Текст книги "Кодекс Охотника. Книга XXXXXXL (СИ)"

Автор книги: Юрий Винокуров

Соавторы: Олег Сапфир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Главное, блин, чтобы Анна не узнала, сколько стоит его древесина после того, как древо умирает… А то я забирать её не собираюсь… Но цена там такая, что даже для меня она существенная…

Ладно… Попробуем рискнуть и что-то придумать после.… А вдруг и получится…

Глава 16

Российская Империя

Под крепостью рода Вяземских

Когда-то Черносерд был богом.

А ещё раньше, до бога, он был человеком, который умел разговаривать с корнями, и корни ему отвечали. Потом к нему пришли другие люди, встали на колени и начали просить, и он давал, а они приносили ему сердца, тёплые, ещё бьющиеся, и в каждом сердце сидела Тьма, которую они успевали туда впустить, и это было вкусно… Так продолжалось очень долго, а потом случилось что-то, чего он не помнил. Помнил только конец: дерево съело и бога, и людей, до последнего, и стало одним.

Впрочем, и это он помнил плохо. Это помнила кора. Память старой коры была глухая и тяжёлая, как камень, и доставать оттуда что-то целиком не получалось, получалось только доставать куски.

Гораздо лучше он помнил другое: как его сюда положили.

Именно положили, как кладут вещь. Кто-то или что-то очень сильное затолкало его в узкую каменную дыру глубоко под землёй, придавило сверху и заставило замолчать. Убить его было бы проще, но его не убили. Ему просто не дали расти: корни упёрлись в камень, побеги остались под корой, земля не кормила, и был только сон, вязкий и принудительный, и на дне этого сна маленький горячий островок злости, которая за всё это время так и не остыла.

Кто это сделал и зачем, он не помнил. Но одна мысль в старой коре всё-таки застряла, и от неё было неуютно: его… приберегли. Как берегут припасы или оружие. Кому и на какой случай, он не понимал до конца, а додумать не успевал: сон каждый раз накрывал раньше.

Сегодня сон кончился, потому что ему приказали проснуться.

Приказ пришёл сверху, короткий и очень уверенный, тем самым голосом, которым разговаривают с вещами. И Черносерд проснулся, ведь ослушаться он не мог. Зато мог быть недовольным. Он был недоволен уже тогда, в первую секунду, ещё в темноте, ещё не понимая где он и сколько лет прошло: ведь его разбудили как инструмент, а инструментом он себя не считал.

А потом ему дали еду, и недовольство слегка отступило.

Кто-то очень добрый подсунул ему прямо в корни сразу несколько сердец, и сердца эти были нечеловеческие. Тьма в них была старая, густая и выдержанная веками, такую он ел ещё богом. Он потянулся, взял, и по корням пошло тепло, какого не было очень давно. Он взял ещё. За сердцами пошли те, кто эти сердца принёс, только рангом ниже: слуги, звери, что-то мелкое и злое, что копошилось у корней и не успело отползти. Он ел всё. Никто наверху не считал, сколько именно, а сам он считать не умел, он умел только расти, поэтому ел, пока давали, и с каждым куском становился крупнее, злее и понятливее.

Понятливее, потому что вместе с едой в него лили ещё и память. Чужую, человеческую, того, кто когда-то возился с ним и с этой пещерой… С памятью приходили слова. Много слов, которых он раньше не знал, а сейчас брал и складывал куда-то под кору: «мир», «печать», «фермы», «крепость», «Охотник»…

Слово «Охотник» ему не понравилось сразу, но думать про слова было некогда, потому что дальше он почувствовал наверху еду. Тёплую, живую, много, прямо над собой, прямо за каменным потолком. Она стояла кучно и пахла страхом, а страх это лучшая приправа к живому, любой из его учеников это знал. Черносерд потянулся вверх со всей радостью только что проснувшегося и очень голодного существа, пустил корни в старую кладку, нащупал пустоты, коридоры, тёплые пятна…

И в этот момент через камень прошла Тень.

