Текст книги "Дневник путешествия Ибрахим-бека"
Автор книги: Зайн Марагаи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
– Скажите, а деньги за паспорта этих шестидесяти тысяч человек – это ведь значительная сумма – получает правительство?
– Правительство о них и не ведает! До него и гроша не дойдет из этих денег. Разве что в день назначения консула оно получает от него определенную сумму в виде подарка. Все эти деньги, говорят, забирают министры и послы, а на долю правительства остаются консульские грехи да проступки. Каждый консул может изготовить этих паспортов сколько душе угодно и торговать ими. Частенько они и достаются не иранцам, а всяким жуликам и проходимцам из иноземных подданных, которые, переплатив за них рубль-два лишних, творят потом под видом иранцев разные мерзкие преступления. Когда такие личности попадают в руки русских властей, то не требуется больших расследований, чтобы увидеть, что паспорта-то у них фальшивые. А теперь представьте себе, как это роняет достоинство страны в глазах иностранцев и могут ли они считаться с подобными консулами? Когда разговор дошел до таких ужасных вещей, я понял, что все это непосильно тяжело для меня, и сердце мое готово было вырваться из груди. Тогда, свернув свиток этой беседы и переведя речь на торговлю и коммерцию, я спросил:
– Как идет у вас торговля? Какие товары вы привезли с собой из Ирана?
– Да вот хамаданские и буруджирдские ситцы, тебризский и миланский канаус. По сравнению с прошлым годом спрос на них сильно упал. Многие годы мы привозили этот товар сюда тысячами тюков и продавали его. А нынче и сотой части того не распродашь. Уж очень много плутовства: и краски и пряжу крадут, совершают всякие подделки, употребляют искусственные красители – вот покупатели и не желают брать. Еще немного, и ткани эти вообще не станут никому нужны. Тогда нам придется закупать для Ирана московские шелка. За короткое время, которое я занимаюсь торговлей, я видел немало русских и знаю, что они за несколько лет и с небольшими капиталами сумели развернуть ткацкое дело и благодаря своей честности стали миллионерами. И наоборот, многие иранцы, прибывшие сюда со значительными средствами, после десяти и даже двадцати лет работы терпят банкротство. А все потому, что мы никогда не думаем о народной и общественной пользе. Мы портим отечественные товары ради двухдневной прибыли, а вот не ведаем того, что «плохо увязанная ноша не достигает места назначения». Ведь пройдет некоторое время, и из-за подлогов и обмана такие товары совсем выйдут из употребления, и какой вред будет тогда нанесен всему иранскому народу! Теперь в Тифлисе, как я уже говорил, многие иранские товары исчезли совершенно. Поэтому среди иранцев с трудом найдешь человека с капиталом хотя бы в десять тысяч туманов. Как говорится в пословице, «все шапки Таги переходят на голову Наги».[60]60
«Все шапки Таги переходят на голову Наги» – персидская поговорка, применяемая в ситуации, когда люди меняются ролями. В данном случае русские купцы разбогатели, а иранские разорились.
[Закрыть] Главной причиной такого ужасного положения являются небрежение властей и привычка чиновников к взяткам. Ведь нет никакого противодействия этим двум злополучным вещам, являющимся основными причинами разорения нашей великой страны.
Я снова почувствовал, что не в силах больше выносить продолжение такого разговора, и спросил:
– Вы не знаете, когда отправляется поезд в Баку?
Купец ответил, что вечером, но ему не хотелось бы меня отпускать. Он очень уговаривал меня остаться, но я, извинившись, сказал: – Да не уменьшится ваше милосердие, надо ехать.
Мы распрощались, и я направился в гостиницу.
Хотя Тифлис большой и достойный обозрения город, но все эти разговоры так меня расстроили, что свет померк в моих глазах.
Я немного поспал, затем, поднявшись к отъезду поезда, заплатил по счету, купил билеты, и мы тронулись в путь.
Всю дорогу мысли мои были заняты лишь одним – я думал о бедственром положении этого обездоленного народа, рассеянного на чужбине и живущего там в унижении и нищете.
Под наплывом горестных чувств я то курил, то тяжело вздыхал, то горворил себе: «Нет, раз так – лучше отказаться от знакомства с родиной и положением ее народа и бросить записи своих впечатлений. Слишком уж все это горько и больно!», то снова приходил мне на ум завет покойного отца.
