Текст книги "Дневник путешествия Ибрахим-бека"
Автор книги: Зайн Марагаи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Мы повернули назад, и я услышал, как Юсиф Аму проворчал:
– Европейские врачи, такие-сякие, все сочиняют, будто микробы всяких болезней зарождаются в грязи. Если это так, то почему же все эти люди не болеют от такой грязищи?
– Пойдем теперь в мечеть, – сказал я ему, – совершим намаз, а пообедаем уж дома.
Мы направились в Масджид-и Шах – шахскую мечеть. Она, действительно, была на редкость величественна, но много ли толку от ее внешнего великолепия, когда внутри сотни всяких неполадок. Молитвенные коврики все рваные-прерваные; в одном из углов два человека, раскалывая камнем орехи, старательно извлекают ядрышки и грызут их, в другом месте несколько человек едят гранаты, а подальше от них люди лакомятся дынями и бросают корки и семечки прямо на пол. Боже мой! Ни один благочестивый мусульманин при виде этого печального зрелища не смог бы удержаться от скорбных слез!
Я воскликнул про себя:
– Боже милостивый, вот вам мусульманский храм! Обитель, из коей должна распространяться благодать мусульманства! Отчего же эти бессовестные люди не хранят ее чести? Ведь в Каире и Стамбуле мы видели, что храмы и соборные мечети разукрашены дорогими коврами, а от всех стен и дверей поднимаются к небу волны благочестия; В мечетях много муэззинов и прислужников. По пятницам из всех мечетей раздаются призывы на мусульманскую молитву. В сравнении с подобными мечетями можно ли это место назвать храмом или мечетью?
Что за бедствие свалилось на голову этой несчастной нации? Предположим, что народ темен и невежествен, как говорят, но разве улемы, ученые сеиды и вельможи не видят этого положения, разве и им неведомо, в чем состоит истинное предназначение мечетей?
В этой мечети очень редко происходит общая молитва, и лишь по углам одинокие верующие совершают намаз, расстелив то там, то сям на полу платок вместо молитвенного коврика. Увидев, что пол грязен и засорен, мы поступили так же и, прочтя намаз, вышли на улицу.
Пройдя несколько шагов, мы услышали страшный гвалт, а приглядевшись, поняли, что это шумит группа учащихся, выходящих из духовной медресе.
Мы вошли в медресе – большое и величественное здание, построенное, как говорят, одним из сефевидских шахов[145]145
Сефевидские шахи – шахи из династии Сефевидов (с XVI в. до начала XVIII в.).
[Закрыть].
В одной из классных комнат на скамье сидел ахунд. Он был занят ритуальным омовением. Несколько удивившись этому занятию, я огляделся вокруг и увидел в той же комнате двух учащихся, которые, сидя друг против друга, отчаянно спорили и пререкались. То и дело кто-нибудь так замахивался книгой над головой другого, что казалось, вот-вот они начнут бить друг друга по голове. Слышались громкие проклятия и ругательства. Словом, перепалка была страшная. Тем временем ахунд закончил омовение и занялся умащиванием себя. Я спросил у него:
– Господин ахунд, отчего они ссорятся?
– Это не ссора, – ответил он.
– Да разве вы не видите?
– Это не ссора, а диспут, – повторил он.
– Какой такой диспут?
– Научный диспут.
– Почему же они не объясняются мягко и вежливо?
– Разве можно, занимаясь науками, любезничать и улыбаться? – удивился он.
– Я вовсе не говорю, чтобы они улыбались друг другу, – возразил я, – но ведь можно вести беседу и так, как говорим мы сейчас с вами?
Ахунд с величайшим презрением оглядел меня с головы до ног и спросил:
– Ты турок?
– Да, – ответил я, – азербайджанец.
– Поэтому ты ничего не смыслишь! Ну-ка, ступай, ступай! Здесь не театр.
Волей-неволей пришлось уйти. Однако я успел заметить, что во всех классах были такие же шумные сборища.
– Пойдем отсюда, – обратился я к Юсифу Аму. – В этой стране любые зрелища рождают тоску. До сих пор я и не знал, что для усвоения наук необходимы крики, ругательства и проклятия.
