Текст книги "Дневник путешествия Ибрахим-бека"

Автор книги: Зайн Марагаи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Подобных историй и рассказов мулла хранил в памяти множество. Он рассказывал их на всяких сборищах и совершенно пленял присутствующих. Вот так он и коротал время, бродя из дома в дом, и поэтому мог не заботиться о средствах на пропитание. И хотя нередко случалось, что на его голову сыпались там тысячи всяких насмешек и унижений, он все сносил, никогда не выказывал обиды и жил, потешая компании.

Но надо сказать несколько слов и о наружности этого почтенного человека. Прежде всего он был лыс, глазки у него были маленькие и бесцветные, и он не видел ими дальше, чем на десять заров, изо рта торчали большие, некрасивые зубы. Рост у него был низкий, а живот толстый. Ко всему в придачу он еще слегка заикался.

Скажу кое-что и о его моральных свойствах. Это был человек неверующий, без твердых правил, неблагородный, вечно под хмельком.

Обычно от такого рода людей, прихлебателей у чужого стола, трудно ожидать благородных моральных качеств.

И вот теперь человек, качества которого, казалось бы, так хорошо знали, стал в Иране хаджи-ханом и посредником в важных делах!

Весь этот день я был ничем не занят и поэтому с особым нетерпением ждал, когда придет, наконец, время поговорить с этим человеком и узнать, как он удостоился титула «хан» и за какие такие заслуги перед государством и народом стал кавалером почетного ордена Льва и Солнца.

Всю ночь я провел без сна, одолеваемый такими мыслями, а наутро сказал Юсефу Аму:

– Сегодня мы пойдем на поклонение к гробнице Шах-Абдул-Азим,[103]103
  Гробница Шах-Абдул-Азим – место поклонения мусульман, 11 км южнее Тегерана. Там же находится мечеть.


[Закрыть] а вечер проведем в гостях.

– Где?

– У одного хана, с которым ты тоже знаком. Но имени его я тебе сейчас не скажу, сам увидишь и узнаешь.

Сколько он меня ни просил, я больше ничего не сказал.

Мы добрались пешком до железнодорожной станции. Протяженность этого железнодорожного пути – не более семи миль; это и есть единственная железная дорога Ирана; построила ее одна бельгийская компания. Хотя она отнюдь не благоустроена, но и на том спасибо; это ведь в тысячу раз лучше, чем тащиться на осле.

За час мы достигли места назначения и пошли на поклонение святой гробнице. После намаза мы занялись осмотром мечети.

Не говоря уже об особенной торжественности и святости, здание это было красиво и величественно. По строгим формам своей конструкции, тонкости зеркальной отделки – это несомненно лучшая мечеть в Иране, и осмотр ее порадовал мое сердце.

Мы некоторое время постояли там, погрузившись в молитвы и читая нараспев святой Коран.

Во время обеда мы зашли в лавочку и закупили меда и сливок. К вечеру снова поездом вернулись в город и побродили немного, осматривая (базары и караван-сараи.

Базары и улицы были неплохие, караван-сараи хорошо выстроены и благоустроены. Но меня поразило, что я нигде не увидел ни признака каких-либо компаний, солидных торговых обществ, банков или контор, без которых трудно представить нормальную торговую жизнь такого большого города. Можно сказать, что город в отношении торговли погружен в глубокий траур.

Я заметил, правда, несколько лавок менял; возможно, среди них были и богатые. Но бросалось в глаза изобилие медных денег, которые мешками и кучами наполняли торговый мир, а золото, словно по мановению волшебного жезла, исчезло бесследно... Или его совсем не стало, или оно попрятано по сундукам и зарыто в землю.

Нигде не замечалось также, чтобы благосклонные взгляды нации были бы направлены на исправление дел родины. Всякий здесь – старый и малый, бедный и богатый, образованный и невежда, в одиночку погоняя своего осла, думает только о себе, и ни у кого нет печали о другом. Нет ни одного, кто бы помышлял о благе родины и заботился о нуждах народа. Можно подумать, что Иран для них не родина и они друг другу не соотечественники.