На следующий день поутру мы приехали в Баку и, сойдя с поезда, прямо направились в гостиницу «Кавказ», номер в которой стоил довольно дешево, примерно рубль в сутки. Хотя номера были очень грязны и прислуга неучтива, однако менять гостиницу не хотелось, так как мы должны были оставаться здесь только два дня.
Большинство обитателей гостиницы – мусульмане, многие из них сами готовили себе жаркое в комнате, другие курили терьяк.[61]61
Терьяк – сырье, служащее для производства различных лекарственных веществ и опиума.
[Закрыть] Я предложил Юсифу Аму выйти на улицу прогуляться и заодно отдышаться от тяжелого запаха этого проклятого терьяка.
Когда мы выходили, один из слуг обратился к нам:
– Мешеди, если у вас есть деньги или ценные вещи, то здесь не оставляйте: украдут – мы не отвечаем.
– Но ведь ключ от комнаты у меня в кармане, – удивился я.
– Да что там ключ, ключ! Я вас предупредил, а там – дело ваше! – Не бойся, у нас ничего нет, кроме нескольких рубашек и белья. Мы ведь не купцы и не банкиры.
Поведение слуги меня и удивило и насмешило.
Выйдя из гостиницы, мы направились к берегу моря, и я начал осматриваться. В одном месте я увидел такую же картину, как и в Батуме: несколько наших земляков, сидя прямо на земле, под лучами палящего солнца занимались охотой на насекомых, которых они выискивали у себя в воротах и в поясах шаровар.
В другом месте я заметил какую-то шумную толпу, все вместе они били одного человека и кричали: «Бейте этого проклятого иранца!», и всякий, кто подходил, накидывался на него.
– За какое прегрешение бьют этого несчастного? – спросил я. – Кто он и что сделал?
– Этот иранец работает по найму матросом на корабле, хозяин которого мусульманин, житель Баку, – объяснили мне, – а те, кто бьют, – жители этого города и тоже работают на этом корабле.
– Что же это за мусульмане, которые, собравшись чуть ли не в пятьдесят человек, бьют одного безвинного чужестранца?
– Жители Баку очень жестоки к иранцам, – заметил отвечавший мне человек.
Я хотел было вмешаться в драку, но мой собеседник, показавшийся мне человеком благородным, удержал меня.
– Не ходите туда, – сказал он, – вас постигнет его участь. Сразу видно, что вы недавно приехали в наш город. И наши сердца тоже при виде этого обливаются кровью. Да не помилует бог того, кто явился причиной всех наших бед, унижений и несчастий!
Это была для меня как новая соль, посыпанная на старые раны моего сердца.
Прошептав «на все воля божия», мы пошли вдоль набережной, чтобы узнать о времени отправления парохода в Узунада.[62]62
Узунада – дословно по-турецки «Длинный остров». Так в XIX в., возможно, называли Красноводскую косу на восточном побережье Каспийского моря.
[Закрыть]
Нам сказали, что есть один пароход, который отходит на следующий день, но совершает каботажное плавание и часто причаливает, чтобы взять на борт грузы и пассажиров. Но есть и другой пароход, идущий прямо в Узунада, он отходит на четыре дня позже первого.
Я подумал, что лучше четыре дня плыть в открытом море, чем оставаться в этом городе и видеть лица этих жалких и жестоких людей.
Мы поспешно вернулись в гостиницу и, поручив слуге приготовить счет и купить билеты на завтрашний день, снова вышли на улицу.
В этом городе почти нет зелени: ни садов, ни огородов, ни цветников, но зато здания очень красивы и нарядны и много торговых солидных фирм, принадлежащих мусульманам и армянам. Черная густая нефть – одно из таинственных ископаемых богатств земли, увеличивает богатства этого города. Говорят, что некоторые из здешних торговцев-мусульман владеют состоянием в несколько миллионов рублей. Особенно выделяется хаджи Зайн ал-Абидин Тагиев, религиозностью и щедростью завоевавший всеобщее уважение. Говорят, что он поборник просвещения мусульман, широко занимается благотворительностью и является одним из горячих патриотов и ярых приверженцев Ислама. Да ниспошлет аллах нам побольше таких мусульман!
Здесь также проживают несколько достойных купцов из Ирана. Но поскольку я не был с ними знаком, встретиться нам не пришлось.
– Итак, теперь мы отправляемся в Иран, – сказал я Юсифу Аму. – Надо купить сахара, чаю, масла и риса.
Мы купили в дорогу пуд риса высшего сорта, он стоил очень дорого. Я осведомился о причине такой дороговизны и вот что узнал: из-за засушливого года иранское правительство строжайше запретило вывозить рис за границу. Поэтому вот уже два месяца, как цены на рис сильно возросли.