Не успели мы отойти от медресе и несколько шагов, как вдруг нас в прямом смысле слова оглушил страшный клич фаррашей: «Отойди! Разойдись! Закрой глаза! Отвернись!». Смотрю – движутся фарраши, выстроенные в два ряда так, как мы уже видели однажды в Шахруде, а между рядами фаррашей едет коляска. Прохожие, я заметил, поворачиваются лицом к стенам. Я вспомнил такую же церемонию в Шахруде, но там мне не доводилось видеть, чтобы поворачивались к стенам. Тем не менее, следуя общему примеру, мы встали лицом к стене и спиной к коляске. А еще в Шахруде Юсифу Аму внушили, что в таких случаях следует отвешивать поклон, сгибаясь до самой земли. Несчастный, стоя лицом к стене, согнулся в поклоне. Естественно, что он оказался в непочительной позе по отношению к госпоже. Фарраши усмотрели в этом оскорбление.
Я все еще стоял лицом к стене, когда услышал крики: «Бей! Бей его!», и на голову бедного Юсифа Аму посыпались удары и палками, и кулаками – можно было подумать, что они низвергались со всех стен домов.
Бедняга начал громко причитать:
– Ох, баба! За что бьете? В чем мое прегрешение? Тут я выступил вперед и спросил:
– Баба! Ведь вы же мусульмане! За что вы бьете этого несчастного чужестранца?
– Этот, такой-разэтакой, да сгорит отец его, – закричали они, – осмелился быть непочтительным к самой матери принца! Ах, он негодяй, мерзавец!
Тем временем коляска удалилась. Однако фарраши остались, чтобы забрать с собой Юсифа Аму.
– Господи, что же делать? – подумал я про себя и кинулся к фаррашам, умоляя и упрашивая то того, то другого:
– Баба-джан, батюшка, этот чужеземец не знает обычаев вашей страны! Он по-своему выразил свое почтение!
Однако ничто не помогало. И тут меня осенило, что по мерзким обычаям этой страны в подобных случаях деньги разрешают все затруднения. Потихоньку я вынул пять кранов. При виде денег их рвение поутихло, они стали мягкими, как воск, и, забрав деньги, отступились.
Итак, мы были свободны. Юсиф Аму горько плакал, а я, утешая его, думал, что бедняга даже и не догадывается, что в Тегеране меня избили во много раз сильнее этого. Наконец, мне удалось утешить его словами сочувствия, и мы отправились домой.
Тут, закурив сигару и вкушая вместо обеда дым, я предался размышлениям. Если бы я не дал обещания хаджи Гулям Ризе быть у него на другой вечер, то не медля ни минуты мы покинули бы этот город. Так мы и не выходили из квартиры целые сутки.
Вечером следующего дня пришел человек от хаджи и осведомился у гостиничного слуги, где живет Ибрахим-бек. Он вошел в нашу комнату и, поклонившись, сказал:
– Соблаговолите пожаловать. Хаджи вас ждет. Видя, что Юсиф Аму нахмурился, я сказал ему:
– Нехорошо. Ведь мы же обещали, значит надо идти. Аллах даст, завтра мы выберемся из этого места.
Итак, мы отправились вслед за посланцем хаджи. Хаджи встретил нас у самой двери и со всевозможными почестями ввел в комнату. Войдя, я увидел, что в комнате человек десять-двенадцать гостей. Поздоровавшись, мы сели. После обычных вопросов о здоровье и взаимных приветствий завязалась мало-помалу общая беседа.
Один из присутствующих сказал:
– Поистине, сердце у меня сегодня облилось кровью от жалости к сыновьям хаджи Науруз Али! Я видел, как один из них, весь оборванный и босой, принес продавать на базар сено. Как видно, только этим они добывают себе пропитание.
– Какое нам дело, сами виноваты, – заметил другой.
– Нет, виноваты не они, – возразил третий. – Сей грех лежит на совести ахунда и проповедника муллы Ахмада. Это он поверг в прах несчастных.
Вмешался четвертый собеседник:
– Дорогой ага, на все воля божья, и причины этих дел от нас сокрыты. Да и сам-то хаджи Науруз Али собирал свои богатства иной раз и неправедным путем, так что последние три-четыре года его все стали презирать и ненавидеть.
Один из гостей, который был, очевидно, как и мы, чужестранцем, спросил:
– Кто такой хаджи Науруз Али и что с ним приключилось?