Но вот вид военных на улицах и базарах Тегерана меня порадовал. До сих пор я вообще не видел в Иране людей в военной форме. А здесь и конные, и пешие, и артиллеристы, и даже связисты – все были одеты в военную форму. Особенно выделялись казаки и казачьи офицеры, форма которых точь в точь повторяла обмундирование русских казаков.[104]104
  «... точь в точь повторяла обмундирование русских казаков». – Первая казачья бригада в Иране была сформирована в 1879 г. после поездки шаха в Петербург. Тогда в Тегеран прибыл полковник Домантович, первый командующий бригадой. Вскоре казачья бригада, обучавшаяся по русскому уставу и носящая обмундирование по образцу русских казаков, стала единственной в стране регулярной воинской силой. В годы революции 1905 – 1911 гг. в Иране она сыграла реакционную роль.


[Закрыть] Однако говорят, что их всего-навсего один полк.

– Ну, теперь пойдем туда.

Мы отправились. Подойдя к двери хаджи-хана, постучали. Из-за двери раздался его голос:

– Пожалуйста!

Я вошел и поздоровался два раза.

– Отчего вы здороваетесь два раза? – спросил хаджи-хан.

– Один привет за вчера, когда я забыл поздороваться, увидев вас так внезапно и растерявшись.

Он засмеялся. Мы прошли дальше. Но Юсиф Аму был в состоянии, подобном моему вчерашнему, – он застыл в полном изумлении. Наконец он спросил у меня шепотом:

– Этот господин не мулла ли Мухаммад Али, что был у нас гостем в Каире в таком-то году?

– Да! Осел все тот же, да седло его сменилось, – ответил я. Мулла тоже услышал эти слова и долго смеялся над ними. Затем он стал расспрашивать Юсифа Аму и сказал:

– Ну и ну, а вот вы, Юсиф-ага, нисколько не изменились. Ха-ха-ха! Все тот же Юсиф Аму, что и был.

Мы уселись. Подали чай, и хаджи-хан начал беседу:

– Теперь расскажите, откуда вы прибыли, куда едете? Какими судьбами вы здесь, в Тегеране?

– Я непременно обо всем расскажу, но лучше сначала вы объясните, каким это чудом вы стали ханом?

– История моя сложна и длинна, но я постараюсь рассказать покороче, – начал он. – После возвращения из священной Мекки я поехал в Тифлис и прожил там два года так, как вы видели, – без крова и пристанища. Но как бы то ни было, с божьей помощью мне удалось сколотить капиталец в двести-триста червонцев. И я постоянно думал, что, будь я в Тегеране, дела мои пошли бы несравненно лучше. Я знал очень хорошо, что иранские вельможи, которых я немало повидал на своем веку, питают особенную склонность к болтовне таких балагуров, как я, и был уверен, что счастье мне улыбнется. Вот я прослышал, что одна из обитательниц шахского гарема ездила лечиться в Европу, а теперь, возвращаясь, остановилась проездом в Тифлисе. Разными ловкими маневрами мне удалось втереться в ее свиту. По пути до Решта я сумел расположить в свою пользу сердца сопровождавших ее людей. Действуя таким образом, на пути от Решта до Тегерана я сумел создать у всех такое представление, будто я – один из самых доверенных лиц в ее свите. На всем протяжении пути всякий, кто приближался к процессии этой благородной матроны, приходил в восхищение от моих историй и приглашал меня к себе. Вот так я и ехал в совершенном довольстве, почитая не без основания большим благом каждое лишнее полученное приглашение. Наконец прибыли в Тегеран. Вскоре я получил доступ в избранное общество. Везде я занимал собравшихся разговорами, и мой успех все рос. К тому же я заметил, что многим пришелся по вкусу мой ломаный персидский язык, а я старался изучить склонность всех, чтобы угодить на любой вкус. В конце концов мне удалось проникнуть в дом самого садр-азама. Он соблаговолил прийти в восторг от беседы со мной и на другой же день пожаловал меня орденом Льва и Солнца с присоединением титула «хан».

Указав на орден, прикрепленный к петличке его архалука, мулла Мухаммад Али продолжал:

– Это мой первый орден. Когда поверенный садр-азама, как и полагается здесь, вручил мне орден и приказ, он намекнул при этом на необходимость благодарности, от чего я отговорился какой-то прибауткой. Он тут же смекнул, что имеет дело с сильным противником и преспокойно удалился. Прошло немного времени, и я получил второй орден, а впридачу звание полковника и жалование в сто туманов.

Он показал второй орден на своей груди и прибавил:

– Жалованья того я, правда, так и не получил, но и не настаивал на нем, ибо к этому времени я уже стал прибежищем для людей, искавших посредничества в делах. Дела мои по посредничеству шли все лучше, и в день я получал по пять-шесть туманов, а иногда и больше. Вдруг в прошлом году его превосходительство, достоуважаемый министр, заявил мне, что правитель Семнана[105]105
  Семнан – город в северной части Ирана, на пути из Тегерана в Мешхед.


