Текст книги "Дневник путешествия Ибрахим-бека"
Автор книги: Зайн Марагаи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)
На следующий день мы пошли осматривать город.
Известно, что Ардебиль – один из старейших городов мира. Он расположен на ровном и красивом месте, однако зелени и садов в нем нет; считается, что климат его полезен. В связи с близостью к порту Астара, расположенному на берегу Каспийского моря, на русской границе, город играет немаловажную роль в торговле страны. Большое количество разных продуктов, товаров и сырья направляется через этот город из России в Азербайджан.
Поэтому караван-сараи здесь большие и благоустроенные. Однако и здесь нет ни купцов, ведущих крупную торговлю, ни компаний, ни обществ, которые способствовали бы процветанию торговли и всего государства.
На четвертый день нашего пребывания в Ардебиле я вдруг увидел, что на улице поднялась какая-то необыкновенная суетня, со всех сторон раздавались крики: «Эй, баба! Священная война!».
Недоумевая: «Это еще что за новые фокусы? С кем священная война?», я поднялся было, чтобы пойти посмотреть на это событие, но Юсиф Аму уцепился за мою полу:
– Не выходи! Не пущу! Не дай бог, в этой сутолоке с тобой что случится!
– Пусти меня, баба, – сказал я, – мне хочется узнать, что это за шум. Я вырвался из его рук и выбежал из дома.
Расспросив людей, я узнал, что ага Мир Салих или шейх Салих, я уж не помню, опоясавшись мечом и обрядившись в саван, отдал приказ о священной войне и собрал возле себя более двух тысяч городских жителей. Не знаю, что именно сделал один из государственных чиновников, но содеянное им пришлось этому господину не по нраву. Он приказал, чтобы чиновника схватили и приволокли в его дом. Беднягу так сильно избили, что он потерял сознание. Некоторые утверждали, что он скончался, другие говорили, что еще не умер, но скоро умрет.
Я подумал: «Аллах милосердный, что за светопреставление?! Да разве в этой стране нет властей, разве она не имеет хозяина? До чего дошли муллы? Палками забивают государственных служащих, а власти не могут и слова молвить? Не знаю, какие еще напасти свалятся на мою горемычную голову за это путешествие?».
Уже после того, как суматоха затихла, мне рассказали, что этот ага, три-четыре года назад вернувшийся из паломничества к священным гробницам имамов,[158]158
Имам – титул Али, дврюродного брата и зятя Мухаммада, и одиннадцати лиц из его потомства, известных под именем двенадцати имамов. Титул имама присваивают также главам религиозных и юридических школ, придерживающихся каких-либо особых доктрин и являющихся неоспоримыми авторитетами в своей области.
[Закрыть] запер двери наживы прочим улемам. На людях, на виду у всех он питается только ячменным хлебом и уксусом, а у себя, на закрытой половине, ведет роскошную жизнь и употребляет не воду и уксус, а сок ширазского лимона.[159]159
«... сок ширазского лимона». – Шираз славится мелкими, с грецкий орех, сочными лимонами. Сок такого лимона, очень кислый, употребляют с жирными мясными блюдами. Здесь – намек на излишества в еде внешне благочестивых духовных лиц.
[Закрыть] Да, недаром говорят: «Когда находятся в уединении, то поступают иначе».
Можно не сомневаться, что лет через десять этот ага станет хозяином по крайней мере десяти больших деревень. Многие начали таким же образом. Вот, к примеру, Мирза Али Акбар, другой улем, самовольно захвативший доходы от налога со всех окрестных деревень.
Только в одной этой области примерно десяток значительных духовных лиц; все они очень влиятельны и имеют много последователей, тоже богатых людей, владеющих десятками лошадей и верблюдов.
Мы пробыли в этом городе восемь дней и, намереваясь ехать в Марагу, наняли у возницы трех лошадей ценой по восемнадцать кранов каждая. Отдав пятнадцать кранов задатку, мы велели ему быть готовым на утро.
Однако настало утро, а возницы все не было. Не явился он и в полдень. Тогда я послал человека за ним, и тот вернулся с известием, что все возницы разбежались.
– Как разбежались? Куда? – переспросил я.
– Да начался «захват лошадей», – пояснил человек, – приезжает губернатор этой области.
– Что еще такое? – закричал я, – что значит «захват лошадей»?