Ему рассказали следующее. У хаджи Науруз Али, состоятельного купца, происходившего из Караса, было три жены, от которых он прижил восемь сыновей и три дочери. Он умер и оставил своим детям наследство на сумму шестьдесят тысяч туманов, как наличными деньгами; так и недвижимым имуществом. И вот каждого из несчастных наследников облепили улемы и стали тянуть из них деньги. А имам пятничной мечети,[146]146
<Примечание пропущено>
[Закрыть] душеприказчик хаджи Науруз Али и отец его зятя, хотел перетянуть наследство в свою сторону. Словом, дело дошло до судов и тяжб. Два раза менялись судьи, и каждый забирал себе за труды значительную долю наследства, большую, чем причиталось наследникам. Кроме того, наследники начали грызню между собой – то одного из них арестуют, то два других засядут в бест. Тот урвет от капитала, другой отхватит. Начали уж дележ и мелких вещей. Двое из наследников совсем потеряли рассудок: то, что им досталось, проиграли в карты. А теперь вот все спустили и бегают к хаджи Турхану, ростовщику, а семьи их голодают. Вот как через четыре года после смерти этого человека из шестидесяти тысяч туманов не осталось и шестидесяти динаров. Увы! Увы!
Все присутствующие выражали свое сожаление.
Между тем внесли кальян и чай, и разговор снова стал общим и оживленным. Один из гостей, сидевший на почетном месте, громко сказал, обращаясь к другому, которого он назвал «Солнце поэтов».
– Господин Шамс аш-Шуара,[147]147
Шамс аш-Шуара – титул поэта. В переводе означает «Солнце поэтов». В XIX в. этот титул имел поэт-панегирист Суруш.
[Закрыть] прочтите, пожалуйста, что-нибудь из ваших новых сочинений.
– Хорошо, – ответил тот. – Вчера я кое-что написал для его высочества принца. Завтрашний день, в пятницу, я прочту это в их высоком присутствии.
Он сунул руку за пазуху, извлек оттуда бумагу и принялся читать. После каждого прочтенного бейта слушатели щедро вознаграждали его криками: «Да благословит тебя бог! Браво! Браво! Браво!».
Один из гостей сказал:
– Да будет благословен ваш светлый разум! Ай, ай, ай, до чего же хорошо вы говорите!
Потом они обратились ко мне:
– Ну, как вы это находите, мешеди?
– Я, грешный, ничего в этих вещах не смыслю.
– Как же не смыслите? Ведь в таких словах каждое наполнено тончайшим смыслом.
– Вот смысла-то в них никакого и нет! Такой способ изложения давно устарел. При запросах нынешнего времени подобная чепуха лишена всякой пользы. Ни в одном уголке земного шара не дадут за эти фальшивые словеса и ломаного гроша. И только здесь, в этой стране, по лености, наглости, невежеству, нерадивости и низости нравов можно тирана восхвалять за его мнимую справедливость, невежду – за мудрость и скупца – за щедрость, да еще вот так ликовать, слушая, как плетутся эти лживые нелепицы. Теперь не то время, чтобы разумный человек обольщался разукрашенной ложью. Поэт – панегирист недостойных особ – подобен каллиграфу, все искусство которого заключено в том, чтобы выводить букву «каф» или выписывать окружность буквы «нун».[148]148
«Каф» и «кун» – названия букв «к» и «н» арабско-персидского алфавита.
[Закрыть] Теперь такие дела не причисляют к достоинствам истинно просвещенных людей. Прежде всего надо передать мысль правильно, тогда пусть у тебя и «каф» будет кривой – все справедливые люди скажут: правильно. Сегодня затих тот базар, где продавались «змеи-локоны» и «гиацинты-чолки», исчезли «талии, тонкие как волос», сломался «лук бровей», и глаза, подобные глазам газели, не трепещут перед этим луком. Пришло время говорить об угле из шахт вместо того, чтобы славить «родинку у губ». Хватит твердить о «станах, подобных кипарису», – слагай песни о соснах и ореховых деревьях лесов Мазандерана! Отпусти «полу сереброгрудых красавиц» и воспой лоно рудников с железом и серебром! Сверни «ковер пиров и увеселений» – разверни отечественное ковроткацкое производство! Сегодня время наслаждаться звуком железнодорожных свистков, а не соловьиными трелями в роще. Оставь мутящее разум вино бесстыжему виночерпию – позаботься о прогрессе и расцвете отечественной виноторговли. Безнадежно устарели притчи о свече и мотыльке – так рассказывай о создании фабрики стеариновых свечей! Предоставь влюбленным болтовню о «сахарных устах» – начни песни о сахарной свекле! Словом, покончи с этими вредными домыслами, которые калечат наше молодое поколение, и слагай песни о любви к родине, о ее богатствах и о путях ее благополучия! Какая польза может быть вам от такой поэзии в этой, да и в будущей вашей жизни? Ваша родина еще не настолько разорена жестокими притеснениями бессовестных правителей, чтобы было невозможно представить ее цветущей и благоденствующей. Этот жестокий принц, которого вы по праведности называете вторым Иосифом Прекрасным,[149]149
Иосиф Прекрасный – библейский Иосиф Прекрасный, включенный в число коранических святых. В восточных литературах – символ красоты.