К вечеру мы вернулись в гостиницу и хотели отдохнуть, но поспать не пришлось из-за большого нашествия блох и клопов. Мы так и не сомкнули глаз до утра, считая звезды на небе; исполнив два риката[63]63
Рикат (намаза) – часть мусульманского молитвенного обряда.
[Закрыть] утреннего намаза единому богу, поспешили на пароход и пили чай там.
Пароход отошел в девять часов утра и на следующий день в этот же час бросил якорь в порту Энзели.
Погода была прекрасная. Я сошел на берег и заметил, что на пароходе одновременно идет и погрузка, и выгрузка и что весь груз – это рис.
Я спросил у какого-то ширванца:[64]64
Ширванец – тот, кто родом из Ширвана. Понятие историко-географическое. Ширванское феодальное государство существовало до XVI в. в пределах от побережья Каспийского моря до р. Аксу. Столицей был г. Шемаха (ныне в Аз. ССР).
[Закрыть]
– В Баку мне говорили, что вывоз риса из Ирана за границу строжайше запрещен. А вот ведь грузят такую массу риса?
– Эх, божий человек, запрещение-то чье? Иранского правительства. Кто будет его здесь выполнять? Да, из Тегерана есть строгое запрещение, но для губернатора оно ровно ничего не значит. Он берет с каждого мешка риса взятку – кран[65]65
Кран – см. прим. 35.
[Закрыть] в Реште и полкрана в Энзели, и разрешает провоз. В каждый пароход войдет тысяча или две мешков, а он делает вид, будто не видит.
Читателю нетрудно понять, каково было мне, несчастному, когда на меня на каждом шагу сыпались один за другим такие чувствительные удары!
Только к вечеру окончилась погрузка, и мы отправились дальше.
Мы останавливались еще несколько раз в портах Сари, Мешедисар[66]66
Сари и Мешедисар – иранские порты на южном побережье Каспийского моря.
[Закрыть] и других и каждый раз были свидетелями всевозможных беззаконий. На четвертый день прибыли в Узунада, а оттуда прямым путем проехали в Ашхабад. Не задерживаясь здесь, мы наняли за сорок пять рублей коляску с четверкой лошадей и направились на поклонение в святой Мешхед, посещение которого долгие годы было страстным желанием моего сердца. Но и за недолгое пребывание в Ашхабаде я успел заметить, что положение моих соотечественников там было столь же плачевно, как и в местах, где мы уже побывали.
Мы ехали долго и наконец приблизились к русско-иранской границе, которая проходит возле Туса.[67]67
Тус – небольшой город на северо-востоке Ирана, в 48 км от Мешхеда.
[Закрыть] Вокруг Ашхабада русские построили красивые и высокие здания, расставили везде пограничные посты и караулы. Нас задержали на полчаса для проверки и отметки паспортов, а затем дали разрешение на проезд. Через десять минут мы подъехали к какому-то месту, где было множество разных знаков и указателей. Возница сказал, показав рукой:
– Вот здесь Иран, а там Россия.
Я приказал, чтобы он остановился, так как мне надо было сойти. Он, не постигая истинной причины этого, сказал:
– Потерпите немного, вода близко – там и оправитесь. – Мне нужна не вода, а земля, – отвечал я.
Он остановил лошадей. Я сошел и, взяв горсть этой святой земли, поцеловал ее, вдохнул ее запах и прижал к своим глазам со словами:
– О, дорогая святыня, драгоценнейший бальзам моих страждущих глаз! Хвала господу, что наступил день увидеть тебя и осветить свой взгляд лицезрением тебя. Ты – прибежище всех нуждающихся, ты – место успокоения моих предков, ты взлелеяла меня в своей нежной колыбели, взрастила меня в ласке и величии. Чем мне отплатить тебе, кроме беззаветной любви, но разве это не высокая и не великая плата? Ибо закон святейшего ислама – да будут над ним лучшие молитвы и да вознесутся к нему прекраснейшие приветствия! – говоря о благодарности, положил краеугольным камнем веры любовь к тебе. Что еще сказать в похваду тебе такое, что было бы достойно твоей святости?
Волнение перехватило мне горло и невольные слезы брызнули из моих глаз на священную землю. Я дал волю сердцу и заплакал слезами радости, и мнится мне, что счастье, кое я испытал в тот миг, останется жить в моем сердце до самых последних дней моего существования!
