Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Вечером того же дня я сидел в дедовом кабинете и чистил оружие.

За окном догорал закат – мутный, рыжий, будто кто-то размазал по небу тыквенную кашу. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо саднило там, где мельник содрал кожу, а правая кисть, которую тварь сжала своей чудовищной хваткой, распухла и сгибалась с трудом. Но пальцы работали. Не так хорошо, как хотелось бы, но в целом вполне нормально.

Я готовился к поездке.

На столе, на расстеленной тряпице, лежал разобранный терцероль – тот самый, который сегодня спас мне жизнь. Второй раз подряд. Штука стоила каждого потраченного на неё рубля, и сейчас я вычищал её с особой нежностью, как хороший кавалерист чистит коня после боя. Рядом ждали очереди Лепажи, и штуцер. Сабля, по заведённой привычке, лежала поперёк стола.

За дверью кабинета скрипнула половица, потом послышалось осторожное покашливание, а затем – робкий стук.

Я мысленно выругался на себя самого. Опять двери внизу не закрыл, вот же дундук! С другой стороны, если бы закрыл – сейчас пришлось бы плестись вниз, отдуваясь и морщась от боли в рёбрах, открывать двери, чтобы впустить визитёра, подниматься обратно…

Нет, надо что-то делать. Прислуга мне здесь совсем не помешает. Хотя бы денщик. Вот только где его взять и с каких шишей ему жалование платить?

– Заходи, Ерофеич, – сказал я, повысив голос и не отрываясь от ствола. – Нечего там в коридоре мяться.

Дверь отворилась, и в щель просунулся Ерофеич. Сунув голову в кабинет, он внимательно огляделся, и только убедившись, что нечистая сила не планирует сей же момент цапнуть его за нос, протиснулся в помещение целиком. В руке Ерофеич держал чайник. Остановившись у порога, староста с интересом огляделся.

– А хорошо у вас здесь, барин, – проговорил он, наконец. – Уютно.

– А то! – усмехнулся я, продолжая возиться с терцеролем. – Да ты проходи, присаживайся, в ногах правды нет.

Ерофеич кивнул, зачем-то опять огляделся, и, явно подумав, не снять ли ему лапти, наконец прошёл к столу.

– Вот, барин, Марфа чайку прислала. Беспокоится, всё ли у вас хорошо.

– Поставь пока, – я кивнул на край стола. – Спасибо Марфе, всё хорошо. Рёбра болят только немного, а так – нормально.

Ерофеич кивнул, поставил чайник и ещё раз огляделся – цепко, внимательно. И только убедившись, что никакая нечисть здесь и сейчас ему не угрожает, уселся на краешек стула.

– Сейчас, у меня тут где-то кружки должны быть… – пробормотал я.

Часть посуды давно перекочевала в ящики массивного стола: почти всё время я проводил в кабинете, а бегать каждый раз на кухню желания не было. Достав пару чайных чашек, я поставил их перед Ерофеичем.

– Наливай. Я пока закончу.

Тот плеснул в чашки ароматного отвара, одну придвинул ко мне, вторую сжал в ладонях, будто пытался согреться. Отхлебнул. Покосился на меня поверх кружки, на разложенное оружие, на дорожное платье, которое я ещё днём достал из сундука и повесил на спинку стула, и физиономия его приобрела выражение человека, наблюдающего приближение стихийного бедствия.

– Это вы чего это, барин? – осторожно спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Собираюсь, – сказал я, продёргивая шомпол через ствол терцероля. – Завтра с утра к Козодоеву поеду.

– Ох, барин… – Ерофеич вздохнул так, будто я объявил, что собираюсь жениться на мертвячке. – Ох, не ехали бы вы…

– Ерофеич, – я посмотрел на него. – Ты же сам мне сказал: ежели серу достать – это к Козодоеву. Или я что-то перепутал?