[Закрыть] а в рассыпании милостей сравниваете с царем Соломоном, – всего-навсего невежественный деспот. Вот только сегодня на базаре из-за несчастья видеть мать этого вероломного, которого вы равняете с пророком Иосифом, какие только бедствия не обрушились на голову вот этого несчастного Иосифа – и палки, и кулаки, оплеухи и пощечины – все пошло в ход. И не нашлось ни одного человека, который бы сжалился над его положением или хотя бы поинтересовался, в чем же его вина? Сколько беднягу ни били, никто ни о чем не спросил. Мне кажется, бог даровал человеку глаза, чтобы видеть разницу между хорошим и дурным, зачем же их закрывать? Разве разумно вручать группе негодяев палки, чтобы они набрасывались на людей и кричали: «Ослепни! Закрой глаза! Повернись к стене!»? Разве это мусульманский обычай? Вот сам ты поэт и постиг премудрости сложения стихов, облеки же в стихи сегодняшнее происшествие и распространи эти стихи по городу, чтобы люди знали, что творится в Иране. Осведоми твоих соотечественников о их человеческих правах, чтобы они больше не терпели притеснения кучки этих нечестивцев. По всеобщему признанию иранцы были одним из первых цивилизованных народов на земном шаре и жили в большем почете и великолепии, чем другие нации. Почему же теперь они считаются отсталыми среди других народов и иностранцы глядят на них глазами презрения? Я сам иранец; вот уже пять месяцев, как прибыл в эту несчастную страну, чтобы посмотреть на свою родину и посетить святые места. И от тех беспорядков, которые я встречал в каждом углу, в каждом районе страны, сердце мое изошло кровью, я забыл о сне, о радости и веселии. Но я вижу, что вам неведомы подобные страдания. Увы! Кровь в ваших жилах застыла, вы забыли человеческие чувства!
От сильного волнения, которое я испытывал, у меня перехватило горло. Я почувствовал, что вот-вот задохнусь, и вынужден был умолкнуть. Собравшиеся смотрели на меня в полном остолбенении.
Однако скоро они пришли в себя и, ничего не поняв из того, что я сказал им, снова начали восхвалять Шамс аш-Шуара.
Впрочем, один из них спросил:
– Мешеди, а зачем нам каменный уголь? Мы все жжем дрова, да и в угле нет нехватки! Мы также знаем достохвальные таланты Шамс аш-Шуара. Если же вы этого не постигаете, не наша вина.
Вижу, лист, как говорят, повернули обратной стороной, и меня же упрекают в невежестве. Подумав про себя, что с ними надо действовать иначе, я сказал:
– Дорогие господа, ночь длинна, беседа приятна, не хотите ли послушать одну притчу?