– Если вам нетрудно, то соизвольте пойти и увидите сами, что это за «захват».
Я, все еще ничего не понимая, опросил:
– Баба, какое мне дело до приезда губернатора, мне нужно ехать! Я нанял лошадей, передал через вас деньги, вы сказали, что возница – человек верный.
– Да, я снова могу сказать, что возница – человек верный, но кто же знал, что сегодня случится «захват лошадей»? Пойдите и вы увидите, что во всех караван-сараях валяются на земле товары, предназначенные для отправки в Тавриз, Хамадан, Казвин и прочие города. То же происходит с караванами, которые пришли с товарами из разных областей в Ардебиль, – все возницы в ужасе от «захвата лошадей», побросали тюки на землю и разбежались.
Я спросил:
– И сколько будет продолжаться это безобразие?
– Неизвестно. Может быть, десять дней, может быть, пятнадцать. Пока губернатор не уедет, будет «та же чаша и та же каша».[160]160
«Та же чаша и та же каша» – персидская поговорка, означающая «ничего не изменилось». В сборнике «Персидские пословицы и поговорки» (М., 1961, стр. 179) переводится: «Тот же суп и та же миска».
[Закрыть]
Вижу, нет иного средства от зловредства этих демонов, как творить молитву: «Нет могущества и силы, кроме как у всевышнего бога!».
Досаднее всего было то, что мы уже увязали наши вещи и их пришлось снова распаковывать.
Потом я отправился на базар. Что я там увидел!! Невообразимая толчея и суматоха. С дикими кликами скачут на конях слуги губернатора и фарраши. Заметив верблюда, коня или мула, они хватают поводья или уздечку из рук хозяина и тащат животное за собой, а несчастные хозяева бегут следом. У меня потемнело в глазах от этого зрелища и закружилась голова. Вернулся я домой в состоянии крайней подавленности и тоски.
Юсиф Аму сказал:
– Улемы нашей веры написали о многих приметах, знаменующих появление в день страшного суда высочайшего вершителя всех дел, да увеличит аллах его радость, и мы все про это читали. Но среди них нет таких, как захват лошадей, верблюдов и мулов. Вот мы и увеличили свои познания в этой науке. Поистине, только руками разведешь! Среди бела дня на мусульманском базаре силой отнимают у людей имущество и, несмотря на очевидность злодейства, не находится никого, кто бы прислушался к воплям несчастных! Диво, да и только!
Итак, после всех этих огорчений я натянул аба на голову и, примостившись в уголочке, заснул. Проспал я недолго, меня разбудили громкие голоса. Поднявшись, я увидел, что возле дверей дома стоят два фарраша. Один из них спросил:
– Земляк, не вы ли вчера нанимали трех лошадей? Я ответил утвердительно.
– Где же лошади?
– Мукари не пришел, вот мы и оказались не при чем.
– Вы должны дать обязательство, – сказал он, что, если лошадей приведут, вы не поедете.
Вижу, он мелет какую-то чепуху.
– Что еще за обязательство? – рассердился я. – Мы и так отдали целых пятнадцать кранов. Наши карманы – не бездонная бочка.
Фарраши подняли крик и заявили, что они отведут меня к фаррашбаши. Подумав, что, если препираться с ними, они, пожалуй, схватят за воротник и силой потащат, я воскликнул:
– Во имя аллаха, что ж, идемте!
Я надел аба, и мы отправились в Нарин-Кале – резиденцию губернатора.
Вижу, Юсиф Аму также идет с нами. Как я его ни уговаривал вернуться домой, он не согласился и только сказал, что он не найдет себе дома места от беспокойства.
Когда мы прибыли в крепость, нас прежде всего повели к некоему человеку, назвав его «наибом».[161]161
Наиб – заместитель, наместник.
[Закрыть] Один из фаррашей шепнул ему что-то на ухо и ушел. Наиб повел нас еще к какому-то человеку. Это и был сам начальник полиции. Наиб тоже пошептался с ним.
Я был в крайнем смятении. Я подумал, что этим бесчестным людям ничего не стоит продержать меня здесь в тюрьме целый год, и кто услышит мои крики о помощи? Может случиться, что губернатор отдаст приказ отрезать мне уши и нос. Кто тогда вступится за меня, кто мне поможет? Всякий, кого душил ночью тяжелый кошмар, может до некоторой степени представить мое состояние, понять мой ужас и тревогу.