Возница глядел на меня во все глаза и, наконец, сказал: – Да будь благословен хаджи-заде![68]68
Хаджи-заде – буквально «сын хаджи» (см. прим. 1).
[Закрыть] Сколько уж лет я проезжаю здесь, но в первый раз вижу человека, который бы так чтил землю своей родины. У меня даже сердце защемило. Я сам родом из Ганджи. Вот как и ты, всей душой привязан к родным местам, но наша страна пришла в полный разор от нерадения наших хозяев. Теперь, как говорят, вместо призыва муэззина[69]69
Муэззин – служитель мечети, призывающий мусульман к молитве.
[Закрыть] слышен звон колокола. Что поделаешь? Если бы правительство Ирана было стоящим правительством, то были бы у нас и законы, и порядки, и равенство, и народ не продавали бы губернаторам по цене скота. Вот тогда бы и не надо было нам терпеть власть чужеземцев и все иранцы вернулись бы в Иран.
– Скажи, дядюшка, как твое имя? – поинтересовался я.
– Аббас.
Я похвалил его, и мы тронулись в путь, тая в сердце тысячи радужных надежд.
Минут через десять мы увидели какую-то жалкую лачугу; возле нее под палящим солнцем сидели несколько человек и курили кальян. Один из них крикнул:
– Эй, земляк, предъяви билет!
Извозчик пояснил нам, что это иранские чиновники, которые собирают деньги за паспорта. Я вышел и приветствовал их, но ответа не получил.
Один из них спросил:
– Сколько вас?
– Вы же видите, – сказал я, – что нас двое, а не больше. Что за расспросы?
– Давайте два тумана, – крикнул он.
Я молча отдал деньги, и он, сказав: «Поезжайте с богом!», пропустил нас. При этом он даже не взглянул на наши паспорта и не сделал в них никакой отметки. Мы поехали дальше, дивясь этому.
К вечеру мы прибыли в маленькую деревню и, отдохнув в ней до полуночи, двинулись дальше.
Поутру фарсангах в двух от города мы увидели несколько сеидов, сидящих на земле. Нам объяснили, что эти господа собираются здесь для того, чтобы сопровождать паломников и зарабатывать на этом.
В один миг они окружили нас и начали громко кричать, приглашая за собой. Мы договорились с одним из них; потом расположились на берегу ручья, совершили омовение и намаз и выпили чаю. Юсиф Аму приготовил с помощью аги сеида немного плова, и мы, позавтракав, двинулись дальше. Ага сеид сидел в коляске рядом с нами. И вот, наконец, через полчаса перед нашим счастливым взором засверкали благословенные купола священной гробницы,[70]70
Священная гробница – см. прим. 43.
[Закрыть] которая является частицей Каабы[71]71
Кааба – храм в г. Мекке, месте паломничества мусульман.
[Закрыть] и провозвестницей рая.
Дважды мы выходили из коляски и читали молитву паломников и наконец в величайшем волнении вступили в этот святой град.
Тут прежде всего мы направились в дом аги сеида, где нам отвели комнату. Мы сложили свои вещи, отобедали, потом, захватив узелки с рубашками, бельем и всякой всячиной, отправились с Юсифом Аму и агой сеидом в баню, дабы помыться, переменить одежду и достойно предстать пред священной гробницей.
Войдя в баню, мы чуть не задохнулись от запаха гниющей воды. Яма, наполненная смрадной жижей, носит название «бассейн», или иначе «курр».[72]72
Курр – объемная мера воды, равная кубу, сторона которого три с половиной пяди. По взглядам мусульман-шиитов, такое количество воды (но не меньше) уже не становится нечистым от соприкосновения с нечистым предметом, а более того – само очищает его.
[Закрыть] Вода в этом водоеме от грязи приобрела цвет павлиньего пера, а отвратительный запах ее кружил голову.
Я тут же подумал, каким ужасным рассадником заразы является эта лужа с ее застойной водой, которую не меняют по три месяца, где полощутся день и ночь все жители города, мужчины и женщины, не исключая больных, убогих и запаршивевших!
Я дивился тому, что никто из правителей и улемов[73]73
Улем – мусульманский ученый-богослов.
[Закрыть] этого города не обратит внимания на страшное зло, порождаемое этой грязной лужей, полагая, видно, что достаточно назвать ее «курр», чтобы это сняло с нее всю скверну.
По моему мнению, всякий, кто назовет эту воду чистой, погрешит против нашего святого шариата,[74]74
Шариат – религиозное право ислама: совокупность религиозных, семейных, гражданских и уголовных норм, регулирующих отношения мусульман.