– Ну что ж, расскажите, – согласился один из них. Я начал:
– Однажды некий афганский улем вел урок с учащимися в одном из гератских медресе. Случилось, что Махди-бек Шагафи, имя которого вам всем известно, проходил мимо. В полной небрежности он вошел и сел поближе к кафедре преподавателя. Господин преподаватель, увидя его необыкновенный вид и крестьянский наряд, то, что мы называем «эксцентричность», испугался и сбился с мысли. После окончания урока, обращаясь к Махди-беку, преподаватель спросил: «Ты понял урок, который я читал?». Махди-бек, чуть усмехнувшись, сказал: «Что ж, понял». – «О чем же был этот урок, скажи?». – «Да урок, как урок, вот и все». – «Нет, ты скажи, что за урок, в чем он заключался?». Махди-бек отвечал: «Поистине, урок твой состоял из аллегории и метафоры». – «А в чем был смысл аллегории? Расскажи-ка, посмотрим». – «Да аллегория, вот и все». – «Этих слов мало, чтоб показать, что ты уразумел смысл аллегории. Если ты вправду понял, то скажи нам». Махди-бек отвечал: «Смысл аллегории таков: к примеру, я имею раба и зовут его Мубарек, а у вас тоже есть раб и зовут его также Мубарек. Эти Мубареки поссорились друг с другом. Мой раб поверг вашего Мубарека на землю и н... на него». На этом преподаватель удовольствовался. Теперь я обращаюсь к вам: мой воображаемый Мубарек н... на воображаемого Мубарека вашего Шамс аш-Шуара. Почитаемый человек вашей страны был попран, а вы по своему невежеству даже не смогли защитить его. Все, что вы умеете, это связать несколько лживых слов, сплести несколько высокопарных бессмыслиц в отношении группы самых гнусных негодяев – вот вся ваша мудрость и красноречие. Главных мастеров этих благоглупостей вы именуете «Царь поэтов» и «Солнце поэтов», сажаете их на почетные места, уклоняясь от прямого спора с такими, как я, и всячески сбиваете человека с толку. Несчастный полагает, что он и впрямь самый мудрый из людей на земле, в то время как любой школьник одержит над ним верх в самых элементарных вопросах науки и техники. Вся его мудрость – в пустословии и риторике.
Тут, наконец, я заметил, что хозяину дома неловко перед Шамс аш-Шуара. Разве только двое из собравшихся были склонны взять мою сторону, в прочих же было заметно страстное желание броситься на меня и растерзать на мелкие кусочки.
– Господа, – сказал один, – оставьте его в покое, не обращайте внимания! Ведь эти турки простоваты и невоспитанны.
– Говорят: «Почитай гостя, даже если он неверный», – заметил другой.
Тем временем принесли ужин, все занялись едой. После кофе и кальяна собравшиеся разошлись. Слуга хозяина, засветив фонарь, проводил нас до нашей квартиры.
Хотя раньше я и предполагал пробыть в Казвине три дня, после происшествия с Юсифом Аму сердце мое не лежало к этому городу. Помня обещание, данное Юсифу Аму, я на следующее утро, еще до восхода солнца, пошел сговариваться с возницей. Его звали Ибрахим, родом он был из Зинджана.
Мы купили кое-какие необходимые вещи и вечером, покинув наше жилище, тронулись в путь. Переночевали мы уже за городом в каком-то местечке, где остановился караван, а утром направились к городу Ардебилю.
Краткий вывод из путешествия в Казвин. Сами двери и стены города дышат печалью и унынием. Жителям неведома человеческая жизнь. Предрассудки и суеверия вошли в их плоть и кровь, они ничего не знают о современной жизни и не предполагают, что есть цивилизованный мир. О мечетях и медресе можно сказать также кратко – ничего не имеют в этой жизни, ничего не будут иметь в будущей. Ни у кого нет заботы об умножении общественного Дохода, никто не знает о любви к родине. Кровь в их жилах застыла.
Мертвы, хотя как будто и живые,
Живут, но в сущности мертвы.
Итак, ранним утром вместе с караваном мы двинулись в Ардебиль. Главной целью моего посещения Ардебиля было поклонение святой гробнице выдающегося сеида и великого шейха Сафи ад-Дина Исхака Ардебильского,[150]150
Сафи ад-Дин Исхак Ардебильский (1254 – 1334) – шейх, возглавивший суфийско-дервишский орден, называвшийся по его имени «Сефевийе». Династия, считавшая шейха Сафи ад-Дина своим родоначальником, стала именоваться «Сефевидской».
[Закрыть] сияние славного жития которого способствовало распространению в мире шиитской религии, – да стану я жертвой за его чистый дух!
В пути не попалось ничего достойного наблюдения. То там, то здесь мы видели большие и маленькие деревни. Крестьяне ничем особым не выделялись, однако можно было заметить, что люди в этих местах чистосердечны, религиозны и гостеприимны. Их не коснулась цивилизация, и в этом их величайшее счастье, они сохранили свои добрые качества: набожность, гостеприимство, правдивость и честность, оставаясь простыми людьми. О скромности мужчин и целомудрии женщин и говорить не приходится. Ясно одно, что женщины Тегерана, да и всех других иранских городов, в день страшного суда будут завидовать тому почетному месту в раю, которое займут эти скромные деревенские женщины. Хотя большинство из них ходит с открытыми лицами, но сердца их чисты и ни одна дурная мысль никогда не западет им в ум: кроме мужа и ближайших родственников, всех прочих мужчин они почитают за своих братьев. Можно поклясться, что среди десяти тысяч этих женщин не найдется ни одной, которая изменила бы своему мужу. За все путешествие только это одно и обрадовало мое сердце. Да будут их несчастья и страдания перенесены на головы бессовестных горожанок! Деревня в Иране, в противоположность деревням иностранных государств, является оплотом страны.
