Текст книги "Дневник путешествия Ибрахим-бека"

Автор книги: Зайн Марагаи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Длинные шоссейные дороги – тоже память о том великом падишахе – да одарит его аллах морем своего милосердия! Из одного этого можно понять, как сей благородный государь заботился о народе, о его благе и как был щедр. Мало того, после завоевания Грузии сюда переселили группу тамошних жителей – грузин, расселив их в местах, более всего подвергавшихся набегам туркмен. Для переселенцев построили укрепления, снабдили их лошадьми, вооружением, положили им государственное жалование и оставили для охраны паломников. Потомки тех переселенцев живут здесь и до сих пор.

Словом, все, что я слышал от своего покойного отца о качествах этого милосердного шаха, все было правдой, а сказанное – лишь малая доля того, что он сделал. Мой покойный родитель приглашал каждый священный рамазан четырех известных арабских чтецов Корана, и, пока они читали нараспев Коран, он возносил молитвы в честь благородной души сего высокочтимого государя.

Если будет угодно господу, я, кроме этих беглых слов, вознесу еще покойному шаху хвалу, достойную его великих дел.

Я почитаю своим долгом с помощью господней запечатлеть на страницах моего путевого дневника образ сего великого и благородного шаха, дабы наша нация, видя его черты, вспоминала его с благодарностью и почтением.

 
Доброе имя оставь, умирая,
А не дворец в золотых украшеньях.
 

Если же небо не позволит мне выполнить это намерение, то завещаю тому, кто захочет опубликовать мой дневник, пусть в приложении к этой книге издаст карты Ирана времен шаха Аббаса, дабы потомкам известно было, что в эпоху этого мужественного государя границы нашей священной родины простирались от Балха, по берегу Каспийского моря, до Дагестана и Кавказских гор и на юге – вплоть до самого Багдада и Оманского залива. Какие необыкновенные усилия, какие великие траты требовались для защиты дорог и путей столь обширного государства, для безопасности его торговли!

И действительно, если кто-нибудь проникнет внимательным взором в суть положения страны в те времена, он поймет, какие невероятные старания прилагал этот мудрый падишах для процветания державы и благоденствия народа! От его внимательного взгляда не ускользала ни одна мелочь в деле расширения торговли и умножения народного богатства, а ведь они-то и являются важнейшей основой прогресса и цивилизации. Доказательством того служат хотя бы шоссейные дороги, которые можно увидеть во многих местностях Ирана. Они были построены для облегчения перевозок и переездов. Можно сказать, что в то время ни один из иностранных правителей так не заботился о расширении торговли, которая является причиной усиления государства, как этот мудрый монарх.

Все события той эпохи свидетельствуют о его поистине сулеймановой мудрости.[85]85
  Сулейманова мудрость – мудрость библейского царя Соломона, вошедшего в мусульманские предания под именем Сулеймана.


[Закрыть] Выравнивали непроходимые пути, мостили дороги, строили крепкие мосты через реки, возводили в нужных местах прочные караван-сараи, завязывали дружеские отношения с разными странами, дабы вести успешную торговлю, и с совершенной религиозной терпимостью поддерживали эти отношения.

Об этом говорят и указы шаха Аббаса о неприкосновенности посланников иностранных держав, об охране жизни и имущества купцов любой национальности от всякого беззакония и притеснения, и назначение наиболее религиозных и умудренных послов в другие государства, и уравнение прав народов без различия их веры и обычаев при условии их верности государству.

Если кто-нибудь сопоставит все эти дела с условиями жизни той эпохи, то он восхитится и подивится ясной мысли и твердой воле сего правителя.

Впрочем, я несколько отвлекся. Я не ставил своей целью давать историческое описание, но похвальные деяния справедливого монарха невольно побудили меня к этому.

Всякий, кто захочет постичь всю высоту его благородства, чистоту помыслов и верность слову, пусть прочтет рассказ о том, как он пешком странствовал из Исфахана в святой Мешхед и босым прошел двести фарсангов пути, так что по окончании этого путешествия его ноги целый месяц были покрыты волдырями.

Силу преодолеть такие трудности может дать только искренняя любовь к своим святым. Да, место, где подняла свой флаг любовь, где сердце было пленено любимой, невольно тянет влюбленного, и все невзгоды пути покажутся ему благодатью.

 
Путь к любимой твоей не покажется долгим тебе,
Все колючки на нем – будто мягким подернутся шелком.
 

Вот почему за все время путешествия он ни разу не возроптал на трудности, а обращался со слугами и прочими окружавшими его людьми весело и приветливо, никого не обижал.

Чтобы определить расстояние от Исфахана до Мешхеда и получить самые достоверные разультаты, он измерил этот путь собственными ногами. Со всеми он был добр, часто ободрял погонщиков, чтоб они не пали духом и не сочли бы, что ему тяжелы путевые невзгоды. А потом, из почтения К восьмому имаму, он весь пост совершал обряд подметания благословенной гробницы и исполнял обязанности слуги у порога сего святилища, чистил своими руками подсвечники и все ночи напролет с ножницами в руках обрезал фитили у свечей.

Однажды ночью шейх Бахай[86]86
  Бахаи – Шейх Баха ад-дин Мухаммад ал-Амили (1546 – 1620), известный богослов, современник шаха Аббаса. Автор многих религиозных трактатов и художественных произведений, среди которых наиболее известна его дидактическая поэма «Шир– о-шакар» («Молоко и сахар»). Стихотворение Бахай, цитируемое автором романа ниже, взято из сборника, не известного составителям.