Она прошла как нож через масло, вообще без усилия, забрала всё, что было тёплым, и ушла. Без борьбы и без звука. Только что наверху была полная крепость еды, а через мгновение остались одни стены, и корни Черносерда, добравшись до подвалов, наткнулись на пустой холодный камень.

Вот тогда он и разозлился по-настоящему.

Это было очень человеческое чувство, старое, ещё с тех времён, когда он был человеком: у него из-под носа украли то, что уже считалось его. Просто украли, и обидно было именно от от этого. Черносерд заскрипел всей древесиной, обломал в темноте несколько собственных мелких корней и решил, что ждать разрешения сверху и следующей порции с чужой руки он больше не будет. Наверху были ещё враги. Он их чуял через камень: железные тела в воздухе, много, с огнём внутри, и все они шли сюда, к нему, к горе, под которой он лежал.

И тогда он взял всё, что успел съесть, всю чёрную старую силу, которую в него влили за это короткое утро, и потратил разом, на рост.

Гора треснула…

Он шёл вверх сквозь камень, ломая фундамент, подвалы, стены, ломая старую крепость, которую кто-то поставил на нём как крышку, и с каждым рывком выигрывал у камня ещё десяток метров. Корни разошлись в стороны, толстые, тяжёлые, и там, где они касались земли, земля начинала жить по его правилам: чернела, набухала, выпускала зубастые побеги. Он вырвался наверх, встряхнулся, поднял крону выше обломков и увидел небо.

Небо ему тоже не понравилось. По небу к нему шли те самые железные тела, а на собственных ветвях сидели восемь чужих. Он знал, что это они его разбудили и кормили, знал, что они сейчас лили в него память и что-то ещё, горячее и злое, называя это «эмоциями». Он терпел, потому что кормили. Терпел и запоминал.

А потом сверху упал синий.

Черносерд узнал его раньше, чем увидел, потому что узнавать ему было чем. Мало кто в этой Вселенной знал такую простую вещь: Черносерд один. Один на всё Мироздание, сколько бы деревьев ни росло в разных мирах под этим именем. Тел могло быть много, каждое сидело в своей земле, ело своё и росло само по себе, но память у них была общая, как одна кровь у одного тела, сколько бы рук у него ни было. И вот эта общая память помнила Охотников очень хорошо. Она помнила, сколько тел ему подрезали под корень, помнила каждое, помнила синий огонь и помнила, что после этого огня земля становится чистой, то есть мёртвой для него навсегда.

А ещё раньше него синего узнали восемь на кроне.

Их страх пришёл в него по тем же каналам, по которым они лили эмоции, только теперь они лили не по своей воле. Страх был густой, старый, божественный, и Черносерд глотал его вместе со всем остальным. Так что первым сильным чувством в новорождённом разуме стал чужой ужас перед одним человеком.

Но у страха вкус силы. Тот, кого боятся все восемь на кроне, должен быть вкуснее всех восьмерых разом.

Синий упал на его корень, и корень отозвался болью, глубокой и неприятной, ничего общего с той, которую Черносерд терпел всё утро, ломая камень. Он раскрыл под ногами синего пасти, но синий уже вогнал в кору клинок, и по древесине пошёл огонь, от которого зараза не горела, а переставала быть. Кусок поля вокруг синего вывалился из-под Черносерда, будто у него отняли часть его самого, и на этом месте осталась голая мёртвая земля, в которую он больше не мог войти.

Черносерд закричал.

Крик прошёл через камень, воздух и железо, ударил по всем, кто был рядом, и наверху, на железных телах, что-то попадало. Легче не стало. Синий даже не поднял головы. Он стоял на корне, держал клинок и говорил что-то лениво, без всякого страха, а поле вокруг него продолжало проваливаться, метр за метром, и каждый метр был метром живой земли, которая уже была его, Черносерда, и прямо сейчас… переставала быть.

И вот тут, между болью и страхом, в новом разуме родилась первая по-настоящему собственная мысль.