[Закрыть] который предписывает нам опрятность. Да и как можно вымыться столь грязной водой, цвет и запах которой внушают лишь отвращение? В других мусульманских странах, как например в Египте и Турции, вода в банях течет из кранов, где горячая вода находится рядом с холодной. Вода эта в высшей степени чиста и свежа, так что люди могут ее пить.
Словом, мы вошли в баню чистыми, а оттуда вышли грязными. Ага сеид посоветовал нам оставить узелки в бане и прямо идти на поклонение святой гробнице, но я заявил:
– Нет, сначала зайдем домой, у меня там дело, а уж тогда пойдем на поклонение.
Когда мы пришли домой, я попросил агу сеида, чтобы разогрели самовар и принесли его нам. На это ага сеид заметил, что сейчас не время пить чай.
– Просто я хочу еще раз помыться, чтобы смыть грязь бани, – объяснил я.
– Что вы, баба, ведь бассейн чистый и воды в нем целый «курр»! – Пусть так, но все же он грязный и зловонный.
Одним словом, принесли горячей воды, я помылся, переменил белье и дал себе зарок не ходить больше в Иране в баню.
После этого мы отправились к гробнице восьмого имама[75]75
Гробница восьмого имама – см. прим. 43.
[Закрыть] на поклонение, свершение коего было предметом моих давних и страстных желаний.
Вступив в святую гробницу, мы поцеловали порог и вместе с агой сеидом начали читать молитву паломников – «Зийарат-наме».[76]76
«Зийарат-наме» – молитва, читаемая при поклонении святому у его гробницы.
[Закрыть]
Ах, при лицезрении этого священного места, этой частицы рая и чуда милосердия я забыл все невзгоды и горести, которые претерпел в пути!
. Но язык ничтожного грешника нем, он не в состоянии описать эту святыню, этот подлинный рай. Да и кто из подобных мне дерзнул бы отверзнуть уста, чтобы описать внешний вид и устройство хотя бы одного кирпича из тех глиняных кирпичей, которые составляют эти чистые врата – вместилище ангелов высшего мира?!
Те, кои в состоянии постигать сокровенное и горели в свое время желанием поклониться этой небесной гробнице, хорошо знают, что эта святая обитель – место отдохновения и очищения души.
Когда такой защитник есть, какой же нужен нам оплот?
Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет?[77]77
«Когда такой защитник... корабль ведет?» – цитата из произведения классика персидской литературы Саади Ширазского «Гулистан». Этот своего рода сборник коротких рассказов и поэтических афоризмов, по содержанию – произведение дидактического характера, в котором Саади воссоздал яркую картину жизни феодального общества Ближнего Востока. Двустишие, цитируемое Зайн ал-Абидином, помещено у Саади во введении к книге и является образцом традиционного восхваления творца, которым открывались все произведения классической литературы. Полностью четверостишие звучит так:
Добровольный наш заступник, и пророк наш, и спаситель,Благ свершитель, победитель, санэ признаков носитель.Когда такой защитник есть, какой же нужен нам оплот?Зачем морских бояться волн, когда сам Ной корабль ведет? Саади. Гулистан. Пер. с перс. Р. Алиева. Пер. стихов А. Старостина. М., 1950, стр. 30.
[Закрыть]
Исполнив обряд поклонения, мы все вместе совершили намаз и вышли.
В течение двадцати двух дней утром, днем и вечером я приходил в это бесценное место и каждый день успевал еще посмотреть какой-нибудь уголок города.
Однажды мы отправились с агой сеидом осмотреть больницу, находившуюся при святилище.
Что это была за больница! Всякий, кто попадал в нее, болел до тех пор, пока в ней оставался, – вылечиться он мог, лишь с божьей помощью удрав оттуда.
В больнице нет ни сведущих врачей, ни лекарств, а о чистоте и прочих больничных удобствах и говорить не приходится. Под видом расходов на больницу управляющие без зазрения совести ежегодно кладут» в свой карман большие суммы из казны святилища. По словам аги сеида, святой храм имеет от всех своих владений и приписанных земель более двухсот тысяч туманов дохода. Но безбожные и бессовестные дармоеды считают эти суммы своими и под разными предлогами присваивают их себе, не имея фактически права ни на один грош.
Сверх того, каждый вечер, якобы для угощения паломников, варится плов из двух харваров[78]78
Харвар – вьюк, погружаемый на осла, Мера веса, размеры которой колеблются в разных районах в зависимости от характера товара от 125 до 400 кг.