[Закрыть] отстранен от должности – так не хочу ли я принять на себя правление? Я со всей почтительностью ответил: «Да не уменьшится милость вашего превосходительства, на это можно и согласиться». Воротившись домой к матери моего дитяти Касима, – да будет он вашим покорным слугой! – я сообщил, что садр-азам милостиво жалует меня должностью правителя Семнана. «И как ты на это смотришь?» – задала мне вопрос жена. «Что ж тут думать! Ведь это власть над целым городом; конечно, поедем!». – «Безмозглый турок! Нет моего согласия!». Надо заметить, что эта женщина, родом из Исфагана, была хитра, как чорт. «Верна поговорка – сказал я вслух, – что у женщин волос долог, а ум короток. Есть люди, которые только мечтают править городом, даже если за такое предложение надо дать взятку в семь-восемь тысяч туманов. Тебе же даром дают, а ты не желаешь». – «Приступая к делу, надо видеть, куда оно приведет, – сказала на это жена. – Человеку подобает быть разумным и проницательным. Эта должность не по тебе. Во-первых, ты турок, а жители Семнана персы, да к тому же фанатики. Они изыщут тысячи способов препятствовать твоим распоряжениям, будут чинить всякий вред, а потом возмутятся и скинут тебя. Во-вторых, между нами говоря, разве в природе твоей и во внешности есть хоть что-нибудь приличествующее правительству? Вот зеркало, полюбуйся на себя! В-третьих, климат тех мест известен своей тяжестью. Ты и сам-то не отличаешься здоровьем, и дети твои слабенькие. Но даже если бы и не все это, разве не может случиться так, что ты пробудешь там шесть-семь месяцев, еще не успеешь обогреть свое местечко, как кто-нибудь другой подсунет взятку в семь-восемь тысяч туманов, займет твое место, а ты лишишься всей власти. Тогда что будешь делать? Где возьмешь средства на все эти переезды туда-сюда? Словам этого садр-азама и подобных ему не очень верь! Теперь мы уже обжили наше гнездо и каждый день без лишних хлопот имеем несколько туманов верных. Гуляй себе спокойно, да ешь, а как следует похлопочешь, так, глядишь, и больше станет. К чему тебе правление Семнаном?». Вижу, и впрямь женщина оказывается мудрее меня, она смыслит и по дому, и в государственных делах. Про себя я ее тысячу раз благословил, а вслух сказал: «Да, некоторые твои советы неплохи. И мне, и детям там будет трудно, климат тамошний не подойдет нам. Лучше я заявлю о своем отказе». Прошло два-три дня после этого случая, и я отправился к садр-азаму. Он встретил меня словами: «Ну, хаджи-хан, когда едешь в Семнан? Ты, поди, уж собрался?». – «Да стану я жертвой за вас! – почтительно ответил я. – Хоть я и пользуюсь высокой защитой вашего достойнейшего превосходительства, но я всего лишь ваш раб и слуга, да к тому же вечно больной и слабый. Опасаюсь я, что, переехав туда, еще пуще расхвораюсь и умру. Кто тогда позаботится на чужбине о моих малых сиротах? Так что, если вы соблаговолите принять мой отказ, то ваша милость станет причиной моих усердных молений за вас. И я смогу спокойно жить и дальше под высоким покровительством вашей светлости». – «Но здесь-то нет никакой для тебя подходящей службы, которую ты смог бы взять на себя, раб божий. Красоты и молодости у тебя нет, не обладаешь ты и хорошим почерком, не очень-то и грамотен, стихов не пишешь, в поэзии не смыслишь. Ты и не судья, и не врач. Подумай-ка сам, к какому делу тебя приспособить». – «Изволю доложить, я долго жил за границей, в Тифлисе говорил по-грузински, немного знаю русский язык. Может быть, в министерстве иностранных дел найдется подходящая служба – это я сумел бы выполнить». – «Надо подумать... Есть один человек, которого я уже давно не выношу. Я все собираюсь его уволить, но он занимает большое положение. Конечно, нужно дождаться удобного случая. Тогда и посмотрим». Таковы были его слова. Теперь у меня уже сын и дочь. Женой я очень доволен, она хорошая хозяйка и не расточительна. Вот вам краткое изложение моей долгой жизни. Теперь ваша очередь, рассказывайте.