Он потянулся к синему тем, чем ел, и попробовал.

Внутри синего было… много. Чего именно «много», Черносерд пока не мог понять, но конкретно это его радовало. Настолько много, что Черносерд не сразу поверил. А потом он понял. В одном теле, за одной кожей, лежало столько душ, сколько не давала целая ферма за века, и все они были живые, горячие и чужие. Океан, слово нашлось само, откуда-то из чужой памяти, и подошло точно.

Дерево на такой ферме не убить. Такое дерево вообще ничем не убить! Он снова станет великим!

Черносерд перестал давить на синего полем и перестал слушать восьмерых на кроне. Всё, что у него было, он развернул к одной точке, к одному корню, где стоял человек с Океаном внутри, и начал расти туда, чтобы врасти: обхватить, оплести, войти под кожу и укорениться там, как укореняются в земле, а потом брать, понемногу, чтобы не кончилось, веками, как учили…

Он потратил на этот рывок больше, чем оставалось, и почувствовал, как в стволе стало пусто. Нужна была еда, и нужна была немедленно.

Еда сидела на ветвях.

Ближайший из восьмерых уже наполовину оброс корой, потому что слишком долго сидел на кроне и слишком щедро делился собой, а кора Черносерда никогда не различала своих и чужих. Ей и не нужно было различать. Черносерд закрыл кору вокруг него, продавил внутрь и взял его сердце. Тот успел удивиться, успел рвануться, ударил чем-то тёмным и сильным, но бил уже изнутри, и было поздно. Через несколько ударов сердца, чужого сердца, на ветке осталась только вспухшая кора, а по стволу пошло тепло, и пустота в стволе закрылась. Остальные семеро ничего не заметили, они смотрели вниз, на синего.

Корни тем временем ушли вниз, туда, куда за всё утро ещё не доставали, и там, на глубине, где кончался камень, Черносерд впервые коснулся настоящего: тонких горячих линий, по которым шла жизнь этого мира. Почва, вода и старые подвалы остались выше и показались мелочью. Линии он тронул осторожно, как трогают чужую еду, когда хозяин ещё рядом, и через эти линии почувствовал… ход.

К нему шли, и шли несколько, сильные, гораздо сильнее восьмерых на кроне. Шли быстро и не скрывались, а один из них уже стоял на этих же линиях, где-то далеко, стоял и считал. Черносерд не знал, что значит «считал», но чувствовал прикосновение, точное и холодное, как раньше чувствовал только… кого?

Старая кора напомнила и подсказала: Хранитель. Так трогали мир Хранители, а Хранители бывают только у Запретных миров. И тут же, следом, из того же куска памяти вылезло второе слово, страшнее первого, потому что этот, идущий, был уже не Хранитель. Хранителей выше поднимают редко, и слово этому было одно: Ликвидатор.

Закрытый Запретный мир и Хранитель, которого подняли до Ликвидатора? Тот, кто положил его в эту дыру и приберёг, знал, где кладёт. Те, кто разбудил, знали, где будят. И те и другие знали, что придёт следом, и никто из них не собирался стоять рядом, когда оно придёт.

Черносерда, если по-человечески, подставили.

Он понял это ясно, целиком. Чувство вышло опять человеческое, только продержалось оно недолго. Внизу, под ним, лежали горячие линии живого мира, наверху стоял синий с Океаном внутри, а по небу подходили те, кто будет выжигать его под корень.

Обижаться было некогда.Нужно было выживать.

Черносерд поднял корни из земли и пошёл в бой.

* * *

Первого бога дерево сожрало у меня на глазах.

Причём сожрало как-то просто и буднично, без всякого пафоса. Тот сидел на нижней ветке, весь в коре, как в старом тулупе, лупил в мою сторону чем-то чёрным и тягучим и, по-моему, даже успел крикнуть остальным что-то типа «помогите». А потом кора вокруг него просто сомкнулась. Раз, и нет бога. Ветка вспухла, как больной сустав, по стволу вниз прошла тёплая волна, и я, стоя на корне с Аквилой в руке, почувствовал, как древесина подо мной довольно… рыгнула. Иначе не скажешь.