[Закрыть] – да помилует его аллах! – глядя, как этот благочестивый государь обрезает фитили свеч, экспромтом сказал четверостишие, посвятив его шаху Аббасу и святой обители:

 
Ангелы вышние вьются над кущами рая,
Как мотыльки над свечами, резвясь и играя.
Бойся поранить крыло самого Гавриила,
Будь осторожен, фитиль у свечей подрезая.
 

Рассказывают, что однажды во время этого путешествия ему кто-то сказал, что, мол, слава богу, благодаря справедливости шаха и его вниманию к богоугодным делам во многих местах страны осталась о нем память, но от благородного царского разума не должно ускользнуть и такое благое дело, как постройка в некоторых местах государства общественных больниц. На что этот благородный правитель ответил: «Все мои помыслы направлены на здоровье и счастье народа, могу ли я помыслить об их болезнях?».

Ради бога, обратите внимание, какие остроумные мысли, какое благородство и какое красноречие! Вот уж истинно, «слово царя – царь всех слов».

В эпоху правления этого великого падишаха население Ирана равнялось примерно сорока миллионам и все иранцы жили с чувством своего национального достоинства.

Я уверен, что каждый иранец-патриот будет читать эти слова не без тяжкого вздоха и горючей слезы. Теперь наш удел – лишь тосковать о тех счастливых днях. Однако не следует отчаиваться, надо брать пример с прошлого и стараться исправить настоящее и устроить будущее, ибо упорство и труд всегда приносят результаты. Наша жизнь явит еще тысячи таких шахов Аббасов!

 
Всему черед – и то, что есть, пройдет.
 

Итак, мы выехали из Дамгана и через несколько дней прибыли в Шахруд-Бастам.

Наш возница хаджи Хусайн сказал:

– Здесь мы остановимся на два дня, но вам придется спать в саду под сеткой, так как в этом городе водится ядовитый клещ. Укусы этого вредного насекомого причиняют приезжим много страданий.

– Так зачем же останавливаться в городе, где такая опасность? Лучше уж уехать, – возразил я.

– Аошади не могут дальше идти, они очень устали, и никак нельзя гнать их без остановки до Тегерана.

Волей-неволей нам пришлось остановиться в одном из пригородных садов, где для нас приготовили сетки. Поскольку было лето, то спать в саду было даже приятно.

Разложив вещи, мы немного отдохнули. Тут мне вспомнилось, что у покойного отца был некогда в Шахруде друг купец по имени хаджи Исмаил, они вели переписку. Письмо этому купцу писал как-то я сам и потому помнил название караван-сарая, где он жил и вел торговлю.

Я подумал, что следует пойти навестить друга моего отца.

– Подымайся, давай-ка пойдем! – сказал я Юсифу Аму.

Выйдя, я назвал первому встречному имя купца и название караван-сарая, и мне сразу указали, куда идти.

Мы подошли к жилищу купца и увидели, что он по счастливой случайности дома. Поздоровавшись, мы сели. После обмена приветствиями я сказал:

– Вы, вероятно, и есть господин хаджи Исмаил?

– Да, но, простите, я вас не знаю.

– Я сын такого-то, проживаю в Каире, зовут меня Ибрахим, – отвечал я.

Услышав имя отца, этот достойный человек вскочил с места, заключил меня в объятья и, расцеловав в лицо и голову, сказал:

– Добро пожаловать! Я очень горевал, узнав о кончине вашего родителя. Да погрузит его аллах в море своего милосердия! Это был несравненный человек. И да поможет вам бог достойно занять его место! А теперь расскажите, откуда едете и куда собираетесь? Надеюсь, ваша матушка в добром здравии? Я слышал, что у вас еще есть сестра. Как все поживают?

– Слава богу, все здоровы и благополучны, молятся за вас. Мы едем из святого Мешхеда и направляемся в Тегеран.

– Прекрасно. Ваше прибытие очень меня обрадовало. Вы напомнили мне вашего отца, моего дорогого друга.

Тут он что-то сказал на ухо слуге, и тот исчез. Примерно через полчаса слуга вернулся, неся два подноса, на которых был челав-кабаб, шербет и спелые, только что снятые дыни.

Хаджи с большой сердечностью сказал:

– Во имя аллаха, давайте поужинаем.

Мы уселись вокруг расстеленной на полу скатерти, и во время еды он спросил меня, где мы остановились.

– В таком-то саду, под сетками.

Тогда он тотчас же приказал своему человеку:

– Пойди и внеси в мой дом пожитки этого господина.

Тут я возразил, уверяя его, что в городе, по словам нашего возницы, водятся ядовитые клещи, и я боюсь, как бы не занесли их сюда. Сколько ни настаивал мой хозяин, я не согласился.

После обеда купец спросил:

– Что вы делаете обычно после обеда – отдыхаете или пьете чаи.

– Днем я обычно не сплю, – ответил я, – а чай пью вечером. Беседа наша длилась еще около часа, после чего купец обратился к сыну:

– Риза, поди с гостями, погуляйте немного по городу и У берега реки. А к вечеру, пожалуйста, возвращайтесь; после ужина я доставлю вас к вашему жилищу, спите себе там под вашей сеткой.

Убедившись в том, что он не примет наших возражений, я волей-неволей согласился, и мы отправились.

