мучилась, я тоже не хотела.
– Даже не сомневаюсь. Зато результатом твоего самоедства стала ангина. – Он вздохнул, и в его глазах промелькнул озорной огонёк. – А теперь твои мама с папой скажут, что это я тебя лечил плохо и в моём отделении бардак и сквозняки.
Он знал, что этого никогда не произойдёт, но очень хотелось вывести Юлю на эмоции.
– Не скажут, – потупила глаза она.
– Меня тоже бабушка с дедом вырастили, любили, баловали, пытались дать всё то, чего не додали родной дочери, то есть моей маме. А потом разбились в аварии, дед умер на месте, а бабуля на столе у отца. – Он помолчал немного и продолжил. – Вот так бывает. Мне тринадцать лет было, жизни тогда без них не мыслил, переживал жутко. И в хирургию пошёл, чтобы доказать отцу, что я бы бабулю спас. Врал сам себе, отец мой очень хороший хирург, и он тогда сделал всё, что мог. – Иван подвинул к девушке печенье. – Ты ешь, в чае размачивай и ешь, тебе силы восстанавливать надо.