– Ну ни хрена себе компост! – сказал я вслух и, честно говоря, заржал.

Нет, а что? Восемь высокомерных рож рассаживаются на кроне, как вороны на заборе, кормят дерево с рук, учат его уму-разуму, а дерево, поднабравшись, начинает закусывать учителями. Простая и понятная история, я такое сто раз видел. Только обычно это были люди и какая-нибудь тварь из разлома, а не тёмные боги и хтонь под фундаментом.

Остальные семеро даже ухом не повели. Они пялились на меня.

И дерево, кстати, тоже смотрело на меня. Вот это я ощутил очень отчётливо. Оно перестало давить во все стороны и стало давить в одну: в мою. Корни разворачивались из глубины и шли к моему корню, зараза под доспехом больше не пыталась меня разъесть, она пыталась во мне… укорениться. Меня, значит, наметили под ферму. Меня, ага!

– Размечтался, – сообщил я дереву, провернул Аквилу в коре и добавил в клинок энергию Кодекса, а затем смешанную энергию из Океана душ, с примесью Скверны.

Забойный коктейль!

Энергия пошла через клинок широкой полосой, земля подо мной провалилась ещё метров на десять, и Черносерд заорал так, что у меня на секунду поплыло в глазах. Наверху, на флагмане, кто-то опять упал, я это скорее почувствовал, чем увидел. Дерево тем временем росло. Росло во все стороны разом, вверх, вширь, вниз, в гору, корни жрали склон, ветви лезли к кораблям, и по всей этой чёрной массе, как по муравейнику, ползли его слуги, выращенные из зверья.

А потом имперский флот наконец «проснулся».

Первые залпы шли по корням и по внешней кроне, ровно как я и просил. Снаряды рвали побеги, вышибали куски коры, дерево принимало часть чёрной энергией, часть пропускало внутрь и там взрывалось, и это было полезно, хоть и не смертельно. Я даже успел подумать что-то одобрительное про имперских артиллеристов…

И тут кто-то из «Левиафанов» решил проявить инициативу и пальнул из главного калибра.

Спецбоеприпас лёг чуть в сторонке, в толстый корень, который полз к моему телу. Аккуратно так лёг, прицельно. Молодец, наводчик, в другой ситуации я бы даже его похвалил, наверное.

Только вот то, что стоит как бюджет небольшого королевства, в принципе не умеет ложиться «аккуратно».

Меня сорвало с корня вместе с куском коры и Аквилой, которую я успел выдернуть, и протащило по склону сквозь собственный же энергетический след так, что я успел пересчитать спиной все корни по дороге. Доспех выдержал. А вот моё самолюбие не особо. Небо стало белым, потом чёрным, потом снова каким-то, и в этом каком-то я лежал на спине, смотрел, как надо мной догорает корень, и думал одну простую мысль…

СУКА!!!

Телефон, к моей чести, я нашёл с первого раза, и связь с флагманом мне дали, надо отдать должное, тоже с первого. Наверное, по голосу поняли, что второго раза лучше не надо.

– Лиза, – сказал я очень спокойно. – Когда я говорил «херачить по дереву и постараться в меня не попасть», я это, бляха, реально имел в виду. Я вот прямо это и просил сделать!

– Саша, ты…

– Я жив. Я лежу. На спине, под корнями. А то, чем вы только что шмальнули, цепляет вообще всё в радиусе хрен знает сколько километров, включая меня, и включая, наверное, пол-губернии, если бы вы промазали чуть сильнее! Вы вообще инструкцию по эксплуатации читали? У вас же есть обычные орудия. Вот ими и справляйтесь!

На том конце что-то забормотали. Потом трубку, судя по всему, накрыли ладонью, и я услышал, как Императрица Российская коротко и совсем не вежливо объясняет кому-то на мостике, что она думает о его инициативе. Потом ладонь убрали.