[Закрыть] риса со всеми необходимыми специями, и все это уплывает в дома чиновных лиц, их родственников и свойственников, которые фиктивно приписаны к святой гробнице. И меньше всех видят этот рис и мясо паломники и путешественники.
И даже некоторые из высоких правителей пользуются от награбленных яств, а посему ни во что не вмешиваются. Все они – опекуны и попечители этих несчитанных даровых денег. Иногда и губернаторы протягивают к ним руку. Нет ни контроля, ни наказания за хищение.
Что касается жителей города, то они озлоблены, можно сказать, ожесточены и при торговых сделках требуют по пять туманов за товар, которому красная цена – туман. При каждом слове они бесстыдным образом клянутся именем святого. Я сам покупал что-то на базаре, и торговец запросил три тумана, а потом с клятвами и божбой уступил мне эту вещь за семь кранов.
Но что хуже всех этих зол – это положение солдат по сю сторону границы. Каждый человек, которому доведется понаблюдать их жизнь, содрогнется от ужаса.
Однажды мы пошли, как обычно, на поклонение. Вдруг я увидел несколько человек в крайне рваной и грязной одежде из грубого холста, цвет которой уже невозможно было распознать. На головах у них были надеты какие-то невообразимые шапки всевозможных фасонов и видов, а пятки покрылись коростой от грязи. Возраста они были самого различного: были тут и пожилые люди лет пятидесяти, и двадцатилетние юнцы, каждый держал в руках ружье.
Я спросил агу сеида:
– Как будто это рабочие, но почему у них ружья?
– Эх, господин любезный, да это ведь правительственные солдаты. Ночью они несли караул в крепости, а теперь, сменившись, бегут на базар. И ты увидишь, что один из них превратится в мясника, другой – в сапожника, те станут менялами, а эти – продавцами фруктов. И каждый из них обязан давать определенную взятку своим полковникам и генералам.
Когда я услышал о всех этих ужасах, свет померк вокруг меня. Из самых глубин моего сердца исторгся стон:
– О господи, вот возмездие за те несправедливые споры, которые я вел в Каире! Ведь, когда мне говорили что-либо подобное, я не верил, вступал в настоящую схватку и зря обижал людей.
– Досаднее всего то, – продолжал ага сеид, – что эти солдаты почти все заработанное ремеслом и поденной работой, за вычетом взяток офицерам, тратят на терьяк и курят его в кальянах.
Совершенно ошеломленный, я спросил:
– А солдаты – это местные жители, или они из других областей Ирана?
– Нет, это приезжие; в основном из племен халхали и мишкин.[79]79
Племена халхали и мишкин – мелкие племена, проживавшие в XIX в. на севере Ирана.
[Закрыть] Они несут в городе гарнизонную службу, и их меняют раз в два-три года.
Спустя некоторое время ага сеид сказал:
– Многие из паломников берут здесь на время пребывания жену. Если и вы думаете – скажите, я сделаю необходимые приготовления.
– Я могу жениться, но можешь ли ты дать клятву, что у женщины истек срок после развода?[80]80
«... истек срок после развода» – согласно предписаниям шариата, нельзя жениться на овдовевшей или получившей развод женщине, у которой еще не закончился испытательный срок «эдде», равный нескольким менструальным периодам.
[Закрыть]
– Ведь ты женишься для своего удовольствия, почему я должен давать тебе клятву?
– Вот видите, вы не уверены в этом. Нет уж! Я даже и в Европе ни в чем не погрешил против шариата, как же я это сделаю в сем святом месте? Многие негодяи, оказывается, творят такие беспутные дела, а я-то до сих пор не верил! Увы!
Итак, после двадцатидвухдневного пребывания у святой гробницы я поручил Юсифу Аму готовиться к отъезду в Тегеран.
Юсиф Аму сказал мне на это:
– Господин бек, за все время путешествия я вас ни о чем не просил. Я преисполнен благодарности за то, что, служа вам, смог поклониться этой священной гробнице, посещение которой составит мое счастье и в этом, и в том мире. Теперь же я прошу выслушать одну мою просьбу и исполнить ее.
– Говори, – разрешил я.
– Послушайтесь совета: тем же путем, каким мы прибыли из Каира, давайте вернемся назад. Я хорошо знаю ваш нрав. В этой стране, видя всякий день разные бесчинства, вы легко будете впадать в гнев. И я очень боюсь, что в конце концов, не дай бог, вы захвораете. Как тогда мне держать ответ перед вашей матушкой? Часть Ирана вы уже видели, а Тегеран – то же, что и Хорасан: «по горсти можно судить о целом харваре», как говорят, и «урожайный год узнается по весне». Или вы ожидаете увидеть в Тегеране что-нибудь такое, что вас порадует?