Фаррашбаши между тем с какой-то особенной, свойственной ему манерой, помедлив некоторое время, поднял голову и очень резко и грубо крикнул:
– Ну, человечишко, что же ты сделал с лошадьми?
– С какими лошадьми?
– С теми самыми, которые ты нанял вчера.
Стараясь держаться смелее и независимее, я громко закричал:
– Да понимаешь ли ты, что ты говоришь? Что я могу ответить на такой вопрос?
Фаррашбаши вскочил в страшном гневе и заорал:
– А ну-ка пойдем!
Мы прошли двор и очутились в большом зале. Я увидел, что возле окон залы, скрестив руки на груди, стоят несколько просителей и истцов, настолько неподвижных, что можно бью подумать: душа уже покинула их тела.
Судья восседал на кресле, а несколько поодаль от него сидели какие-то люди в чалмах.
Фаррашбаши подтолкнул нас ближе, и мы остановились, опустив головы. Он доложил судье:
– Эти люди наняли лошадей, а теперь отказываются от этого.
– Судья спросил:
– Где лошади?
– Господин судья, – сказал я, – мы этого не знаем.
Я хотел еще кое-что добавить, но тут вмешался Юсиф Аму:
– Господин судья, мы – путешественники, иностранные подданные. Если вы причините нам вред, то я тотчас же отправлюсь на почту и телеграфирую в Тегеран английскому посланнику о том, что здесь творится.
Судья немного помедлил, покрутил усы и затем, не найдясь, что ответить, сказал:
– Вы свободны, свободны.
Тогда я набрался храбрости и заявил:
– Господин судья, иностранные мы подданные или ваши соотечественники – это неважно. Слава богу, мы – мусульмане. Но я хочу вам доложить следующее: в былые, далекие времена каждый падишах, который желал вторгнуться с войском в чужую страну, выдвигал религиозные мотивы. Религиозная сущность была обычным поводом для захвата чужих стран. Однако теперь каждое государство, нападая на другое, имеет в виду захватить в руки свободу граждан этих стран и торговлю, в которой они видят основу благополучия и спокойствия народа и причину процветания страны. Ради расширения сфер торговли тратятся миллионы и проливается кровь. Так не удивительно ли, что вы собственными руками закрываете перед своим народом пути к торговле. Вместо того, чтобы строить железные дороги и прокладывать караванные пути, вы под видом всяких реквизиций и «захватов лошадей» отнимаете у народа единственный вид транспорта – верблюдов и лошадей, содержание которых стоит им хлопот, тяжкого труда и трат. Вы просто издеваетесь над рабами божьими, не боитесь вы бога!
При этих моих словах судья закричал еще громче:
– Вы свободны! – и отвернулся от меня.
Фаррашбаши также сделал нам знак удалиться, и мы направились к выходу. При этом фаррашбаши сказал тихо наибу:
– Выгодное же дельце вы мне подстроили! Затем еще раз крикнул нам вслед:
– Нечего вам тут толкаться, убирайтесь!
Мы направились к воротам крепости. Вижу, за нами бегут те два фарраша и один говорит, чтобы мы дали им «на челав».
– Что, что? – не расслышал я.
– За услуги, – ответил он.
– Ах ты, негодяй! – возмутился я. – Какие-такие «услуги» мы от тебя видели?
Он ответил:
– Так разве мы батраки твоего отца? Надо же нам что-то есть – не сосать же нам молоко матери? И мы хлеб едим.
– А мне-то что? – вскричал я. – Эй вы, слуги фараона и Шаддада, а ну-ка подальше от меня! Да вырвет господь из земли корни ваши и вам подобных! Или вы ждете, чтобы я снова вернулся к тому Нимвроду и спросил бы у него, чего хотят от меня эти порождения шайтанов?!
Тогда другой фарраш обратился к первому:
– Пойдем, Мешеди Риза, эти мерзавцы иностранцы все ненормальные.
Короче говоря, мы едва выбрались из когтей этих волков. Дорогой я сказал Юсифу Аму:
– Зачем ты сказал неправду? Мы ведь не иностранные подданные. А что, если бы они потребовали наши паспорта? Что тогда делать?
– То была ложь во спасение, – отвечал он. – Разве они сообразили бы вспомнить о паспортах, коли уж раскрыли кошельки для взяток, да дело-то не выгорело.