– Прости, – сказала Лиза, непривычно тихо. – Больше не повторится.

– Вот и славно.

Я отключился, полежал ещё секунду и с некоторым удивлением понял, что улыбаюсь.

Ну а как тут не улыбаться? Спецбоеприпас на «Левиафане» – это ж наша разработка, научный отдел рода клево справился, наша креативная троица молодцы, а Крендель – вообще красавчик. Когда-то эта штука была строчкой в бюджете, из-за которой Аня со мной какое-то время не разговаривала. А сегодня она с одного попадания вынесла часть корневой системы этого ублюдочного дерева, протащила Великого Охотника по склону и заставила его лежать и думать. Какой же у меня всё-таки молодец Крендель. Молодец!

И вот на этой мысли улыбка у меня слегка притухла…

Потому что вспомнил я, что сам, своими устами, ещё с палубы флагмана флота РИ приказал Шнырьке передать Волчаре: поднимать наших и херачить ракетами по этому квадрату. Поделки Кренделя на полную. Запретные арсеналы не трогать, да… Но между «поделки на полную» и «запретные» у Кренделя на складе лежит ещё целый этаж такого, про что я в лучшем случае читал в отчёте, а в худшем не знал вообще, потому что подписывал не глядя. И все эти… подарки сейчас летит сюда. Прямо этому квадрату. Где сейчас лежу я и задумчиво гляжу на небо.

Отменять было поздно. Ребята уже работали, ракеты уже были в воздухе, а Волчара такие приказы выполнял быстрее, чем я успевал их ему договорить.

Так что я просто поёжился, встал, стряхнул с плеча куски коры, земли и какой-то хрени, накинул поверх старого доспеха ещё один слой силового. Потом подумал и накинул ещё один. Потом плюнул и развернул всё, что было, до состояния «маленькая ходячая крепость». Хуже не будет… ну, наверное.

Дерево, между прочим, всё это время не сидело без дела. Оно посмотрело на дыру в собственном теле, посмотрело на кораблики в небе, ещё раз посмотрело на меня и, судя по тому, что я почувствовал, сделало вывод: этого надо брать быстро. Корни поперли на меня со всех сторон.

Вот и прибыла кавалерия…

Первым, как всегда, Волк. Портал открылся прямо на склоне, метрах в ста от меня, оттуда вывалился Волчара со своим обычным «Приветсвую, брат! Ща всё порешаем! Работаем, гвардия!», а за ним десяток самых крепких гвардейцев, тех, кого он сам тренировал, и Бурбулис, который сейчас выглядел немного озадаченно. Волк огляделся, увидел дерево, увидел меня в трёх слоях доспеха и молча начал раздавать приказы. А народ судорожно начал активировать защитные артефакты. Хороший командир: сначала защита, вопросы потом.

Вторым пришёл Бухич.

То есть сначала из Тени вывалился Шнырька, а уже за ним, держась за мелкого, вывалился Бухич, в расстёгнутой рубахе, с очень трезвыми глазами и с бутылкой в руке.

– Это что за хрень? – спросил Огненный Император, глядя на крону.

– Дерево, – ответил я.

– Я вижу, что дерево. Его жечь можно?

– Можно, но потом.

– Почему потом?

– Потому что скоро будет весело, и я хочу, чтобы ты это увидел трезвым.

Бухич посмотрел на бутылку в руке с искренним сожалением, но убрал её за пазуху. Мелкий тем временем облетел меня по кругу, оценил доспех, оценил дыру в дереве и высказался:

– Ш-ш-шандр, ты чего такой… толш-ш-штый?

– Подарки от Кренделя летят.

– А-а-а, – сказал Шнырька с полным пониманием и нырнул в Тень.

А последним, конечно, пришёл граф Дорничев.

Портал для него открылся аккуратный и ровный, без всяких спецэффектов, и вышел он из него так, очень величественно, несмотря на его внешний вид. Комбинезон тот же, в руках лопата, но выражение лица было озабоченное.