– Куда же мы пойдем? – спросил я.

– Хорошо бы пойти в какую-нибудь школу или училище и посмотреть, как там поставлено дело, – предложил Юсиф Аму.

– А есть в этом городе школа? – спросил я у Ризы.

– Есть три школы. Одна довольно далеко отсюда, и в ней учатся мои дети. Другая – на базаре плотников, она поближе. Если идти в первую, как нам объяснить свой визит? Во второй меня не знают, мы можем сказать, что мы – вроде бы кредитор и должник и просим написать для нас долговую расписку. Вот вы и достигнете того, что желаете.

Меня это очень рассмешило, и я воскликнул:

– Чудесно, так и сделаем!

– Надо нам придумать имена, нельзя же назваться своими, – заметил Юсиф Аму.

– Как твоя душа пожелает, так и поступай. Писцу ведь важна только плата за услуги. Назовись, как хочешь, – никто не станет дознаваться истины.

Мы еще немного пошутили в этом духе, как вдруг услышали неподалеку от себя какие-то странные крики, вроде: «Отойти!», «Встать!», «Вперед!», «Стой!».

В большом изумлении я взглянул в ту сторону и увидел высокого юношу, который ехал верхом, покручивая усики, а тридцать или сорок человек, держа в руках длинные палки, шли рядами по обе стороны его коня. Впереди всех выступал человек, одетый в красное, с на редкость безобразным лицом; шествие замыкали около двадцати вооруженных всадников.

– Что это за толпа? – осведомился я у Ризы.

– А это правитель города едет на охоту. Стойте не двигаясь, а как будет проезжать мимо – поклонитесь и окажите такое же почтение, как и все.

Присмотревшись внимательнее, я увидел, что люди вокруг били на все лады земные поклоны, а правитель с высоты своего величия не давал себе труда даже повернуть голову и лишь накручивал усы.

– А что, если не оказать должного почтения? – поинтересовался я.

– Сюда живо направятся фарраши,[87]87
  Фарраш – стражник.


[Закрыть] и тогда не избежать палочных ударов. Или может быть вам жизнь надоела?

– О нет, сердце мое живо еще для тысячи желаний!

Мы застыли в предельно почтительной позе и в тот миг, когда правитель поравнялся с нами, в полном смирении отвесили поясной поклон. «Шла беда, – как говорят, – да, к счастью, миновала».

Я был до крайности потрясен всем этим, ибо до сих пор мне нигде не доводилось видеть ничего подобного, и тут же подумал: «Браво, Иран! Правитель такого города, как Лондон, где семь миллионов населения, ездит себе в одиночестве, не привлекая ничьего внимания, а вот у нас губернатор какой-то захудалой области ездит в таком великолепии! Вот это царство, так царство!».

– А откуда губернатор берет средства на содержание всей этой челяди? – обратился я с вопросом к Ризе.

– Они не получают никакого содержания, – отвечал он.

– Чем же они живут?

– С утра до вечера они шныряют по улицам и базарам, и стоит им уведеть двух спорящих людей, они тотчас же хватают их и волокут к фаррашбаши.[88]88
  Фаррашбаши – начальник стражников; начальник охраны.


[Закрыть] Если спор не из важных, то спорщики платят два тумана фаррашбаши, пять кран его заместителю, а два-три тумана перепадает этим фаррашам, после чего спорщиков отпускают. Когда из окрестных деревень приезжают жалобщики, фарраши по одному или по двое привязываются к ним. Если жалоба более значительна, то посредником становится один из слуг губернатора – конюший, или стражник, хранитель воды, или стольник. Тогда они взимают сто или пятьдесят туманов в пользу шах-заде[89]89
  Шахзаде – принц.


[Закрыть] и десять-двадцать туманов забирают себе под видом штрафа или подарка.

Выслушав все это, я просто оцепенел, и все мое путешествие представилось мне отвратительным! Я подумал: «Боже мой, лучше мне ослепнуть и оглохнуть, ничего не видеть и не слышать! Столько трудностей и столько трат – и взамен одни только несчастья!».

Тем временем мы подошли к школе. Она помещалась на базаре плотников. Комната, которую занимала школа, была площадью примерно тридцать на сорок заров. В ней собралось более ста малых детей. Кто сидел прямо на земле, кто на куске войлока, кто на циновке, а несколько человек – на каком-то рваном ковре. Обучал их старый учитель в чалме.

Мы вошли и поздоровались. От ребячьего крика, стоящего в воздухе, учитель даже не расслышал нашего приветствия.

Мы прошли и сели в уголок. Тогда ахунд[90]90
  Ахунд – духовное лицо и учитель в старой мусульманской школе.


[Закрыть] спросил, зачем мы пожаловали.

Юсиф Аму сказал:

– Я должен этому человеку семьдесят туманов. Мне хотелось бы, чтобы вы написали за меня расписку на указанную сумму на имя этого человека.

– Хорошо. Как ваше имя?

– Абдул Гафар.

– А имя господина?

– Ибрахим-бек.

– И после определенного срока вексель может быть продан? – Да.

– Где вы живете?

– В Ардебиле.

– Какой процент вы назначаете?

– Один туман в месяц, сроком на шесть месяцев. Тогда ахунд написал документ, а затем прочел нам его. Я достал полкрана, дал ему и взял обязательство. Учитель, я заметил, остался очень доволен.

– У вас, слава богу, немало учеников, – заметил я.