На шестой день мы прибыли в Ардебиль и остановились в караван-сарае хаджи Мухаммада.
Юсиф Аму сказал:
– Не хотел бы ты опять сходить в баню?
– Дорогой Аму, куда уж дальше – я весь покрыт грязью. Я уж думал об этом – хочу попросить смотрителя, чтобы он свел меня к себе домой и приготовил бы горячую воду для мытья. Ты покуда иди, а я немного посплю, чтобы отдохнуть от дорожных мытарств.
Он ушел, я лег спать. Проснувшись через часок, я обратился с моей просьбой к смотрителю.
– В наших местах воду в бане меняют только раз в месяц, – сказал он на это. – Но брат мой снял в аренду баню, и как раз завтра вода в ней будет меняться. Я вас сведу, когда в ней еще никого не будет.
Я очень обрадовался и поблагодарил его. На следующий день все так и вышло, как мы договорились. Вымывшись в бане, мы взяли в проводники одного из носильщиков караван-сарая и отправились на поклонение великому шейху сеиду Сафи ад-Дину.
С величайшим благоговением ступили мы в его чистейший мавзолей. Один из служителей этой высокой обители провел нас к могиле святого шейха. Мы прочли молитву поклонения и фатиху. Затем прошли на кладбище к месту упокоения благословенного шаха Исмаила[151]151
Шах Исмаил – первый сефевидский шах (годы царствования 1502 – 1524).
[Закрыть] и там тоже прочли фатиху.
Наш мысленный взор был озарен яркими лучами нравственного величия сего благородного падишаха, чье правление украсило страницы нашей государственной и религиозной истории. Сравнивая положение тех лет с нынешним, я невольно заплакал и сказал:
– О, да буду я жертвой твоей чистой могилы! В течение тринадцати лет ты укреплял основы государства и святой религии – да стану я жертвой твоего рвения! Подними же голову из этого благословенного праха и взгляни, как унизили и обесценили эту религию и это крепкое государство твои подлые потомки! От былых шиитских улемов осталось лишь одно название, все стремятся только к тому, чтобы приобретать богатства и доходы, получать должности и участвовать в политике. И ни у кого нет забот о распространении учения пророка. Главное их занятие – ради увеличения шума, поднимаемого их башмаками, т. е. ради тщеславия, стремиться участвовать во всех правительственных мероприятиях, будь они правые или неправые. Ни один из них и в мыслях не держит поддержание великолепия тех святых обычаев, кои ты возродил. Все их усилия направлены прежде всего к тому, чтобы заполучить, чего бы это ни стоило, пять или шесть доходных деревень, а уж тогда, на досуге, в полном душевном удовлетворении, они начинают бегать по всяким местам, участвуют во всяких тяжбах, в которых используют по отношению и к истцам, и к ответчикам существующие и несуществующие законы и постановления. Они готовы разрушить благополучие каждого второго человека на благо своего собственного очага. Они порочат и оскверняют чистые и неколебимые законы шариата и превращают их в орудие для извлечения незаконных доходов. Вместо того, чтобы подумать об улучшении положения мусульман, они потворствуют всеобщей разрухе и лишний раз подтверждают верность поговорки: «Когда развращаются улемы, развращается и весь мир».
Погруженные в эти горестные мысли, мы прошли в мавзолей Тахмаспа I.[152]152
Тахмасп I – сефевидский шах (годы царствования 1524 – 1576).
[Закрыть]
Прочтя фатиху и совершив намаз в честь этого благочестивого шаха, мы решили осмотреть музеи китайского фарфора[153]153
Музей китайского фарфора. – Многие материальные ценности из богатой добычи, захваченной в других странах во время завоевательных походов шаха Аббаса I (см. прим. 20), были по приказанию шаха переданы в пользование мечетям. В частности, в Ардебиле, при гробнице Сафи ад-Дина (а не Тахмаспа I), в специальном здании под названием «Чини-хане» (китайский домик), в 1611 г. была основана коллекция китайского фарфора. Неверно сделанное ниже указание автора на то, будто захватили коллекцию русские. В 70-е годы XIX в. по приказу генерала Паскевича оттуда была вывезена в Петербург лишь библиотека, а коллекция фарфора оставлена в неприкосновенности. Историю коллекции и ее описание см. в кн.: J. A. Pope. Chinese porcelain from the Ardebil shrine. Washington, 1956.