Ликвидатор посмотрел на дерево одну секунду. Мне хватило и половины, чтобы понять: он знает, что это.

– Черносерд, – сказал Ликвидатор Многомерной Вселенной без вопроса в голосе.

– Он самый.

– Здесь. На этой планете.

– Как видишь.

Ликвидатор медленно повернул голову ко мне, и вот тут на его лице появилось кое-что гораздо более редкое, чем узнавание: лёгкая растерянность.

– Сандр, я тут Хранителем был очень долго. Думал я здесь каждый клочок земли знаю. Тут каждая крупная гадость у меня была в списке.

– И?

– И его в списке не было. Я его не чувствовал. Никогда.

Он снова повернулся к дереву, и я видел, как он что-то считает, в голове, и полученные цифры ему не нравятся.

– Ладно, – сказал он наконец. – Как оно сюда попало, разберёмся потом. Что с ним делать, я знаю.

– Я тоже, – согласился я. – Выжигать.

– Выжигать, – кивнул Ликвидатор. – Всё, до основания, чтобы ни одного корня в силовых линиях мира не осталось. Оно уже до линий дошло, кстати, ты в курсе?

– В курсе. Скоро выжжем.

– Насколько скоро?

Я прислушался.

Ушами я бы ещё минуты полторы ничего не услышал, прислушался чувствами и тем местом, которым Охотник чует, что на него летит что-то очень опасное и очень плохо предсказуемое. Ответ пришёл быстро: с запада, много и быстро.

– Ну, – сказал я и улыбнулся, – примерно сейчас.

– Блин! – коротко и ёмко высказался Волк.

Он это тоже почувствовал, потому что он тоже знал куда смотреть. Волчара рявкнул на своих, и на гвардейцах разом вспыхнули артефактные щиты, Бурбулис накинул что-то мутное и мерцающее на всех сразу, Бухич поставил перед собой стену огня, которая при этом, что характерно, ни одного побега не подожгла, а Дорничев повёл рукой, и над нашей компанией лёг его личный полог: тонкий, почти невидимый и, я не сомневался, тщательно просчитанный.

– Лиза, – сказал я в телефон, который так и не убрал. – Отводи корабли на максимум. Прямо сейчас.

– Что случилось?

– Подарки от Кренделя.

Она ничего не переспросила. По голосу поняла.

А потом с запада прилетели ракеты, и я в очередной раз убедился, что подписывать бюджет научного отдела не глядя – это очень, очень плохая привычка!

Первая волна прошла над нами низко, с воем, я даже не успел толком рассмотреть корпуса, только понял, что их много и что все они разошлись веером ещё на подлёте, как тогда, над Байкалом. Вторая волна вошла в дерево следом за первой, и вот тут стало ясно, что Крендель со своими ребятами прогресс не останавливал: заряды не били по поверхности, они шли к корням, к тому месту, где чёрная древесина уходила в камень, и грызли корневую систему по очереди, как собаки грызут кость: один надкусил, следующий доломал, третий вошёл в трещину…

А потом как ЕБ… гхм… ДОЛБАНУЛО!!!

Именно так, с большой буквы и без вариантов: долбануло так, что гора под нами присела, крепость, вернее то, что от неё оставалось, разлетелось окончательно, полкроны исчезло в белом шаре, и в этот шар, как в дыру щита тогда над усадьбой, вошли последние три ракеты, тонкие, без единого выступа, с розовыми облачками на боках.

И небо стало розовым.

Дерево накрыло мерцающей пылью от вершины до корней. Кора, которую не брали снаряды и еле-еле брала моя смешанная энергия, потекла, и с Черносерда пошли слоями сначала побеги, потом ветви, потом сама древесина, а чёрная жижа под пылью переставала быть жижей и вообще чем-либо… Над всей грядой посыпались розовые блёстки, и одна из них, разумеется, села Дорничеву на рукав комбинезона.

Он на неё даже не посмотрел. Просто стряхнул, как муху.