Прежде чем приступить к рассказу, я спросил у него:

– А есть ли у вас какой-нибудь почетный титул? В Иране каждый хан имеет пышный титул.

– Господин Мушир ад-Дауле[106]106
  Мушир ад-Дауле – имеется в виду Мушир ад-Дауле Хасан-хан Пир Ния, министр иностранных дел Ирана до 1907 г.


[Закрыть] прислал мне список почетных титулов, вот он здесь, – с этими словами он протянул руку к шкатулке, стоявшей рядом с ним, и вытащил из нее какую-то бумагу. – Он предложил мне выбрать себе любой, но я отказался.

– Почему же?

– Превратности судьбы могут забросить меня опять в Тебриз. Вы не знаете тебризских мошенников, а я-то знаю, каковы эти разбойники. Они меня еще помнят и, чтобы посмеяться надо мной, прилепят к моему титулу какого-нибудь «осла», «верблюда», «собаку» или «кошку». Позора не оберешься!

– Но ведь такая опасность может грозить и ханскому титулу?

– Ну, нет, звание «хан», как все распространенные имена, не считается особым титулом. Его носит каждый лавочник, каждый музыкант, чуть ли не каждый бродяга. Теперь для большинства людей это слово значит не больше всякого другого слова, начинающегося с той же буквы, такого, как «хурма», «хане»,[107]107
  Хане – дом.


[Закрыть] «халат» и прочее. Не стало к этому титулу ни почтения, ни уважения.

Сказав это, он передал мне список титулов.

Я заглянул в него и увидел, что это сплошная комедия. И хотя переписать всю эту чепуху в мой путевой дневник стоило немалого труда, а читать – истинная мука, но что было делать? Я не мог нарушить завет отца, а он наказал мне записывать все, что я увижу. Вот список этих титулов: Величие государства, Звезда государства, Помощь государства, Попечитель царства, Прославитель государства, Советник государства, Безопасность царства, Храбрец государства, Милость государства, Врачеватель государства, Писец царства, Блеск государства, Фаворит государства, Советчик царства, Почесть государства, Победа царства, Дарующий победу государству, Победа государства, Великолепие государства, Благородство государства, Покровитель государства, Меч государства, Помощник государства, Уважаемый государством, Щедрость государства, Наместник царства, Сабля государства, Стрела государства, Секретарь царства, Правая рука государства, Левая рука государства, Мудрец государства, Вершитель государства, Сила государства, Благоденствие государства, Советник страны, Управитель государства, Покровитель государства, Представитель государства, Верный государству, Начальник гарнизона государства, Слава государства, Краса государства, Почет государства, Светило государства, Созвездие государства, Факел государства, Светильник страны, Пиршество государства, Храбрец государства, Сияние государства, Геометр государства, Зодчий государства, Лев государства, Страж государства, Привратник государства, Распорядитель государства, Логика государства, Предводитель государства, Оратор государства, Воспитатель государства, Луч государства, Гордость царства, Столп государства, Экзаминатор государства, Надежда государства, Блеск государства, Пышность государства, Кинжал государства, Копье государства, Довольство государства, Бесстрашие государства, Острие государства, Опора государства, Вершина государства, Благородство страны, Достоинство страны, Гордость страны, Упование страны, Победа страны, Уважение страны, Добрый вестник страны, Руководитель страны, Слава страны, Глава страны, Поддержка страны, Верный друг страны, Казначей страны, Мощь страны, Умение страны, Охрана страны, Уполномоченный государства, Министр государства, Проницательность страны, Разъяснение стране, Помощник страны, Счастье страны, Лекарь страны, Врачеватель страны, Философ страны, Стрела страны, Опора страны, Кладовщик страны, Вершина страны, Секретарь страны, Свет страны, Сияние страны, Упорядочивающий страну, Сила страны, Поддержка страны, Меч страны, Сабля страны, Доверенный страны, Распорядитель страны, Светильник страны, Великолепие страны, Советник страны, Наставник страны, Защита областей, Геометр областей, Поверенный страны, Счастье страны, Милость страны, Облака страны, Безопасность страны, Уста страны, Искренность страны, Защитник страны, Надежда страны, Опора страны, Опора царства, Предплечье страны, Предплечье государства, Искатель истины государства, Начальник двора, Начальник министра, Начальник порядка, Начальник дивана, Начальник войска, Начальник охраны, Начальник гарема, Начальник ханов, Светлейший начальник, Эмир войска, Советник войска, Военный министр, Отважный воитель, Ведающий войском, Начальник военного ведомства, Обозреватель чудес, Обозреватель событий, Начальник министров, Секретарь министров, Помощник министров, Доверие министров, Надежда министров...