Я заметил, между прочим, что большинство иранских чиновников во время разговора с простым народом кладут руку на усы, покручивают их и как-то по особому выговаривают слова: быстро-быстро, громко и проглатывая окончания, например: «не, не...» вместо «нет», «оч... хор...» вместо «очень хорошо» и тому подобное.
Итак, мы вернулись на свою квартиру и оставались там еще целых тринадцать суток. Все время пребывания в Ардебиле я не находил себе места и тоске моего сердца не было предела.
Не страшно ли? Во всем городе никто из жителей, кроме меня, не отдает себе отчета о всех этих невероятных притеснениях и никто не удивляется такому положению. Можно подумать, что терпеть подобный гнет является их органической потребностью и что они и не подозревают о правах человека. Сознание этого еще больше увеличивало силу моих страданий.
И вот, несмотря на всю эту тиранию, тегеранские газеты каждый день заверяют в разделе «Вести из провинции», что народ доволен, покоен и всячески благоденствует. Можно подумать, что это эпоха самого Ануширвана! Да будут вовеки презренны эти люди!
Кстати сказать, губернатору, как потом выяснилось, и нужно было всего каких-нибудь двадцать голов этих несчастных скотов. И это-то послужило причиной невообразимой сутолоки, шума, незаконных захватов, приостановило торговлю и причинило людям столько неприятностей! Воспользовавшись суматохой, губернаторские фарраши поживились и здесь, собрав с бедных владельцев вьючного скота более двухсот туманов.
И ни один из почтенных купцов рта не раскрыл, чтоб возмутиться, чтобы крикнуть: «Что это за беззаконие!». Можно подумать, не дай бог, что творец создал людей только для того, чтобы они тянули на своей шее ярмо угнетения.
Но время шло, и на четырнадцатый день к нам, наконец, пожаловал возница, который где-то прятался во время этой суматохи. Увязав пожитки, мы тронулись в путь.
По дороге Юсиф Аму вдруг говорит мне:
– А помнишь ли ты случай, о котором рассказывал нам в Каире Ахмад Эффенди из Тебриза?
– Что за случай?
– Ахмад Эффенди рассказал вот что: однажды в Тегеране заболел какой-то генерал, и среди ночи послали фарраша за знаменитым врачом, чтобы он помог больному. Бедняга врач, поднятый среди ночи с теплой постели, явился к больному вельможе. Определив болезнь и приготовив лекарство, он пошел было обратно. Вдруг фарраш этого сиятельного генерала хватает его за воротник с требованием «чаевых». «Ага-джан, – говорит врач, – глубокой ночью я явился сюда, чтобы вылечить твоего хозяина, а мне ничего не заплатили за визит. Что же я могу тебе дать?». Но фарраш не отступал: «Не рассказывай сказки, я ведь не слуга твоего отца, давай-ка мне за услуги!». Врач поневоле возвращается к господину и докладывает ему: «Господин генерал, ваш слуга требует от меня за услуги, а я сам ничего от вас не получил». На это генерал отвечает: «Ах, хаким-баши,[162]162
Хаким-баши – лейб-медик, придворный врач.
[Закрыть] ну и прохвосты эти фарраши! Дай ему какую-нибудь малость, чтоб отвязался».
– Так вот, тогда, – прибавил Юсиф Аму, – вы беднягу Ахмада Тебризи всячески поносили как лжеца и винили в том, что он не патриот. А вот теперь и стало ясно, что человек-то говорил правду. Теперь вы в этом убедились сами, когда и от вас потребовали за такие же «услуги».
– Молчи, бога ради, – воскликнул я. – Ни слова больше, с меня довольно и этих мучений!
Краткий вывод о путешествии в Ардебиль. В этой области люди имеют склонность к показным благочестивым беседам – в каждой лавке, в каждом доме только и слышишь то о каком-то муджтахиде,[163]163
Муджтахид – мусульманский законовед, ученый, достигший высшей степени в законоведении и толковании законов.
[Закрыть] то о неком шейх ал-исламе,[164]164
Шейх ал-ислам – титул верховного главы мусульманской религии.
[Закрыть] то о каком-нибудь имаме. С большим оживлением также беседуют о боевых буйволах. К примеру, говорят, что, мол, буйвол такого-то владельца потому оказался побежденным, что в глаза ему светило солнце. И почти все в разговорах мелят подобную чепуху. И никто даже не думает о жизни, о своей душе. Они проявляют полное небрежение к заботе об увеличении общественного богатства, к вопросам науки, они лишены великого чувства – любви к родине. Словом:
Мертвы, хотя как будто и живые,
Живут, но в сущности мертвы.