– Дак сказал, сказал… – Ерофеич заёрзал. – Только Козодоев, барин, мужик вредный. Хитрый. С вашим дедушкой поссорился – не за просто так ведь поссорился. Ну, достанете вы серу, а он потом припомнит, да ещё и с наваром каким-нибудь…

– А у нас варианты есть? – спросил я. – В Псков или в Порхов мне ехать не с чем. Денег – шиш, а там за порох дерут втридорога. Это тебе не столица, тут военное время, каждый фунт на вес золота. Ещё и разрешение на покупку поди получи сначала. А у Козодоева, если верить твоим же словам, есть всё. И ему самому выгодно, чтоб с нашей стороны мертвяки к нему не полезли. Мы ж, считай, между ним и мором стоим. Так что, думаю, договоримся как-то.

Ерофеич молчал, крутил кружку в руках. Крыть было нечем.

– Опять же, – продолжил я, собирая терцероль, – не могу я на отшибе вечно сидеть. Живём тут, как в осаде, ничего не знаем – ни что в уезде творится, ни кто вокруг, ни чего ожидать. Соседей знать надо. С Козодоевым познакомлюсь, обстановку разведаю. Потом, как мельницу запустим, как заводик почистим и порох гнать начнём – другой будет разговор. Совсем другой. А пока надо крутиться с тем, что есть.

– Так-то оно так, барин, – Ерофеич не сдавался, – да только двадцать вёрст по дороге! А по дороге-то мертвяки, сами знаете! Вон, когда вы к нам ехали – едва живы добрались! Ну хоть бы не одни ехали! Вон, Гришку хотя бы с собой возьмите, а? Вдвоём-то оно поспокойнее, Гришка мужик надёжный, в лесу как дома…

– Гриша мне нужен здесь, – решительно покачал головой я. – За старшего будет. После тебя, конечно, – поспешил я добавить, увидев, как мой староста побледнел и в лице переменился. – Ты – голова, он – кулаки, – подпустил я лести. – Пойми, мне тут Григорий нужнее, чем на дороге. Он один в лесу стоит десятерых, мужики его слушаются. Если что случится – он справится. А я… – я усмехнулся, и щёлкнул терцеролем, – За меня не беспокойся. Конь у меня добрый, оружие, сам видишь, при мне. В чащу лезть я не стану, по дороге поеду. А на дороге при свете дня мертвяки вроде в конную погоню скакать не научились.

Я помолчал и добавил:

– Пока ещё не научились.

– Вот именно что «пока»! – подхватил Ерофеич, но уже без прежнего пыла. Староста чувствовал, что решение принято, и спорить бесполезно – как и всегда, когда я говорил тоном, не допускающим возражений. Это он уже выучил. – Ох, барин… Всё так, всё верно, а всё равно боязно мне за вас. Только-только ведь дела налаживаться начали. Частокол стоит, мельницу вот почистили, мужики расшевелились маленько. А вдруг…

– Ерофеич, – сказал я. – Не кисни. Никаких «вдруг». Съезжу к Козодоеву, познакомлюсь, договорюсь о сере – и всё ещё лучше пойдёт. Вернусь – заводик чистить будем. Кузьма уже облизывается на него, спит и видит, как порох гнать начнёт. Главное, чтоб у вас тут ушки на макушке были. Чтоб пока меня нет, никого мертвяки не пожрали.

– Не пожрут, барин, не извольте беспокоиться! – Ерофеич приосанился на стуле, расправил плечи и даже бороду вперёд выпятил. – Всё чин чинарём будет. Теперь-то, с поджигами этими вашими да фузеями, нас просто так не возьмёшь! Караулы поставим, как вы велели, ворота на ночь – на два засова. Пускай только сунутся!

– Ну вот и хорошо, – сказал я. – Значит, хватит причитать. Налей-ка лучше нам по чарочке – чтоб спалось лучше. Взял ведь с собой небось?

Ерофеич мгновенно повеселел. Физиономия его просияла. Горе горем, а выпить с барином на сон грядущий – это дело святое, тут никакие мертвяки и Козодоевы не помеха.

– Взял, барин, как не взять! – движением столичного фокусника он выхватил из-за пазухи бутыль и выдернул тряпицу из горлышка. По комнате тут же разнёсся крепкий свекольный дух. Усмехнувшись, я достал из стола две чарки.