– Юсиф Аму, ты хорошо знаешь, что, помимо других причин, уже только по завещанию отца я ни на минуту не переставал относиться к тебе с уважением и всегда почитал тебя как отца родного. Но я хочу, чтобы в этом вопросе ты мне не прекословил. От своего намерения я не откажусь, даже если мне придется пойти наперекор воле отца и ослушаться твоего совета. Это путешествие уж, видно, мне предназначено. Пока я не съезжу в Тегеран, не доберусь до министров и правителей государства и сам не дознаюсь истинных причин их небрежения, причин бедственного положения народа и разрухи государства, нет мне покоя! Или я сложу на этом голову, или постигну причины всех этих ужасов. Аминь!
Бедный Юсиф Аму был вынужден замолчать и не сказал больше ни слова.
В сопровождении аги сеида мы отправились нанимать лошадей на окраину города, туда, где жили мукари.[81]81
Мукари – человек, дающий внаем вьючных животных или сам занимающийся транспортировкой грузов на них.
[Закрыть] Там, у хаджи Хусайна, казвинского возницы, мы наняли за двадцать туманов до Тегерана трех лошадей, пару для себя и одну лошадь для наших вещей, которые должны были прибыть двумя днями позже.
На следующий день мы отдали последнюю дань святой гробнице и прочли там прощальную молитву.
Грустные покинули мы этот истинный рай, дали туман на чай хранителю обуви и, вернувшись в дом аги сеида, стали готовиться в дорогу.
Возница подвел лошадей, мы сели и в тот же день достигли того места за пределами города, где собираются караваны. Ага сеид проводил нас, мы вместе поужинали и, вручив ему три червонца, распростились с ним.
Горькие и неприятные происшествия нашего странствия совершенно изгнали из моей памяти наказ отца: находить по прибытии в каждый город одного или двух достойных людей, с которыми можно было бы свести дружбу.
Да кроме того, повсюду я видел таких людей, что выполнить это намерение было все равно невозможно: ничего человеческого я в них не чувствовал, как будто кровь застыла в их жилах. Они без малейшего колебания ухватились бы за каждый туман любого выгодного дельца, даже если бы это нанесло ущерб в сто туманов их стране, их соотечественникам и единоверцам. Для них словно и не существовало таких понятий, как благо народа, достоинство и процветание страны, престиж государства.
Правитель и подданный, повелитель и подчиненный, ученый и невежда, купец и ремесленник – все думают только о себе и как враги строят друг другу разные каверзы.
Можно ли довериться и положиться на дружбу этих людей? В таком городе, как святой Мешхед, где, казалось бы, есть все условия для развития торговли, нет ни одной компании, ни одного торгового общества, а ведь многие имеют капитал, и всяких местных изделий и продуктов, вроде ковров, терьяка, хлопка и так далее – там, слава богу, хоть отбавляй! Это тоже говорит об их разобщенности.
Что касается подделки товаров и продуктов – в этом они на редкость мастера. Ковры портят поддельными красителями, в терьяк подмешивают муку и клей, чего доброго и пыль. Уж сколько раз правительство запрещало поддельные красители и отдавало строжайшие приказы не смешивать терьяк ни с чем – это не помогало, ибо чиновники, получив взятку, смотрели на запрещение сквозь пальцы.
Самое страшное зло в стране – курение терьяка. Мужчины и женщины, молодые и старые – все подвержены привычке потреблять эту губительную отраву. Курят совершенно открыто везде – в лавках и на базарах, а власти словно и не видят. Вот причина того, что в нашей стране не осталось ни мужества у мужчин, ни нежности и прелести у женщин. Правительство абсолютно равнодушно ко всему и не думает вести с этим несчастьем борьбу, которая, быть может, не оказалась бы слишком трудной.
Потрясает то, что высшие духовные лица, улемы государства, не считают этот убийственный наркотик вредным, хотя он и доводит людей до бессознательного состояния гораздо скорее других наркотиков. Говорят даже, что в домах некоторых улемов, которые и по образу жизни, и по обличью истые улемы, его потребляют наравне с обычным чаем.
Во время пребывания в Мешхеде мне случилось побывать в одной из лучших и крупнейших мечетей Ирана – мечети «Гаухар-шад»[82]82
«Гаухар-шад» – мечеть в Мешхеде, построена в начале XV в. сыном Тимура Шахрухом после смерти его жены Гаухаршад. Эта великолепная мечеть расположена в южной части всего комплекса святилища имама Ризы.