Итак, мы вдвоем в сопровождении возницы держали путь к городу Марага. К вечеру мы добрались до деревни Нар, что находится неподалеку от горного перевала Саин.
Между тем стал падать снег. Мы подъехали к дверям одного деревенского дома и попросили пристанища. Нам показали угол в конюшне.
Я сказал:
– Но невозможно же находиться вместе с животными! Дайте нам какую-нибудь комнату, мы заплатим за наем столько, сколько спросите.
Тогда нам ответили:
– Другого помещения у нас нет, мы сами вынуждены здесь жить.
Тем временем возница вскипятил немного воды в. кувшине, мы приготовили чай и поужинали вареной курицей.
Снегопад продолжался до самого утра, и снег покрыл землю больше чем на ползара. В Египте мне никогда не случалось видеть снег, да и здесь я встретился с ним впервые, и зрелище это меня потрясло. Все дороги были занесены, и мы решили переждать еще день. А ночью пришло известие, что неподалеку от перевала сбился с пути из-за снегопада какой-то караван и остановился, побросав свои товары. Два человека и двадцать вьючных животных были заметены снегом и погибли.
Итак, в ожидании, пока перевал снова станет доступным, мы целых четырнадцать дней оставались жильцами и соседями животных в маленькой конюшне.
У меня нет слов, чтобы описать всю силу тоски, которая охватила меня тогда. Уважаемым читателям не потребуется большого воображения, чтобы представить себе, каково было мое состояние. Человек, который никогда в жизни не видел снега, не испытывал холода и во все время путешествия на пароходах и поездах занимал места первого класса, жил в лучших отелях цивилизованного мира, и вдруг вынужден пребывать четырнадцать дней в подобном месте! Если бы между Ардебилем и Марагой была выстроена железная дорога, то путешествие это заняло бы не более шести-семи часов и было бы спокойным и удобным. Дороги, увы, нет и не предвидится!
В конце концов после нашего четырнадцатидневного собеседования с животными из-за перевала прибыл караван и принес известие, что дорога очистилась и можно переходить перевал. Мы быстро собрались и тронулись в путь.
Оставляю на ваше воображение те трудности, которые мы испытали, карабкаясь вверх и сползая вниз. Несчастные иранцы привычны к таким трудным путешествиям, но всякий иностранец, познавший эти пути, не может надивиться выносливости иранцев и полнейшему нерадению властей к этим вопросам. Кто не знает того, что нынче весь земной шар опоясали железные дороги? Негры Абиссинии и Судана, дикари Африки пользуются этим благом, и только горемычные иранцы по-прежнему его лишены.
Если уж государство и власти сами не в состоянии это сделать, то почему же они не предоставят это дело честным иностранным компаниям и не оградят рабов божьих от опасностей, связанных с передвижением по труднодоступным дорогам, почему не защитят членов своего общества от смертельного риска таких путешествий? Клянусь творцом, на всем земном шаре нет ни одного уголка, где бы жизнь маленьких людей была сейчас столь униженной и нищей.
К примеру, поступает сообщение: «Вчера на такой-то вершине или в таком-то ущелье караван был засыпан снегом, десять человек и двадцать вьючных животных погибло». И никто не подумает, что у каждого из этих десяти человек пятеро-шестеро детей и другие родные. И всем о них горя мало, кроме обездоленной семьи. Да и гибель вьючного скота тоже, естественно, наносит ущерб благосостоянию страны.
Кроме того, ведь этот раз снег выпал раньше времени, так как зима еще не наступила, и то мы были задержаны на четырнадцать дней. Храни нас господь от путешествия в зимнее время!
Итак, за шесть часов, претерпев тысячи мучений, мы в конце концов дотащились до вершины перевала Саин, а затем целых пять часов таким же образом, то пешком, то верхом, спускались в низину, пока не добрались до жилья. Это местечко относится к селениям, входящим в округ города Сараба. Все эти селения большие и плодородные, но в том месте, где мы остановились, климатические условия очень плохи.