– Да, есть еще несколько человек, сегодня они не пришли.

– Что это они читают?

– Одни – азбуку, другие – молитвы, а некоторые – святой Коран. Те, что постарше, вот в этом ряду, они читают «Гулистан», «Бустан»,[91]91
  «Гулистан» и «Бустан» – названия произведений классика персидской литературы Саади Ширазского (см. прим. 71).


[Закрыть] Хафиза[92]92
  Хафиз – величайший поэт Ирана (1300 – 1390), родом из Шираза. Его яркие лирические стихотворения на протяжении многих веков рассматривались восточными интерпретаторами как мистические, суфийские, скрывающие за образами влюбленного, вина, любви тайный смысл любви божественной, религиозного экстаза.


[Закрыть] и еще кое-что.

– Господин учитель, но какое отношение к урокам имеет Хафиз?

– А почему бы Хафизу Ширази не иметь отношения к урокам?

– Ведь известно, что «Диван» Хафиза наполнен стихами суфийского содержания,[93]93
  Суфийское содержание – от слова «суфизм», которым называлось религиозно-мистическое учение, распространенное с IX – X вв. в странах Ближнего Востока, сначала как оппозиция ортодоксальному исламу. Суфизм оказал большое влияние на персидскую классическую литературу.


[Закрыть] поэтому вряд ли кто из читающих его здесь способен что– нибудь понять. На пользу ли детям такое чтение, где на каждом шагу говорится о вине, страсти, влюбленных и о кокетстве?

– Скажите, а что читают в школах детям в вашем Ардебиле?

– Я не из Ардебиля. – Откуда же вы?

– Совсем с другого конца земного шара.

– По вашим словам выходит, что вы или из Шираза, или из Багдада?

– Ни то, ни другое, я из Африки.

– Африка? Это, кажется, возле Сальмаса?[94]94
  Сальмас – город на северо-западе Ирана, вблизи советско-иранской границы, ныне г. Шахпур, центр бахша (уезда).


[Закрыть] «Вот так учитель!» – подумал я, а вслух сказал:

– Да. Но скажите мне, географией и геометрией вы тоже занимаетесь с детьми?

– Геометрия? Это еще что такое?

– А счет вы знаете? – спросил я.

– А как же!

– Вы можете определить площадь поверхности шара?

– Я учу детей считать динары.[95]95
  Динар – мелкая иранская монета, 1/100 часть риала.


[Закрыть] Сам-то я, конечно, знаю геометрию, но детей этому не учу.

– Напишите-ка какой-нибудь пример на сложение или деление по первым правилам счета.

– А что написать?

– Напишите: одна тысяча двести тридцать четыре. Тогда он старательно написал таким образом: 100020034.

– Господин учитель, да ведь эта цифра перевалила за миллиард!

Я хотел спросить кое-что у детей, но подумал, что расстрою себя еще больше, и отступился от этого. Мы покинули школу и, не спеша, направились к дому хаджи Исмаила. Совершив омовение, мы предстали перед хаджи, который уже ждал нас с чаем.

– Ну как, хорошо прогулялись? – спросил он.

Я увидел, что Риза, сын хаджи, еле удерживается от смеха.

– Чему ты смеешься? – удивился хаджи.

– Ага, наши уважаемые гости – странные люди! Они увидели правителя области с его фаррашами и свитой и очень дивились на все эти крики: «Назад! Дальше! Стой!». Не зная, что это наследник и губернатор области, они, как на диковинку, смотрели на всю эту суматоху.

Хаджи тяжело вздохнул:

– Да, сын мой, наши гости не привычны к таким зрелищам. Это бедствие – неотъемлемая собственность только Ирана и иранцев. Ни в одной точке земного шара правители не требуют такого раболепия. Повсюду обязанности властей и права подчиненных хорошо известны и строго определены. И только мы, забытые богом иранцы, должны быть жертвой всяческих прихотей и личных желаний жалкой горстки этих фараонов и нимвродов;[96]96
  Нимврод – один из мифических царей, известный своей жестокостью. Упоминается в Коране.


[Закрыть] что им придет в голову, то они и делают с нашей честью, совестью и имуществом. Нет на них никакой управы, они ни перед кем не держат ответа, и требуй не требуй правосудия – ничего не выйдет. Нынче даже негры – эфиопы и суданцы свободны от такой неволи и пользуются разными человеческими правами, а у нас, горемычных, цепи рабства с каждым днем все крепнут и все сильнее попираются наши человеческие права!

Мне стало ясно, что сердце бедного хаджи истерзано всем этим еще более, чем мое.

Так мы поговорили около часу, отужинали, и затем слуга, зажегши фонарь, проводил нас на нашу квартиру.

На другой день хаджи явился проведать нас. После чая и кальяна он снова стал уговаривать нас переночевать у него, но наш отъезд был назначен на полночь, и поэтому мы, извинившись, отказались.

В полночь мы выехали и, сделав один перегон, прибыли в Хатунабад, что находился в двух фарсангах от Тегерана.

Мысленно я занялся подсчетами: вот уже тридцать шесть дней, как мы выехали из святого Мешхеда, а по железной дороге все это расстояние можно было покрыть максимум за трое суток[97]97
  «... по железной дороге все это расстояние можно было покрыть... за трое суток...» – во времена, описываемые автором, железной дороги в Иране не было. Лишь с 1888 г. одноколейная ветка (11 км) связала Тегеран с пригородом Шах– Абдул-Азим (см. прим. 97). Первая железная дорога между Тебризом и Джульфой (146 км) была построена царским правительством России в 1913 – 1916 гг. Только в 1938 г. Трансиранская железная дорога соединила порты Каспийского моря и Персидского залива.