– Хотя это еще не конец, но хватит, баба, – прервал мое чтение мулла Мухаммад, – пропустите всех этих «вакилей», «эминов», «маликов»[108]108
  Вакиль, эмин, малик – слова, означающие соответственно «представитель», «начальник», «правитель».


[Закрыть] и прочих, а также «Начальника купцов», «Предводителя купцов», «Руководителя купцов» – в них нам нет нужды. Все эти «Глава паломников», «Честь молящихся», «Меч святых» – все это для духовенства и к нам отношения не имеет, а их еще много, поэтому пропустите и их.

– А для чего возле некоторых титулов стоят пометки голубым и красным? – спросил я хаджи-хана.

– А это для отличия. Те, которые помечены красным, предназначены только для военных с чином не ниже генерал-лейтенанта или генерал– майора, да и им они даются за значительное вознаграждение. Таким, как я, эти титулы недоступны. Те, что помечены голубым, уже розданы, и носители их еще живы. А вот среди неотмеченных я мог бы себе выбрать титул, но по уже изложенным вам причинам не захотел. Такова моя судьба. Я кончил. Теперь вы расскажите о себе. Посмотрим, как это вышло, что вы решились на такое путешествие из Египта сюда.

– Но прежде, – сказал я, – должен по правде вам сознаться, что сегодня мы как следует не обедали и теперь проголодались. Прикажите, пожалуйста, подать ужин, а уж тогда я расскажу вам все обстоятельства моего путешествия.

Подали ужин, он состоял из вкусных мясных тефтелей с рисом. Хозяин предложил нам вина, но я издавна дал себе обет не пить вина и до сих пор не отступал от него, поэтому отказался и на сей раз.

Приступая к беседе, я сказал:

– Мои приключения не так длинны. Я отправился из Каира с целью паломничества в святой Мешхед; а посетив этот ангельский престол, через ряд городов добрался сюда. Отсюда я собираюсь поехать в Азербайджан. Если какое-нибудь место придется мне здесь в Иране по душе, я облюбую его для постоянного жительства. Тогда поеду в Каир, продам свои поместья и вернусь сюда. Здесь я и стану жить, в одном из уголков дорогой родины, которая мне в тысячу раз милее Каира. Но на беду я до сих пор не встретил места, которое отвечало бы моим желаниям! Кроме того, я сейчас хотел бы получить возможность посетить двух-трех министров и представить им устные доклады. Вот если вы окажете мне в этом деле услугу, тогда я буду называть вас хаджи-ханом, а пока вы для меня всего лишь смиренный мулла Мухаммад Али, каким были раньше.

– Если бы вы нуждались в посредничестве или желали бы подать прошение в это высокое место, я мог бы вам помочь. Но повести вас в совет министров и устроить беседу с министрами – это не в моих силах, вернее, на это потребуется время. Впрочем, если бы вы остались здесь месяцев на пять-шесть, тогда и это было бы можно. Надо просто выждать подходящий момент.

– Оставаться надолго в этом городе у меня нет никакой возможности. Мне уже надо ехать, – заметил я.

После некоторого раздумья мулла Мухаммад спросил:

– А кого из министров вы желали бы видеть?

– Министров внутренних дел, иностранных дел и военного.

– Хорошо. Посмотрим, что можно сделать.

С этими словами он написал три записки, запечатал их в конверты и каждый надписал.

– Вот письмо, адресованное Мирзе Казим-беку. Это наставник детей министра иностранных дел. Он по национальности араб и, понятно, очень любит арабский язык. Когда он увидит, что вы хорошо знаете арабский, это ему придется по душе. Он вас хорошо примет и устроит ваше дело. Вторая записка, на имя Риза-хана, предназначена для слуги министра внутренних дел. Третье письмо – Асад-беку, дворецкому военного министра. Если Риза-хан и Асад-бек станут отказываться, то тихонько суньте им туман-два. Мирза Казим не взяточник, он на это никогда не пойдет. Мешеди Хасан Кермани знает, где эти министерства, пусть он завтра вас проводит. Бог даст, вы добьетесь цели, а мне это будет весьма приятно.