[Закрыть] и послушать проповеди десяти проповедников. Все десять, как один, по одному образцу говорили об омовении, об очищении и прочих ритуалах, о том, куда надо поставить ногу и как повернуть руку, словом, поминали всякие мелочи, а суть-то совершенно упускали. Они ни словом не обмолвились о священной войне, о ее формах и причинах, о защите родины, о том, как все это должно происходить. И вот враг веры проник в их собственный дом.
Истинно можно сказать, что со времен пишдадидов[83]83
Пишдадиды – легендарная династия первых иранских царей.
[Закрыть] до нынешнего дня никогда еще на Иран не сваливалось столько бед и не проявлялось такого безразличия к ним!
Как бы то ни было, на следующее утро мы выехали из города, ведя за собой караван тоски и горя, и спустя несколько дней прибыли в небольшой городок Сабзавар. Город этот торгует в основном хлопком, и торговля находится в руках кавказских армян. Они ввезли сюда машины, которые, как и в Египте и прочих странах, прессуют этот хлопок в кипы.
В Сабзаваре мы пробыли только один день и снова тронулись в путь.
Через несколько дней прибыли в Нишапур; и уже при въезде в город нам в глаза бросилась большая мечеть. Я вошел в нее, чтобы осмотреть, и увидел, что в мечети нет ни души.
Посреди мечети был разостлан огромный ковер, длина которого, как мне представилось, была не менее четырнадцати заров.[84]84
Зар – мера длины, равная 104 см.
[Закрыть] Приблизившись, я увидел, что в одном углу ковра спит собака.
Буквально стон вырвался из глубины моей души, и слезы невольно заволокли глаза, я схватился за голову и воскликнул:
– Боже праведный, такой несравненный ковер и такое ужасное назначение! Осталось ли хоть что-нибудь от веры и богобоязни у людей этой страны!
О, если вера такова у них на самом деле,
То лучше завтрашнему дню совсем не наступать!
После расспросов я узнал, что в этой мечети нет ни проповедника, ни муэззина, в ней не творят намаз и не собирают верующих.
На место нашего постоя я вернулся в предельном отчаянии и горькой безнадежности. Бедный Юсиф Аму с первого взгляда понял, что случилась новая неприятность и что я страдаю, но промолчал. А я также не посвятил его в причины моего огорчения, хотя сердце мое разрывалось на части.
Покинув город, мы вскоре прибыли в Дамган.
Подойдя к базару, я заметил какую-то странную толпу. Посредине стоял человек, держа руку у рта, а рядом с ним находился другой, отталкивающей внешности; в руках он держал веревку, конец которой был как-то прикреплен к носу первого человека. Куда бы он ни потянул веревку, тот несчастный следовал за ним. Я удивился и подумал, что это вид какой-нибудь борьбы или танца, так как кругом было много зрителей.
– Что это за сборище? – задал я вопрос хаджи Хусайну, нашему вознице.
Он в свою очередь спросил об этом у одного из толпы. Ответили, что привязанный человек – пекарь, он пек хлеб с недовесом, а губернатор проверил и обнаружил это. Тот, что тянет веревку, – палач. Он просверлил у пекаря нос и продел сквозь него веревку.
– Ну и закон, просто руками разведешь! – не удержался я.
– Пройдите подальше – увидите еще и не то! Там трем мясникам отрубили уши. Палачи ходят по базару, требуя взяток, и в каждой лавке побираются чем-нибудь, – пояснил мне кто-то из толпы.
В тот же миг я услышал, что в толпе поднялись крики. Палач, с окровавленным ножом, повел несчастного дальше, все время толкая его в спину, и, останавливаясь возле каждой лавки, собирал деньги.
Бедняга Юсиф Аму, понукая лошадей, кричал мне:
– Не смотри, бек, не смотри туда!
И вправду, от этого зрелища сердце мое словно застыло. Погнав лошадей, мы поехали в караван-сарай, находившийся за пределами города, там и провели ночь.
На каждом перегоне от Хорасана до Тегерана устроены вместительные и удобные караван-сараи с большими хранилищами для воды. В караван-сараях могло бы разместиться до тысячи паломников, и всем хватило бы свежей воды. Все караван-сараи выстроены очень прочно из обожженого кирпича, с применением извести и алебастра; они остались стоять как памятники эпохи великого шаха Аббаса Сефевидского.