[Закрыть] при мавзолее, который пополняется по обету приношениями из разных стран, и о нем следовало бы рассказать особо.
Наши глаза не могли налюбоваться бессчетным множеством драгоценных фарфоровых сосудов, вывезенных со всех концов страны. Вместе с тем мы заметили, что многие полки были пусты. Нам пояснили, что часть вещей была разграблена во время русских завоеваний. Я понимал, что это результат неотвратимого хода исторических событий, но все же зрелище это было невыносимо печально, и поэтому я воздерживаюсь от подробного описания музея.
Мавзолей и роскошная мечеть рядом с ним отделаны с большим великолепием и с затратой огромных средств, что свидетельствует о ревностном отношении их основателя к сооружению этих памятников. В охране же их подобной ревностности не заметно. Они сильно нуждаются в ремонте. Говорят, что мечеть владеет большим вакуфным имуществом, однако какими негодяями и нечестивцами растаскиваются средства от этого имущества, никому неизвестно. В Иране от вакуфных имуществ осталось лишь название.
Вняв нашим усиленным просьбам, служители мавзолея открыли перед нами его сокровищницы. Мы увидели плиту с куфическими письменами[154]154
«... увидели плиту с куфическими писменами...». – Почерк «куфи» – один из наиболее старых и трудных почерков арабской письменности, без диакритических знаков. Назване происходит от г. Куфы, где он был изобретен.
[Закрыть] эмира правоверных, льва бога, победителя – Али ибн Абуталиба – да будет над ним мир! Внизу плиты было начертано: «Писал Али ибн Абуталиб». Нам посчастливилось увидеть и доску с письменами святого имама Хасана[155]155
Святой имам Хасан – один из наиболее почитаемых шиитами имамов, сын имама Али, внук пророка Мухаммада.
[Закрыть] – да будет над ним мир! Там внизу тоже была начертана подпись: «Писал Хасан ибн Али».
Мы с благоговением прочли обе надписи, поцеловали их и приложили к глазам. Лицезрение этих двух сокровищ, цена которых была неисчислима и в этом, и в том мире, озарило ярким светом наши души и влило в них новые силы. Мы были бесконечно счастливы. Слава творцу, что он ниспосылает иногда нам подобное счастье, которое утешает измученный дух и врачует страждущее сердце!
Свершив поклонение, мы одарили прислужников и вернулись домой.
На следующий день мы отправились в Нарин-Кале. Хотя некогда это была мощная крепость, но сейчас похвалить ее было не за что. У ворот, прислонившись к стене, стоял старик с мечом в руках, по виду караульный артиллерист. Крепость огибал, словно змей, двойной ров, через который были перекинуты два мостика. Мы перешли мостик и увидели высокую крепостную стену, внутри которой находились резиденция губернатора и большая мечеть, а также баня. Я заметил также десять или двенадцать пушек, стоявших в разных местах – словно памятник былому; ныне, конечно, они уже ни на что не годились. Они не стоили даже того металла, который был когда-то затрачен на их изготовление.
Рядом с арсеналом мы увидели несколько пустовавших помещений, по виду – казарм, однако ни единого солдата там не было. Ради любопытства я заглянул в одно из этих помещений, но сразу же мне в нос ударил запах тления; увидев страшную сырость и грязь, я выскочил оттуда, зажав нос руками.
Потом, поднявшись на башню и обратившись в сторону Кума,[156]156
Кум – город в 120 км южнее Тегерана. Является одним из священных центров шиизма наравне с Меккой. В Куме шиитами почитается гробница Фатимы, сестры имама Ризы.
[Закрыть] я воскликнул:
– О ревностный государь, шах Аббас! О принц Аббас-мирза,[157]157
Принц Аббас-мирза или Наиб ас-Салтане Аббас-мирза (ум. 1833) – наследник шахского престола, главнокомандующий иранской армии во время русско-персидских войн 1812 и 1826 гг.