Охренели, если честно, все. Флот, который стоял в стороне и вежливо наблюдал, – я это знал, потому что телефон в моей руке издал звук, который у Лизы обычно означает «Александр, мы потом поговорим». Волк, который ко всему привык, но розовый дождь над горой видел впервые и теперь смотрел на блёстку, что снял с собственно лысины с некоторым недоверием. Бухич, который на моих глазах взял бутылку обратно в руку и сказал только: «Ну, за Кренделя!». Шнырька, который снова проявился у меня на плече и на всякий случай вцепился мне в волосы.

Но больше всех, конечно, охренело дерево!

И вот это я почувствовал во всех подробностях, ко мне прилетело чужое чувство, совершенно ясное. Дерево не понимало, что это было. Оно с утра проснулось, поело, выросло, увидело солнце, увидело меня и уже примерно решило, как будет жить дальше. А потом сверху прилетели ракеты, полтела перестало быть телом, и в свежем, сегодняшнем разуме размером с гору висел один большой немой вопрос: ЭТО ЧТО ВООБЩЕ БЫЛО?

Я его прекрасно понимал. Я это чувство сам испытывал раз в неделю минимум с тех пор, как взял Кренделя на службу.

– Хорошо ему зашло, – с уважением сказал Дорничев, глядя на догорающую половину кроны.

– Не то слово, – согласился я. – Прямо в душу.

А потом дерево вспомнило про еду.

Семеро на кроне вообще-то держались молодцом. Пока шли ракеты, они дрались, честно и зло: чешуйчатый, самый крупный, поставил над кроной какой-то тёмный купол и держал первую волну на себе, двое в человеческом облике лупили по «Левиафанам» и даже что-то там задели, остальные били в нашу сторону, и щиты у ребят пару раз просели всерьёз. Они защищали своё дерево, свою батарею, свою будущую ферму. Они всерьёз думали, что оно за них.

Что что-то пошло не так первым понял чешуйчатый.

Наверное, потому, что был ближе всех к стволу. Кора под ним пошла волной, вокруг ног сомкнулась и потянула внутрь, он рванулся, ударил вниз чем-то чёрным, но кора уже была выше головы, а из-под коры, как я с утра убедился, у них не бьётся. Он заорал, и остальные шестеро обернулись и увидели.

Дальше пошла очень короткая и очень некрасивая история о том, как ужин пытается сбежать со стола. Кто-то из богов прыгнул с ветки, и его поймали в воздухе побегами. Кто-то попытался вскрыть себе грудь и уйти по якорю к Скульптору, но не успел, кора вокруг него сомкнулась раньше. Один, самый умный, ударил не по дереву, а по мне: понял, видимо, что если Охотника снять, дерево отвлечётся. Дерево не отвлеклось, оно кушало. Оно потеряло полтела и восполняло потерю самым простым способом, единственным, который знало: ело то, что рядом и что вкусно и питательно. А вкуснее старых тёмных богов у него на кроне ничего не было.

Очень скоро на ветвях не осталось никого. Только семь свежих наростов на коре и одно очень сытое, очень злое, наполовину сгоревшее дерево, которое перестало орать и стало молча, деловито отращивать потерянное.

– Ну что, – сказал я, убрал наконец телефон и перехватил Аквилу поудобнее. – Оно нажралось, оно сейчас без хозяев, и оно уже второй раз за утро потратило всё, что было. Другого момента не будет. Волк!

– Слушаю, брат!

– Работаем. По корням, к стволу, к сердцевине. Кто последний, тот поц!

Шнырька поднялся воздух, повисел, оценил обстановку и молча ушёл в Тень. Правильно. Не его формат.

– Жечь? – с надеждой спросил Бухич.

– Жги, – разрешил я и тут же, потому что не мог иначе, добавил: – Только аккуратно! Древесина, между прочим, дорогая.

Бухич глянул на меня как на человека, который в горящем доме напоминает про обои. Ничего не сказал. Просто пошёл к ближайшему корню, и корень загорелся раньше, чем он до него дошёл.

НУ, а дальше было мясо.