После небольшого отдыха мы снова тронулись в путь и на третий день прибыли в деревню под названием Саригийе. Возница сказал нам, что в этой деревне находятся таможенники, взимающие пошлину с едущих в Марагу; здесь мы сможем накормить лошадей и, отдохнув часа два, следовать дальше.
Мы спешились у ручья и расположились на земле. Вижу, из небольшой хижины, находящейся поблизости, выходят три человека и направляются к нам. Мне стало ясно, что это и есть таможенники.
Но в это же самое мгновение появился караван, прибывший из Мараги. Таможенники окликнули проводника:
– Эй, предъяви бумагу!
Проводник вынул из-за пазухи клочок бумаги шириной в три пальца и длиной в пять пальцев и протянул одному из таможенников.
Внимательно наблюдая, я заметил, что этот жалкий таможенник не читал бумагу, а заглянув на оборотную сторону, пересчитал рисунки, которые там были. Сначала я очень удивился, но потом мне на память пришла поговорка о неграмотных людях: «Он читает белизну бумаги, а не ее черноту».
– Земляк, разреши я взгляну, что написано в этом паспорте, – сказал я.
– Это не паспорт, это – «бумага», – возразил он.
– Ладно, не все ли равно, пусть будет «бумага», – ответил я, – и прочел следующее: «Груз, состоящий из сорока трех вьюков сушеных фруктов, принадлежащий такому-то, пропустить и не задерживать». На обороте документа были изображены сорок три кружочка. Тогда мне стало совершенно ясно, что ни один из этих трех таможенных чиновников не владеет грамотой. Это еще более увеличило степень моего изумления. Я хотел было кое-что сказать, но Юсиф Аму подавал мне знаки, заклиная молчать. Бедняга боялся, что одно мое неодобрительное слово вызовет ответную грубость и послужит причиной скандала и неуважительного отношения ко мне.
Исполняя его желание, я прикусил язык, и мы поехали дальше. Уже по дороге я спросил у нашего возницы:
– Почему же начальник таможни принимает на службу неграмотных людей? Как это власти мирятся с таким ненормальным положением?
– А таможня никакого отношения к властям и не имеет. Начальник берет ее в аренду и назначает чиновников по собственному усмотрению. В нашем государстве много всяких учреждений, которые, как и таможни, отдаются в аренду, – например, областные полицейские управления и прочие. Нередко случается, что тот, кто берет в наем и становится начальником, не знает грамоты. Тогда он нанимает себе для ведения всех дел писца. А сами начальники прекрасно распоряжаются палками да плетками. Они сами себе хозяева в деле наказания народа, а отвечают перед властями только за аренду – и все.
– Баба, да в своем ли ты уме? – возмутился я. – Ужели полиция тоже сдается в аренду?
– Клянусь твоей бесценной душой! – воскликнул он. – Если кто– нибудь в Ардебиле сегодня наберет немногим более сотни туманов как плату за наем, то завтра же он владеет полицейским управлением. Но вот как назначается начальник полиции – чего не знаю, того не знаю.
– Очень хорошо, – сказал я, – откуда же берут они деньги для уплаты аренды?
– С каждой лавки ежемесячно взимается по одному крану под видом сбора на содержание ночной стражи, однако этого, конечно, недостаточно. Основной доход идет с жалобщиков да с купеческих сынков: каждый вечер кого-нибудь клеветнически обвиняют в разврате и пьянстве и взимают с каждого по сорок-пятьдесят туманов под видом штрафа. Полицейское управление располагает для этого колодками и цепями, а иной раз – и орудиями пыток...
Тут Юсиф Аму не мог больше сдерживаться и закричал:
– Аму-джан,[165]165
Аму-джан – дорогой дядюшка (перс.).
[Закрыть] довольно! Направьте свой разговор в другую сторону! – и, обращаясь ко мне, прибавил:
– Господин бек, хоть мне и хотелось бы помолчать, но я больше не в силах терпеть! Свет моих очей, ради бога, не веди ты разговоров на такие темы со всяким встречным и поперечным в этих диких местах! Боюсь, не вышла бы тебе какая-нибудь неприятность от этого неотесанного люда. Кто тогда за нас заступится?! Кого звать на помощь?! Поистине, в этой стране достаточно всяких Назим ал-Мулков, Назим ас– Салтане, Назим ад-Дауле,[166]166
Назим ал-Мулк, Назим ас-Салтане, Назим ад-Дауле – пышные титулы, присваивавшиеся государственным деятелям в XIX в. В переводе они означают «упорядочивающий царство». В данном случае автор с иронией намекает на их обязанности.