– По чарочке, да на сон грядущий – самое оно, – приговаривал Ерофеич, разливая самогон. – И спать крепче будет, и зараза в организме всякая умирает… Марфа моя, правда, в эдакую изэнфэкцию не верит, да что с неё взять? Дура-баба…

– Ну давай, – усмехнувшись, я принял чарку. – За удачную дорогу.

– И чтоб мертвяки стороной обходили, – добавил Ерофеич привычную свою формулу.

Чокнулись. Выпили. Свекольный первач прошёл по горлу знакомым жидким огнём – я уже не кашлял, как в первый раз, но глаза всё ещё слезились. Привыкну ли когда-нибудь к этому пойлу? Сомнительно. Впрочем, тепло разошлось по телу, рёбра заныли чуть тише, и мир на мгновение показался не таким уж скверным местом.

– Ну вот, – сказал я, ставя чарку. – А за меня не переживай. Не успеете оглянуться – а я уже обратно.

Ерофеич кивнул, вздохнул – но уже спокойнее, без надрыва. Подлил себе, покрутил чарку в пальцах, посмотрел на огонёк свечи.

– Дай-то бог, барин, – негромко проговорил он. – Дай-то бог.

За окном стемнело. Где-то за частоколом, далеко, протяжно завыло – то ли волк, то ли что похуже. Свеча потрескивала, отбрасывая на стены дрожащие тени. Я посмотрел на разложенное оружие, на дорожное платье, на бутыль с остатками самогона. Завтра меня ждут двадцать вёрст по мертвяцкому бездорожью, незнакомый сосед, от которого неизвестно чего ожидать, и переговоры, к которым я, положа руку на сердце, был подготовлен примерно так же, как к некромантии – то есть никак.

Ну, ничего. Прорвёмся. Не впервой.

– Давай ещё по одной, Ерофеич. И спать.

И немедленно выпили.

* * *

Проснулся я с петухами.

Не столько потому, что хотел – просто петухи в деревне орали так, что мёртвого поднимут, и это, учитывая здешнюю обстановку, было не метафорой, а вполне реальной угрозой.

Но проснулся легко, без обычной свинцовой тяжести в голове – спал крепко, и, что удивительно, без снов. Ни призрак не побеспокоил, ни мертвяки за частоколом не шумели, ни Ерофеичев самогон, выпитый на ночь, не учинил тех безобразий, которых от него следовало ожидать. Рёбра, правда, напомнили о себе сразу, стоило повернуться набок, – но это уже мелочи.

Жив, цел, голова ясная. Для человека, которого вчера чуть не сожрал мёртвый мельник, – отличный результат.

Я сел на кровати и потянулся – осторожно, щадя левый бок. За окном рассветало. Небо было чистое, бледное, промытое, и сквозь стекло – мутное, дедово ещё, но целое – тянуло холодком и запахом мокрой земли.

Апрель. Хорошее утро для дороги. Если, конечно, не считать того, что дорога проходит через местность, где каждый второй куст может оказаться мертвяком, а каждая заброшенная изба – засадой. Но к этому я уже, кажется, начинал привыкать. Надо же, всего неделя в отчем доме, а уже к мертвякам, как к дождю отношусь. То ли ещё будет.

И вот какая штука – настроение было приподнятое. Даже, пожалуй, хорошее. Я поймал себя на этом и удивился, потому что повод для хорошего настроения, прямо скажем, был сомнительный: по словам Ерофеича выходило, что Козодоев не самый приятный человек, и чем закончится знакомство с ним – одному богу известно.

Но, видать, дело было не в Козодоеве, а в самой дороге. Я устал. Устал сидеть в этой глуши, не видя никого, кроме крестьян, не слыша ничего, кроме причитаний Ерофеича и мата деда Игната. Не факт, что Козодоев окажется блестящим собеседником – сельский помещик, скорее всего, и разговоры у него про урожай да про цены на лес, – но хотя бы люди новые. Лица незнакомые. Какой-никакой, а свет. После недели мертвяков и грязи даже провинциальный помещичий дом покажется Петербургом.

Выбравшись из кровати, я спустился во двор, зачерпнул ведро воды из колодца и опрокинул на себя.