[Закрыть] с гораздо меньшими затратами и несравненно большими удобствами. Увы, иранцы лишены и этого великого блага, да сжалится господь над их положением!

Ранним утром мы прибыли в Тегеран. Я спросил у нашего возницы хаджи Хусайна:

– Где мы остановимся?

– У меня здесь есть друг, смотритель караван-сарая хаджи Мухаммад Хасан. К нему я вас и отведу. Это хороший человек, и я уверен, что он постарается обслужить вас как следует.

Короче говоря, мы пошли туда, нам отвели комнату. Хаджи Хусайн представил нас и ушел. Мы смыли с лица и рук дорожную пыль, смотритель принес самовар, выпили чаю. Юсиф Аму предложил сходить в баню. Я возразил:

– После посещения бани в святом Мешхеде я дал себе клятву никогда больше не ходить в баню в Иране.

– Но ведь это Тегеран – величайшая столица мусульманского мира, – возразил Юсиф Аму. – Может быть, здесь бани не такие, как в Мешхеде.

– Ну что ж, ступай сегодня один, и если вода в бане чистая – завтра пойдем вместе.

Юсиф Аму взял полотенце и футе[98]98
  Футе – кусок ткани, набедренная повязка, которой обматывают тело в бане.


[Закрыть] и пошел в баню, дорогу к которой указал ему смотритель.

Я же, подложив под голову аба,[99]99
  Аба – верхняя одежда, вид плаща без рукавов, преимущественно из верблюжьей шерсти.


[Закрыть] задремал. Разбудил меня Юсиф Аму.

– Ну, как баня?

– Вода и здесь имеет неприятный запах, но есть маленький бассейн, куда пускают не всех. Если желаете, можно брать воду из него и хорошо помыться.

– Хорошо, завтра пойдем.

Я позвал смотрителя и спросил, как его зовут.

– Мешеди Абдаллах, – ответил он.

– Укажите мне лавку, Мешеди Абдаллах, где продают челав-кабаб. – От базара свернете направо, немного спуститесь вниз и там увидите две лавки, одну напротив другой. Та, что направо, – хорошая и чистая лавка.

Мне подумалось, что в этой стране надо постоянно иметь при себе или путеводитель, или знающего проводника. Но что делать, где его взять?

Размышляя, я шел не спеша, как вдруг увидел, что на дороге повстречались какие-то двое – один европеец, другой иранец – и здороваются по-английски. Иранец говорил по-английски так, что можно было подумать, что он англичанин. Я крайне удивился и, сделав вид, будто что-то рассматриваю, стал прислушиваться к их разговору. Иранец спросил:

– Ну, так как?

– Все улажено, – ответил англичанин, – тридцать тысяч туманов уже передано садр-азаму.

Он назвал и другую сумму, которую дали еще какому-то государственному лицу, но я не расслышал.

– Завтра его величество шах изволит поставить подпись.

На этом они расстались. Англичанин ушел. Я очень внимательно смотрел на иранца и спрашивал себя, где это он мог так хорошо овладеть английским языком. Заметив мой взгляд, он спросил:

– Земляк, что ты на меня уставился с таким удивлением?

– Мое удивление вызвано вашим разговором. Мне очень понравилось, как хорошо вы говорите по-английски.

– Разве вы знаете европейские языки?

– Да, немного.

Тогда он спросил меня по-английски, я ответил. Он в свою очередь подивился моему знанию языка и спросил:

– Куда изволите идти?

– Мы идем обедать в лавку, где торгуют челавом.

– В таком случае прошу вас – будьте моим гостем.

– Очень благодарен, но лучше сделайте любезность – укажите мне хорошую лавку и сами отобедайте со мной, я вам буду крайне признателен.

Мой новый знакомый привел меня в лавку, которая действительно была чище и опрятнее тех, что мне довелось видеть в Тифлисе. Между нами завязалась беседа, и я спросил:

– Скажите, что это был за англичанин и о чем он говорил?

– Это агент одной английской компании.[100]100
  «Это агент одной английской компании» – речь, по-видимому, идет о делах, связанных с концессией, предоставленной в 1872 г. шахским правительством англичанину Рейтеру. Она включала право на монопольное строительство железных дорог, эксплуатацию месторождений нефти и других ископаемых, разработку лесов и пр. Однако кабальные для Ирана условия концессии вызвали такое возмущение по всей стране, что вскоре эта концессия была аннулирована.


[Закрыть] Он приехал в Тегеран получить концессии и подряды на производство горнодобывающих работ. Теперь он говорит, что дело вышло и он получил концессии. Он сказал, что дал господину садр-азаму «для подмазки» тридцать тысяч туманов. Доля шаха мне неизвестна.

– Где вы научились английскому языку? – полюбопытствовал я.

– Одно время я жил в Бомбее, там я выучил язык.

После обеда по долгу вежливости я предложил ему пойти ко мне побеседовать. Он согласился, и мы отправились на мою квартиру.

Во время разговора он поинтересовался, как меня зовут, откуда я родом и с какой целью путешествую.