[Закрыть] это на их обязанности лежит устройство государственных дел. Какое нам дело до всего этого?! Что пользы от твоих протестов и споров?
– Твоя правда, Юсиф Аму, – вздохнул я, – я и сам это хорошо понимаю, но что делать? Не могу я спокойно смотреть на все эти безобразия. Ты хочешь, чтобы язык мой онемел, а уста замкнулись, что ж, пусть будет так.
После этого разговора мы долго ехали в молчании.
Через шесть часов мы достигли вершины холма «Аллах-Акбар», с которого была хорошо видна Марага. Затем мы спустились вниз, и тут я увидел, что возле самой дороги сидит группа людей, человек пять-шесть. Глаза и рты их были заплывшие и перекошенные, носы и губы провалившиеся – не дай бог никому видеть такое зрелище! Я бросил им кое-какую мелочь, а когда мы тронулись дальше, спросил у возницы:
– Что это за люди и что они здесь делают?
– Их согнали с родных мест, – ответил он, – и поселили здесь, чтобы они не заразили других. – Он указал на подножие холма, где видна была небольшая деревня, и добавил:
– Все жители там – прокаженные, среди них есть и торговые люди, и даже помещики. Те, что бедны, целыми днями сидят здесь по пять-шесть человек, соблюдая между собой очередность, и просят милостыню у путешественников, а ходят они вон через тот перевал.
Когда я услышал эти жестокие слова, сердце мое пронзила жалость к этим страдальцам, и я не мог сдержать слез. Возница спросил:
– Разве в окрестностях Ардебиля ты не видел подобных больных? Я ответил, что не видел.
– Да там ведь очень много таких, – спокойно сказал он.
Все потемнело у меня перед глазами. Это было первое горе, с которым я встретился при въезде в город Марагу.
Вскоре мы достигли городских ворот и увидели крепостную башню.
– В наше время, казалось бы, нет необходимости иметь в городе подобные башни и ворота, – обратился я к вознице.
– Несколько лет тому назад, – ответил он, – этот город был обнесен стеной, но постепенно она разрушилась, и ворота тогда убрали. Но вот случилось так, что курдский шейх Абдуллах по велению своего несовершенного разума поднял знамя мятежа и напал с большим отрядом курдов[167]167
«... поднял знамя мятежа и напал с большим отрядом курдов...». – Курды – один из крупных по численности и по значению ираноязычных народов Передней Азии. Населяемая ими страна Курдистан; политически разделена между Турцией, Ираном и Ираком. В Иране курды проживают в северо-западных районах, частично в Гиляне и районе Казвина. Борьбу курдского народа за свою национальную независимость нередко использовали в своих целях реакционные ханы и шейхи, выступавшие против центральной власти. Этим в значительной мере объясняется резко отрицательное отношение Зайн ал-Абидина к освободительному движению курдов, хотя последнее, будучи направлено против иранского господства, и само по себе не могло встретить сочувствия у националистически настроенного автора.
[Закрыть] на селение Миандаб. Множество несчастных жителей этого села, и мужчин, и женщин, стало жертвой их беспощадных мечей. Вот тогда-то вновь отстроили эти ворота и возвели некоторые укрепления.
– А тогда разве город не имел никакой охраны? – спросил я.
– Да вразумит господь твоего отца! – отвечал он. – Разве у этих городов хоть когда-нибудь была охрана? Жители города сами защищались, как могли, от этого страшного натиска. Два месяца оборонялись они от курдов и отстояли город. И только через два месяца прибыл полковник Мухаммад Хусайн-хан и окончательно разделался с этими курдами.
Тем временем мы въехали в город и остановились в караван-сарае, известном под названием «Большой караван-сарай».
Поскольку у нас не было ни постельных принадлежностей, ни других вещей первой необходимости, я обратился к даландару[168]168
Даландар – заведующий караван-сараем.
[Закрыть] со словами:
– Мы – иностранцы, и у нас нет с собой многих нужных вещей. Пожалуйста, возьмите на базаре внаем на несколько дней кое-какие вещи, ковры и прочее, что следует, за любую цену.
– У нас это не в обычае, и вещей тут внаем не сдают. А лучше я принесу вам все, что полагается, из дома.