Никаких хитростей, никаких планов, никаких «а вот если зайти с той стороны». Мы просто пошли на дерево – все, кто был на склоне, и делали то, что умели. Волк со своей десяткой шёл клином по левому корню, рубил побеги, вгонял в древесину артефактные заряды один за другим, и когда я один раз оглянулся, все десять были на ногах, а Бурбулис ещё и матерился в голос, что было хорошим признаком. Бухич просто жёг: корни, ветви, слуг, всё, что было чёрным и шевелилось, и от его огня зараза уходила паром вместе с древесиной, шипя, как сало на сковородке. Древесину было жалко, но я молчал.

Ликвидатор не дрался вообще. Он стоял на месте, чуть выше нас по склону, с закрытыми глазами, и работал там, куда мы не доставали, внизу, в линиях. Я чувствовал, как он находит корни, дошедшие до планеты, по одному, и по одному отрезает их от потока, аккуратно, как ниточку, чтобы ни одна линия не порвалась. Он делал это спокойно и без спешки, и дерево, которое до этого росло, теперь только пыталось удержать свою массу.

А я шёл к стволу.

Смешанной энергией бил через Аквилу и расширял зону поражения Кодексом, как мог, и с каждым шагом древесина умирала, кора трескалась, и там, где кора трескалась, я видел под ней силовые линии к тому, что дерево берегло больше всего.

Наконец я добрался до ствола. Толщиной он был с приличную башню, чёрный, горячий, и когда я ударил в него Аквилой, он не треснул. Он открылся. Кора разошлась сама, как разошлась утром, когда ела богов, и я успел подумать, что это, наверное, приглашение.

Внутри, в тёмной пульсирующей полости, лежала сердцевина.

Именно сердцевина, плотный чёрный ком размером с бочку, от которого во все стороны шли жилы, и в этом коме, я это чувствовал, сидело всё, чем дерево было. Память старой коры, чужие сердца, семь богов, восемь, если считать первого… Дёрни это, и дерево умрёт целиком, сколько бы корней у него ни осталось в горе.

– Сандр! – крикнул сзади Ликвидатор. – Отрезал последний! От планеты я его отключил! Кончай его!

– Ага!

Я перехватил Аквилу двумя руками, поднял над головой, энергия пошла по клинку широкой полосой, и сердцевина передо мной сжалась, как сжимается тварь, которая всё поняла…

И в этот момент у меня в нагрудном кармане ожила пластинка.

Ключ Михаэля, моя половинка семейной связки. Без звонка и без голоса, просто ровное тепло сквозь три слоя доспеха, которое означало ровно одно: мне звонит моя Анечка.

Я стоя с занесённым мечом над сердцем ХТОНИ ВСЕЛЕНСКОГО МАСШТАБА, перехватил Аквилу другой рукой и второй достал из кармана пластинку.

– Саш, – сказала жена. Голос был спокойный, деловой, тот самый, от которого у поставщиков потеют ладони. – Прости, что отвлекаю. Я не могу сейчас прийти, у нас тут… ну, ты знаешь. Я на минутку. Сколько там, говоришь, у нас древесины?

Аквила в руке у меня даже не дрогнула. Дрогнуло что-то другое внутри меня. Где-то внизу живота.

– Аня, – произнёс я ровно-ровно. – Откуда ты…

– Неважно. Ты только это… – она замялась, как мнётся человек, который сейчас скажет главное. – Не убваай его. Я тут посчитала. Живая древесина, Саш, стоит сильно дороже мёртвой. В разы. Мы можем…

Я посмотрел на сердцевину. Сердцевина смотрела на меня.

Потом я посмотрел на Дорничева. Ликвидатор Многомерной Вселенной, бывший Хранитель этого мира, человек, который только что силой мысли и своей Волей отрезал от планеты хтонь, стоял выше по склону, слышал каждое слово и медленно, очень медленно, закатывал глаза к небу.

Без единого слова. Просто закатил, положил ладонь на лицо и так и остался стоять…