[Закрыть] где вы? Восстаньте из черной земли, посмотрите, как ваши недостойные потомки охраняют то, что вы им передали! С какими трудностями вы возвели мощные крепости, эти исполинские цитадели-города для защиты родины от вторжения врагов! А они теперь, рассевшись внутри этих укреплений, издают зловредные указы, направленные на разрушение родины, на грабеж и убийство ее сыновей. Без стыда превращают они места, где некогда обитали борцы за истинную веру, в свалку мусора и нечистот. Где ты, о бесстрашный государь, о энергичный и благочестивый падишах, гордость династии сефевидов – отважный шах Аббас?! Где ты, великий Аббас– мирза?! О государь, зачем поспешил ты уйти, как безвременно сразила тебя неумолимая смерть! О, если бы процарствовать тебе теперь лет тридцать-сорок, чтобы наверстать все то, что было потеряно бездарностью твоих потомков, и снова возродить Иран! О государь, все стремящиеся к справедливости и любящие свою родину иранцы никогда тебя не забывали и не забудут! Ты всю свою жизнь провел в седле, но не нашлось таких, кто бы последовал за тобой к достижению святой цели. Патриотизм, благородство, любовь к родине ушли с тобой в землю. Твоя кончина разбила иранцам сердце и разорвала пояс порядка Ирана, и родина, и мы осиротели. После тебя лишь слуга твой Мирза Таги-хан всю жизнь отдал на служение родине. Он приготовился было исправить разрушенное, но вероломные предатели родины в бане, которая впоследствии получила название «бани смерти», заставили его отступиться, не ратовать больше за прогресс Ирана и навсегда закрыть глаза. Это тоже дополнило несчастья Ирана и иранцев. Да смилуется над ними господь!
В этом скорбном раздумье, с бьющимся сердцем я отправился домой. На следующий день во время завтрака вошел смотритель и спросил:
– Господин, что же вы не идете?
– Куда? – удивился я.
– Сегодня на площади Нарин-Кале будет бой буйволов, – сказал он. – Там уже собрался весь город.
– Что ж, это не плохо! Раз у нас нет других дел, пойдем, – предложил я Юсифу Аму.
На площадь и вправду со всех концов города устремлялись огромные толпы народа, толчея и шум стояли ужасные. Я не мог не подивиться про себя, неужели у всех этих людей нет ни работы, ни дел?
Из двух боевых буйволов один, как мы потом узнали, принадлежал начальнику стражи мавзолея шейха Сафи, а другой – помощнику градоначальника; обоих почитают улемами города Ардебиля. Половину жителей города составляют сторонники начальника стражи, другую половину – сторонники помощника градоначальника. Я увидел, что почти все собравшиеся были вооружены – кто палкой, кто мечом или кинжалом, кто пистолетом, – словно готовились к большой схватке.
Но вот на площадь притащили буйволов и выпустили их. Эти бессловесные твари сначала смотрели друг на друга, как будто хотели что-то сказать на своем языке, а потом разом ринулись вперед и начали биться рогами. От ударов, наносимых их твердыми лбами, они иногда падали на колени, но и тогда продолжали теснить друг друга грудью. После нескольких ран буйвол, принадлежавший начальнику стражи, рухнул на землю.
Зрители начали испускать дикие крики. Сторонники помощника градоначальника окружили своего буйвола – один целовал победителя в глаза, другой обтирал ему ноги, кто-то притащил целый ворох дорогих шалей и набросил на спину животному. Рукоплеща и топоча ногами, они затем увели его с площади.
Я стоял, ошеломленный шумом и криками, и никак не мог прийти в себя от нелепости этого зрелища. Не в силах удержать тяжкий вздох, я подумал: «Боже милостивый! О если бы хоть раз за время моего путешествия я встретил бы вместо этого дикого скопища возвращающегося с победой иранского полководца, отстоявшего родину на поле битвы! Увидеть бы, как он въезжает в город с пушками, военным снаряжением и другими трофеями, отбитыми у подлого врага, а жители в благодарность за его услуги родине со всех крыш и из всех дверей бросают к его ногам цветы! И чтобы вместо этих разнузданных криков звучали прекрасные громкие песни, прославляющие мужество солдат родины! И эти драгоценные ткани, вместо того чтобы окутывать шею глупой твари, расстилались бы коврами на пути бесстрашного полководца, а улемы возносили бы молитвы во славу торжества и победы!».
Здесь пишущий эти строки горько зарыдал, а уважаемые читатели могут по желанию своему либо плакать, либо смеяться.