И действительно, он приготовил для нас все, что было необходимо, а я тем временем расплатился с возницей.
Солнце близилось к закату – наступило время молитвы, поэтому я поспешил совершить омовение и встал на молитву. После чая и легкого ужина мы сразу же улеглись спать, чтобы хоть немного отдохнуть от всех испытаний пути, который равен пяти дням езды, но его нам пришлось проделать в двадцать дней. Ночь прошла спокойно, и мы проснулись, когда солнце уже подняло одно свое копье. Я велел поставить самовар и попросил Юсифа Аму сходить тем временем купить хлеба и сыра, чтобы нам было чем позавтракать.
Он ушел, а через некоторое время вернулся, держа в руках только хлеб – сыра не было.
– Кроме лавки булочника, все остальные лавки закрыты, – сказал он. – Не знаю, что сегодня за день.
Мы позвали одного из носильщиков караван-сарая и спросили, почему закрыты лавки.
– Да ведь сегодня пятница, из-за того и закрыты, – ответил он.
Сердце мое возликовало: «Значит, в этом городе сильны мусульманские обычаи. Ах, как хорошо! Благословение да будет над всеми мусульманами города!».
Пришлось нам довольствоваться чаем с одним хлебом без сыра.
Поблизости от нашего помещения находилась худжра[169]169
Худжра – келья для учащихся при мечети. Здесь – контора, лавка в караван– сарае.
[Закрыть] одного местного купца. Я заметил, как он вышел из дверей, а через некоторое время к нему подошло человека три, и он, закрыв худжру, присоединился к ним. Переговариваясь, они направились ко мне. После взаимных приветствий один из них почтительно обратился ко мне:
– У меня к вам есть предложение, не соизволите ли вы принять его?
– Сделайте милость, скажите, – отвечал я.
– Нам стало известно, что вы только недавно прибыли сюда и недостаточно хорошо знаете обычаи нашей страны. В пятничные дни все лавки этого города закрыты, поэтому в городе пусто. Нам не хочется, чтобы вы оставались в одиночестве. Поэтому мы просим оказать нам любезность и быть сегодня нашим гостем – мы собираемся совершить прогулку за город.
Чувствуя, что их слова благожелательны и непритворны, я отвечал:
– Принимаю приглашение и очень признателен за внимание к нам, находящимся на чужбине.
Итак, мы отправились все вместе и, беседуя, вышли за городские ворота.
Недалеко от городских ворот я увидел широкую реку, которая, пенясь и клубясь, низвергала свои воды с небольшой высоты. Шум разбивающейся о камни воды бывает слышен в ночное время на расстоянии полуфарсанга от города.
Пройдя еще немного, я увидел, что оба берега реки усеяны людьми – там и тут сидят группами жители города всех сословий, и подле каждой группы разостлан ковер, на котором чай, кальян и котел с пловом. Сидящие, сняв сюртуки и аба, сшитые по большей части из отличного сукна, и развесив их на деревьях, наслаждаются полным покоем и отдыхом: здесь поют и играют на музыкальных инструментах, там – борются или занимаются разными играми; все население города развлекается и веселится, словом, зрелище до крайности приятное, хотя и несколько непривычное.
Мы проходили мимо этих групп, и от каждой к моим попутчикам неслись приглашения: «Во имя аллаха, пожалуйте к нам! К нам!» – на что они отвечали приветствием и проходили мимо. Таких приветствий и приглашений мы получили со всех сторон чуть ли не триста – можно было подумать, что таков обычай этой страны.
Мы обогнули небольшой холм и очутились на берегу красивого водоема, возле которого сидело несколько человек. Увидев нас, они поднялись и единодушно нас приветствовали. Оказалось, что эти люди – знакомые наших гостеприимных попутчиков.
Мы поздоровались и сели. Нас познакомили, и, обменявшись обычными любезностями, мы приступили к беседе.
– Откуда вы родом? – спросили у меня.
– Мы – иранцы, но живем вдалеке от своей родины, – отвечал я.
– Скажите, – спросил они, – те края тоже спокойны? Люди там тоже могут проводить время в удовольствиях и веселии?
– Нет, – возразил я, – в тех краях много врачей; они быстро лечат подобные болезни.
Один из собеседников спросил в замешательстве:
– Что вы хотите сказать?
– То, что в тех краях нет таких болезней, – повторил я.