Я очень обрадовался:

– Мерси, хаджи-хан, мерси.

– Не стоит, не утруждайте себя благодарностью, – сказал хаджи– хан, а потом прибавил:

– Если вам желательно иметь какой-нибудь орден или еще что-нибудь в этом роде, то это я могу сам для вас устроить.

– О, нет, я ни в каких орденах не нуждаюсь.

– Сами не нуждаетесь, может, друзьям пригодятся. Только скажите – я вам предоставлю несколько орденов разной степени и без обозначения имени. Поедете за границу, кому пожелаете, тому и подарите.

– Господин хан, от всего этого сердце мое обливается кровью! Не принимайте меня, сделайте милость, за спекулянта орденами. Да покарает господь всякого, кто так принижает значение государственного ордена! До какой низости и подлости должен дойти человек, чтобы взять на себя такой позор! Подумать только – торговля орденами!? Пусть лучше уж человек продает свою честь и доброе имя, ибо они принадлежат только ему, а орден – всем вместе. Должно взирать на государственные ордена благоговейно, ценить их как зеницу ока, мы должны быть готовы пожертвовать самой жизнью ради их получения и паче всего почитать их значение. Ведь в этом же престиж нашего государства за границей!

На все это хаджи-хан заметил:

– Баба, что за мысли! Вы, верно, не знаете, что хаджи Мухаммад Багир Каркирук три или четыре раза ездил путешествовать в Россию и Германию и каждый раз брал с собой тридцать-сорок орденов разной степени с чистыми бланками, скрепленными печатями. Я сам видел, как он в России продавал эти ордена, от шестисот до тысячи рублей за штуку.

– Так что же, об этом не знает падишах?

– А что вообще знает этот несчастный? Он настолько занят собой, что совершенно потерял голову. А орденами торгуют и министр иностранных дел, и садр-азам.

Тут уж я не в силах был сдерживаться и громко зарыдал; в голову мне пришли два бейта[109]109
  Бейт – двустишие, принимаемое за единицу в арабо-персидском стихосложении.


[Закрыть] из песни, которую сочинил один горячий патриот. Поскольку они подходят к моменту, я их приведу здесь:

 
Отрады сердцу нет иной, чем ты, земля родная,
В сиянии твоей красы бледнеют краски рая.
Того, кто честь твою не спас, себя оберегая,
Пусть шапки навсегда лишит разгневанный аллах.
 

Да поразит и отринет господь того, кто не встанет грудью на защиту чести своего государства и своего народа, кто унизит высокое достоинство отчизны и нации!

Придя в себя, я глянул на часы и заметил, что время перевалило за полночь.

– Разрешите нам удалиться, – сказал я, – боюсь, как бы нас в дороге не забрала полиция.

– Я пошлю с вами своего человека, его здесь все знают, – сказал хозяин и позвал громко:

– Гулам Али, приготовь фонарь!

Гулам Али оказался тем самым грязным стариком, который открыл нам дверь – он служил в доме поваром. Я заметил, что он, засветив фонарь, засунул себе за пояс большой кинжал – можно было подумать, что он вновь обратился в молодца!

Он проводил нас до самых дверей караван-сарая. Мы постучали, дверь открылась. Я дал два крана Гулам Али.

– Да продлит господь жизнь хану! – поблагодарил он.

– Дядюшка, какой же я хан!

– Ой, в Тегеране такая дешевизна, а ты до сих пор не стал ханом! Когда же ты будешь им?

Я посмеялся над его словами, и он ушел.

Очутившись дома, мы сразу же улеглись в постели и уснули.

Поутру я встал, сотворил намаз и напился чаю. Настроение мое было крайне подавленное, ночь я провел в кошмарах.

Когда пробило четыре часа, я увидел, что к дому приближается Мешеди Хасан. Он хотел было подняться, но я остановил его.

– Подождите, сейчас я к вам спущусь. Я надел аба, и мы тронулись в путь.

– Итак, – сказал я, – мне хотелось бы, чтобы вы провели меня в дом министра внутренних дел, а оттуда к министру иностранных дел и к военному министру. Хаджи-хан все устроил.

– Хорошо, – отозвался Мешеди Хасан.

Итак, мы направились к дому министра внутренних дел. Не буду описывать здесь это здание, не то наш рассказ сильно затянется. Первым делом я стал разыскивать Риза-хана. Мне указали, где его найти. Я подошел к нему, поздоровался и протянул письмо хаджи-хана. Риза-хан пробежал его, хмуро отложил в сторону и заявил:

– Сегодня это невозможно.