– Я иранец по происхождению, – ответил я, – родился в Каире, зовут меня Ибрахим. Я выехал из Каира с целью посетить святой Мешхед, а уж оттуда, просто путешествуя, прибыл в этот город. А как вас зовут и откуда вы?

– Меня зовут Хасан Кермани, но более я известен под именем Мешеди Хасан.

– Надеюсь, что вы не оставите меня в эти несколько дней моего пребывания здесь и не лишите вашего гостеприимства?

– Разумеется, с удовольствием. Но скажите, какие у вас дела в Тегеране?

– Определенного дела у меня нет. Все сводится к тому, что я хочу добиться аудиенции у нескольких министров и представить им мои соображения. Однако не знаю, в чьих руках ключ от этой запертой двери, и недоумеваю, где найти посредника, чтобы добиться цели.

– Вы хотите подать какое-нибудь прошение?

– Нет. Я хочу лично с ним встретиться и побеседовать.

– Как это сделать, право не знаю, – заметил он. – Если бы требовался посредник, чтобы подать прошение по какому-нибудь делу, этому можно было бы помочь. Но такого человека, который взял бы вас за руку и отвел на прием к министру, я не знаю.

– А что это за человек, который может быть полезен при подаче прошения, и как его зовут?

– Вам нет надобности знать ни имени его, ни кто он. Это мой хороший товарищ. Все министры и государственные деятели с ним очень считаются. В нашей стране посредничество – обычное дело. Если кому-нибудь в Тегеране нужен в деле посредник, он обращается ко мне. Я, взяв с него десять-двенадцать туманов, передаю их тому человеку, а он уж устраивает дело. После завершения – десятая часть суммы поступает мне.

– Друг, – сказал я, – я дам тебе два тумана и тому человеку столько, сколько ему положено. А дело труда не составит: я хочу, чтобы ты только показал мне этого человека.

– Хорошо, согласен. Но сначала следует известить его, и, если он не откажется, завтра пойдем к нему. Я уверен, что он согласится. Это хороший человек, к тому же турок и любит всех турков.[101]101
  «... турок и любит всех турков» – выходцев из Иранского Азербайджана (Ибрахим-бек тоже был родом оттуда) называли иногда «турками» или «тюрками».


[Закрыть] Он весел, остроумен и спесивость, по его убеждению, тот же грех, что и кощунство.

С этими словами господин Мешеди Хасан Кермани удалился. На следующий день в четыре часа он снова наведался и сказал:

– Я видел этого посредника и уладил дело. С богом, пойдемте!

С этими словами мы отправились. Шли мы долго и, наконец, достигли узкой и темной улочки. Во мне зашевелились смутные опасения, и я подумал, что напрасно не взял с собой Юсифа Аму. Но, положившись на бога, я пошел дальше, и мы достигли конца улочки.

Мой спутник постучался в какую-то дверь, она открылась. На пороге стоял старик лет семидесяти в войлочной шапке, обмотанной повязкой. У него было темное лицо и рыжая крашеная борода. Заметно было, что он немало повидал в жизни горя. Зубы у него все выпали, полупотухшие глаза глубоко запали. Его грязная одежда не поддавалась никакому описанию – невозможно было разобрать, какой первоначальный цвет имела материя этого одеяния.

– Хаджи-хан изволили прибыть? – осведомился Мешеди Хасан.

– Да, пожалуйте. Он ждет вас.

Только мы вступили на лесенку, ведущую в комнату, в нос мне бросился запах водочного перегара. Можно было подумать, что прихожая дома не подметалась со времен великого Ноя; это была настоящая свалка мусора.

Мы переступили порог комнаты, старик поднял занавеску, и я вдруг увидел небезызвестного хаджи муллу Мухаммада Али, который с важностью восседал в центре помещения. Узнав друг друга, мы оба оторопели. Забыв в рассеянности даже поздороваться, я смог лишь невнятно пробормотать:

– Братец, сколько лет не встречались! Не ожидал увидеть тебя ханом!

Он тоже был потрясен, но при своей редкой находчивости нашелся быстро и громко воскликнул:

– Добро пожаловать, Ибрахим-бек, добро пожаловать! Проходите, проходите!

Он поднялся с места, пожал мне руку и обнял меня. Но я все еще не мог говорить; он один продолжал сыпать какие-то персидские фразы, и хотя я пытался заставить его сесть, но он все равно поднимался.

В конце концов, как-бы поглаживая бороду, он перекрыл рукой рот и незаметно шепнул мне, чтобы я ради его жизни ничего не говорил о нем, не губил бы его. Я понял, что он опасается Мешеди Хасана и боится, как бы в глазах этого человека кто-нибудь не уронил его достоинства. Тогда я сообразил, наконец, что надо изменить обхождение, и стал делать реверансы: «окажите честь», «ваш просвещенный ум», «будьте любезны», почтительно обращаться к нему – «ваша милость».

Вижу, и мулла переменился и, немного успокоившись, снова принял важный вид. После обмена любезностями он засыпал меня вопросами:

– Что новенького в Каире? Как ладит вице-король с консулом? Вы, конечно, встречались в Стамбуле с посланником, что он поделывает? А наместником в Тифлисе по-прежнему граф Шереметьев? Это мой хороший друг. Халил Эффенди, турецкий консул, все еще там? Превосходный, благородный человек! А как идет торговля у иранцев в этих городах?

На все эти вопросы я со всевозможной обходительностью отвечал, что, мол, такой-то и такой-то поживает так-то и так-то.