Я придвинулся поближе и вложил ему в руку империал. Он в раздумье глянул на меня, еще помедлил, затем сказал:

– Обождите немного, – и вышел.

Минут через пять он вернулся и сказал, что можно пройти.

Я вошел в комнату министра и отвесил низкий поклон. Вижу, его превосходительство министр восседает со всей торжественностью, облачившись в кафтан, подпоясанный алой кашмирской шалью.

Я остановился.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

– Да стану я жертвой за вас! Разрешите к вам обратиться.

– Говори!

– Мой рассказ будет долог. Сам я чужеземец в этой стране, но да простит мою смелость великий и щедрый господин, если я попрошу его распространить свою милость настолько, чтобы разрешить мне вести речи, сидя у его светлейших ног.

После минуты колебания министр сказал:

– Хорошо, садись и рассказывай!

Я рассыпался в бесчисленных благодарностях, сел и начал:

– Я приехал издалека, в этой стране я чужестранец, но по вере я – шиит,[110]110
  Шиит – приверженец одного из двух основных направлений ислама (шиизм И суннизм). Шииты признают святыми лишь членов семьи пророка, а не его сподвижников. Особо чтут зятя Мухаммада, четвертого халифа Али и его 11 потомков – подлинных имамов, которые олицетворяют принцип наследственной власти. С XVI в. шиизм стал главенствующим религиозным направлением в Иране.


[Закрыть] а по крови – иранец. Первая моя просьба к вашей светлости, чтобы вы выслушали меня до конца. А после этого – велите или казнить или миловать.

– Говори! – повторил он. Я продолжал:

– Еще будучи за границей, я неоднократно слышал, а сейчас увидел воочию, что Иран по сравнению с другими государствами – страна до крайности отсталая. Ваше превосходительство, являя в своем лице министерство внутренних дел, вы, согласно обязанностям и требованиям сего высокого сана, конечно, осведомлены о всех важных делах, происходящих в стране. Я не сомневаюсь, что все свои силы вы тратите на благо страны и на такие полезные дела, кои способствуют возвеличению нации и благоденствию народа. Так вот, скажите мне, в каком из городов этой бескрайной страны вы построили больницу или богадельню, или приют для сирот, или ремесленную школу для обучения беспризорных детей? В каком селении вы проложили шоссейную дорогу для облегчения всякого рода перевозок, где вы ввели орудия, помогающие земледельцу в его тяжком труде, который составляет основу жизни всего народа? Какие полезные меры вы приняли во имя развития торговли, о которой ежеминутно пекутся все крупные государства, на расширение которой они тратят миллионные суммы, а в случае необходимости идут и на кровопролитие? Знаете ли вы, какое именно количество иранских товаров ежегодно вывозится за границу и сколько разных товаров ввозится в эту страну? Помилуй бог! Разве вам не приходилось никогда задумываться над тем, что количество отечественных товаров, идущих за границу, должно быть больше того, что поступает сюда из-за границы, дабы доход государства превышал его расход? Тогда и народ станет зажиточнее, и государственная казна обогатится. Да и. зачем иранскому народу за всякой мелочью, необходимой для жизни, обращаться за границу? Разве стеариновые свечи делают там не человеческие руки, а сам господь бог своим совершенным могуществом? Разве сахар слетает там к людям с небес? Потрясающе! Или, может быть, иранская земля не в состоянии взращивать свеклу и сахарный тростник? Или сало иранских коров и овец нельзя очистить так же, как сало того скота, что за границей? Может быть, иранский народ не нуждается в одежде, и поэтому весь наш хлопок тюками отправляется за границу? Господин министр, а известна ли вам численность населения в Иране? Осведомлены ли вы о количестве рождений – этом показателе жизнеспособности нации? И интересовались ли вы когда– нибудь причинами эмиграции всех этих иранцев, что бегут в Россию, Турцию и Индию? Принимали ли вы меры к пресечению этого? Почему вы никак не способствовали тому, чтобы построить в некоторых областях хотя бы небольшие фабрики и хоть немного устранить общенародную бедность и нужду? Вы можете сказать на это, что строительство фабрик не входит в обязанности министров. Да, это так. Но принять меры к их созданию, поощрить к тому народ, охранить права людей – это несомненно должен сделать каждый способный и мудрый министр. Клянусь богом, в любой другой стране все, о чем я рассказал, входит в круг обязанностей министра внутренних дел. Это на нем лежит долг выяснять, где и какие требуются улучшения и усовершенствования, и добиваться того, чтобы они попадали в руки народа. В противном случае – в ответе он. Почему вы не задались вопросом, в чем причина такого беспорядка в стране? Каждый год несколько тысяч иранских подданных, простясь с родиной, убегают в Турцию, Россию или Индию и влачат существование на чужбине в унижении и в нищете у всех на виду? Разве не пришло время положить конец тому, чтобы министры Ирана продавали народ губернаторам, губернаторы – управляющим, управляющие – беглербекам, беглербеки – старостам, а те – полицейским и секретарям. В какой другой стране можно увидеть, чтобы губернаторы отдавали целый город на откуп низким людям, подонкам общества? Рассудите же по справедливости: в любой цивилизованной стране полиция – это весьма почетное учреждение. Возможно ли, чтобы там полицейским стал какой-нибудь проходимец и круглый невежда, как водится у нас? Да к тому же нет у них ни совести, ни стыда. Хитро оплетут клеветой честных и всеми уважаемых купцов и растопчут их достоинство ради каких-нибудь пяти туманов. А потом обманным путем присудят их скромным и благородным сыновьям, натерпевшимся страху за своих безвинных отцов, платить сорок-пятьдесят туманов штрафу. Знаете ли вы о беззакониях в таможне – а о них с озлоблением толкуют поголовно все – что там за одинаковый товар, и ввозимый и вывозимый, с одного взимают два тумана, а с другого – один, а с иных под каким-нибудь пустым предлогом (мол, отец его солдат или брат – артиллерист) берут всего пять кран? Чтобы все это выправить, нужны средства и толковые люди, с неба реформы не свалятся. До каких пор жестокие губернаторы не будут иметь определенных, записанных в документах, правил о своих правах и обязанностях по отношению к народу, о порядке обложения налогом? Доколе будут попираться права этого драгоценнейшего из божьих даров – народа? Ведь его же отдают в полную власть гнусного произвола низких людей! Скажите, разве Ирану с его трехтысячелетней историей не под силу открыть хотя бы в одном из своих больших городов для защиты здоровья людей медицинское учреждение с тремя-четырьмя врачами, чтобы снять с населения этого города угрозу смерти от невежества различных темных знахарей? Почему до сих пор нет ни одной больницы для лечения проказы, которая ведь поддается излечению в самом начале заболевания? И почему путешествующий непременно должен в каждом городе столкнуться с группой несчастных страдальцев? С перекошенными от этой ужасной болезни глазами и ртом, с провалившимися носом и губами, они простирают руки за подаянием к своим и чужестранцам. Они скитаются по пустыне, как дикие звери, их изгоняют из сел и городов, ими гнушаются и чужие люди, и собственные семьи. Клянусь богом, для человека, страстно любящего свою родину, легче умереть, чем глядеть на этих отверженных! Мне довелось их видеть раз, и то сердце мое до сих пор трепещет, как вспомню. А вы видите их каждый день – так как же, ваше превосходительство, вас не трогает их горе? Или они не сыновья вашей страны и не ваши братья по вере? Ведь другие ради спасения жизни одного своего соотечественника, да и вообще человека, на какие только ни идут тяготы, каких ни тратят денег! А ведь для того, чтобы выправить это позорное положение, на которое с осуждением косятся как свои, так и чужие, вовсе не требуется таких затрат, что были бы не под силу стране и народу? Клянусь единством бога, от самого населения можно было бы с легкостью добыть средства на борьбу с этими общественными бедами! А как же? Ведь с горемычного народа тянут такую уйму штрафов и налогов, что за двадцать-тридцать лет ими обогащаются и родственники, и потомки какого-нибудь ранее бедного духовника, который по милости государства имел прежде только шестьдесят туманов в год, а теперь разжился больше чем на два миллиона. Почему же не следует обратиться к тому же народу за помощью, дабы искоренить существующие неполадки и совершить тем самым святое дело? Здесь потребуется только добрая воля и распорядительность, честность и бескорыстие. Если и государство, и нация поймут, что они неразделимы, что они только называются двумя разными словами, а по сути дела одно и то же, тогда само собой разрешатся все трудности. В достижении счастья и благоденствия перед союзом этих двух элементов, составляющих родину, не устоят никакие преграды!