После получасовой беседы в таком роде я решил, что пора кончать, и, почтительно отвесив поклон, направился к выходу. Но мулла снова позвал меня и, когда я вернулся, тихо прошептал мне на ухо:

– Завтра вечером приходите сюда же. В одиночестве мы поужинаем и обсудим все вопросы, которые вас огорчают и волнуют.

– С удовольствием, – отозвался я. – А Юсифа Аму можно привести?

– Ну что же, тем лучше, приведите и его.

На этот раз, попрощавшись окончательно, я вышел. Когда мы с Мешеди Хасаном уже дошли до базара, я сказал:

– Завтра мы не будем вас утруждать. Мы решили пойти в баню.

Конечно, я не сказал ему о том обещании, которое дал хаджи-хану, и мы вернулись домой.

С нетерпением ждал я на следующий день наступления вечера, чтобы отправиться к хаджи-хану и наконец дознаться, каким образом этот хаджи мулла Мухаммад Али стал вдруг ханом и как это он умудрился сделаться посредником в подобных делах?

Теперь нужно хотя бы вкратце рассказать читателю о судьбе того хаджи муллы Мухаммада Али, а также об обстоятельствах моего знакомства с ним, дабы стало понятно, кого я приветствовал так почтительно, войдя к нему, кому отвешивал поклоны по уходе и кто удостоил меня разрешением явиться снова.

Однажды в Каире, когда я помогал отцу в его делах, на его имя из Египетского порта [т. е. Александрии] пришла телеграмма такого содержания: «Хочу засвидетельствовать вам мое почтение. Если вы сейчас в Каире и не возражаете, сообщите». Подпись «Джафар Тебризи».

Покойный отец сказал:

– Это один из моих уважаемых друзей. Наверное, он едет на поклонение святым местам. Ответь ему: «Пожалуйста, приезжайте, жду вас».

Вечером я пошел на железнодорожную станцию, чтобы встретить гостя. Когда вагон остановился, я увидел муллу Мухаммада Али в сопровождении четверых спутников; это были его веселые собутыльники и слуга, взваливший на себя все вещи.

Потом до нас доходили слухи, что он жил в Стамбуле. Это был шутник и острослов, который в карман за словом не полезет, весельчак и добрая душа. Он знал множество историй, которые приводили в восторг его слушателей.

Как-то он рассказал одну из них и поверг ею всех в полное изумление. Вот его рассказ:

– Однажды некий азербайджанский купец дал мне шестьдесят тюков канауса, чтобы я продал их в Тифлисе. Взяв их, я отправился в Тифлис. Недели две спустя после моего приезда владелец товара прислал мне письмо, что он нуждается в деньгах и просит меня немедля отправить ему сто империалов. Я узнал, где дают в долг, мне указали на одного ростовщика. Я пошел к нему и сказал, что мне нужно сто империалов. Тот без всяких расспросов и лишних слов написал чек, потому что в те времена в Тифлисе люди доверяли друг другу и давали чеки в долг на одну-две недели. Через неделю, смотрю, от владельца товара опять пришло письмо с просьбой выслать ему чек еще на сто империалов. Я снова отправился к ростовщику и, взяв еще один чек, переслал его владельцу товара. Спустя несколько дней вдруг является человек от ростовщика с требованием расплатиться за чеки. Я ответил, что не располагаю наличными деньгами, а расплачусь, если продам канаус. Тогда пришел сам кредитор и, крайне возмущенный, заявил, что всё это пустые слова и отговорки. После ожесточенных споров и пересудов он чуть ли не силой вырвал у меня канаус и увез его. Вскоре меня вызвали в Тебриз, и я уехал. Владелец товаров сразу же после первых приветствий попросил меня отдать ему все деньги, которые я выручил. «Ни денег, ни товара у меня больше нет», – заявил я и рассказал ему все, что случилось с чеками и с их закладом под канаус. Этот человек с проклятиями помчался к судье и подал на меня иск. От судьи сразу же явился чиновник с вызовом в суд. Суд заседал несколько раз. От меня потребовали предъявить расписки. «Помилуйте, – сказал я, – какие еще расписки? Просто я взял два чека, да и отослал их сюда. А товары, которые у меня были, кредитор отнял у меня силой и увез. Правда, что-то вроде писалось на клочке бумаги, да не знаю, куда он подевался в суматохе». Глубокомысленные господа посредники, которые заседали в суде, быстро-быстро настрочили и представили судье заключение, что, мол, мулла Мухаммад Али утверждает, будто он потерял свои торговые бумаги. Тогда дело перенесли на рассмотрение губернатора области. В это время самого губернатора в Тебризе не было, и разбирательство вел в качестве заместителя его сын, юноша весьма простоватый. Меня привели к нему. Я склонил голову перед молодым губернатором, стоявшим у окна, и хотел было подойти к нему, но он сказал: «Эй, парень, ты, говорят, потерял документы?». – «Да стану я жертвой за тебя! Клянусь, я не терял никаких документов!». Но он не поверил и приказал, чтобы меня увели и взяли под стражу. Меня повели. Фаррашбаши, знакомый моего брата, сказал слугам: «Не такой уж он преступник, можно его и в комнате держать». Мы быстро дошли до тюрьмы. Вижу, тюремщик приготовил колодки и цепи. Стражник тогда сказал: «Не трудитесь, начальник приказал держать его в комнате. Дело его не такое уж преступное». Тюремщик увидел, что с меня ему мало выгоды. От сильной досады он даже воды мне не дал, так что, когда брат принес мне еду, я просил его приносить мне и воду. Так я пробыл в тюрьме что-то около четырех дней. На пятый день я сидел возле окна, как вдруг увидел одного из знакомых купцов, который шел к сыну губернатора. Увидев меня, он сказал: «Эй, паренек, что ты здесь делаешь?». Я ответил: «Меня привели сюда. Я и не ведаю, в чем моя вина». Он ушел. А я про себя подумал, что, возможно, этот человек в дружбе с правителем и, кто знает, может быть он заступится за меня. Вижу, он возвращается; но он прошел мимо моего окна и ничего не сказал. Позднее я узнал, что он сказал сыну губернатора: у вас, мол, в тюрьме есть один заключенный, ужасный забавник, вы в разговоре с ним не зевайте, он вас в два счета обставит. Спустя некоторое время вижу, приходит слуга и говорит: «Тебя требуют». Мы снова пришли к правителю. Он приказал, чтобы я подошел ближе. Я приблизился и встал с опущенной головой. «Я слышал, парень, – начал шахзаде, – что ты мастер вести беседу?». – «Смею ли сказать?..». – «Что еще за “смею ли сказать”?». Я снова повторил: «Смею ли сказать?». Он нахмурился, рассердился и приказал: «Говори, живо!». Тогда я начал: «Шахзаде, сейчас мне на память пришла одна притча. Если будет ваше соизволение, я расскажу». «Разрешаю, говори», – велел он. И вот что я рассказал: «Однажды некоему шахзаде, такому же смелому и доверчивому как вы, наветчики донесли, что один из его слуг питает склонность к мальчикам. Шахзаде вызвал к себе слугу и сказал: “Паренек, ты, говорят, забавляешься с мальчиками?” Тот ответил: “Смею ли сказать?”. Шахзаде в гневе настаивал, чтобы тот сказал правду. Тогда слуга сказал: “Шахзаде, смею ли сказать тебе правду? Если я скажу, что забавляюсь с мальчиками, тогда ты, юноша чистый и справедливый, конечно, тотчас же прогонишь меня со службы. Если я скажу, что не знаю этого дела, тогда ты, сжалившись надо мной, захочешь меня обучить... Теперь сам изволь сказать, что мне, несчастному, делать, как ответить, чтобы избежать вреда?». Этой притчей я бесповоротно покорил сердце шахзаде. Он принялся громко хохотать и велел мне садиться. Я сел и начал степенный разговор о том, о сем, об Европе и Америке, о политическом положении разных стран, о новых европейских изобретениях, о великолепии Лондона и Парижа. Всякими баснями о том и о сем я так и рассыпался перед собравшимися, а все вокруг в полном изумлении и остолбенении взирали на меня. Так прошло четыре дня. Однажды я попросил у шахзаде, нельзя ли меня отпустить, с тем чтобы вместо меня посидел пока под арестом мой брат. Сам же я пойду уладить это дело. На это он согласился. Я привел брата и оставил его, а сам начал бегать по разным местам и везде хлопотать, пока дело не выяснилось и я не вызволил и себя и брата. Через неделю мне снова пришло в голову уехать в Тифлис. Я продал кое-что из медной посуды и другой домашней утвари для оплаты путевых издержек и уже было взял билет, как вдруг вечером приходит ко мне человек от старосты нашего квартала с требованием явиться. Я пришел к старосте и поздоровался, он необычайно приветливо ответил мне и пригласил сесть. «Только сегодня я узнал, – начал он, – что тебя арестовали, увели в другой квартал и, устроив разбор дела, обвинили тебя в преступлении. Что ж ты меня не известил, уж я бы им показал! Бог милостив, отец твои был одним из достойнейших людей нашего квартала! Таких прекрасных людей мало где найдешь, и я ему многим обязан. Нет, нет, как же я могу допустить, чтобы сын его понес такое притеснение! Следует мне самому сызнова расследовать все это дело от начала до конца». – «Будьте и впредь столь милостивы, но что было, то прошло». – «Нет, нет, мыслимое ли дело, чтобы из моего квартала увели такого благородного человека, как ты, обвинили в преступлении, да еще в тюрьму сажали! Следует, чтобы я посжигал их отцов![102]102
  «Следует, чтобы я посжигал их отцов!» – распространенное ругательство на персидском языке.


[Закрыть] Я не потерплю такого позора!». – «Господин староста, было такое дело, но – да продлит господь вашу жизнь! – оно ведь кончилось. Я уж и билет взял и завтра отбываю в Тифлис». Не успел я окончить своих слов, как староста в ярости вскочил и закричал: «Как это – отбываю в Тифлис! Да подавись ты своим! Да будь ты проклят, такой-сякой, сын сгоревшего отца и блудницы! Ты весь город насытил подачками, а как наступил мой черед, так говоришь “прощайте”? Ах ты проклятый! Ответь по совести, что же я, по-твоему, какая-нибудь лошадиная кость? Да я такой огонь разожгу под твоим отцом, что вовек не обрадуешься!..». Словом, засадили меня теперь в доме старосты. Моя бедная матушка, узнав о случившемся, продала за полцены еще кое-какие домашние вещи и, вручив деньги старосте, выкупила меня. На следующий день, распрощавшись навсегда с Тебризом, я уехал в Тифлис и до нынешнего дня боюсь даже ненароком глянуть в сторону Тебриза.