Мать честная!

Ледяная вода ударила по голове, по плечам, потекла за ворот, и я ухнул и зафыркал. Привычку обливаться по утрам привил мне ещё дядька Фома, и за все эти годы я не сказать чтоб полюбил это занятие, но в мой распорядок дня она вошла она плотно. Дядька утверждал, что холодная вода закаляет тело и дух. Тело – возможно. Дух – сомнительно. Зато бодрит так, что ни один кофий не сравнится. Через минуту я был мокрый, злой и окончательно проснувшийся.

Вернувшись в дом, я оделся, подпоясался и проверил оружие. Терцероль привычно сунул в жилетный карман, штуцер повесил на плечо, а пара Лепажей в футляре отправились в перемётную суму.

Не то, чтоб я всерьёз думал пользоваться дуэльными пистолетами по дороге – сабля, дорожный пистоль да добрый конь до такой необходимости не должны были довести, но я уже привык, что футляр с оружием следует за мной везде. Вот и в этот раз не стал делать исключение.

Вообще, хорошо бы для них соорудить что-то вроде перевязи, чтоб под рукой всегда были и по карманам их рассовывать не нужно было, но хорошая мысля приходит опосля. До этого необходимости таскать на себе пистоли у меня не было, а сейчас… А сейчас я вот только сейчас об этом подумал. Надо бы не забыть на будущее.

Одёрнув сюртук и поправив дорожную шляпу, я посмотрелся в мутное зеркало в коридоре и хмыкнул. Ничего так. Почти прилично. Если не считать ссадины на скуле, распухшей правой кисти и того, что сюртук висел на мне чуть свободнее, чем неделю назад – деревенская диета, будь она неладна, не располагала к набору веса.

Ладно. Сойдёт. Чай, не на бал еду, цилиндр в сундуке можно оставить.

Заперев дом и спустившись с холма, я двинулся к конюшне – если так можно было назвать сарай, в котором стояли две деревенские лошадёнки и мой жеребец.

Жеребец – гнедой по кличке Буян, которую я дал ему за скверный характер и привычку кусаться – был, пожалуй, самым ценным, что я привёз с собой. Не считая оружия, конечно. Конь был строевой, выезженный, выносливый, и, что немаловажно – не боящийся мертвяков. По крайней мере, не настолько, чтоб понести. Да, он нервничал, прял ушами, храпел – но слушался. За это я его уважал. За кусачесть – нет, но это уже детали.

У конюшни уже маячил Ерофеич. Крутился, топтался, заглядывал через забор – караулил, видимо, с рассвета. При виде меня просиял и одновременно скис, что было само по себе зрелищем: человек, который одновременно рад тебя видеть и горюет о скорой разлуке – это видеть надо.

– Барин! А я вам тут от Марфы… – он сунул мне узелок. – Хлебушек, сальце, огурчики. На дорожку, значицца. И вот ещё, фляжечка – отвар Настасьин. Она ещё на рассвете принесла, велела передать. Сказала, от боли в рёбрах поможет и бодрость даст, ежели что.

Я принял узелок и фляжку и уложил в суму. Настасья, значит. Интересно. «От боли в рёбрах»… Интересно, Ерофеич разболтал или сама прознала? Впрочем, в деревне из пятидесяти душ секреты держатся примерно столько же, сколько снег в апреле.

– Спасибо, Ерофеич. Марфе благодарность мою передавай. И Настасье тоже.

Я вывел Буяна, оседлал, подтянул подпругу. Конь косился на меня и тянулся мордой к карману – знал, зараза, что я иногда там сухари для него таскал. Достав один, покрупнее, я сунул его жеребцу, и едва успел отдёрнуть руку – едва вместе с кистью не откусил. Вот же зараза кусачая!

Вывев коня из конюшни, я увидел Григория. Тот стоял у ворот, привалившись к столбу, с неизменным штуцером на плече, и поглаживал большим пальцем рукоять подаренного пистоля. Кажется, с ним он не расставался с того момента, как я его ему подарил. Угадал я с подарком, хорошо…

– Григорий, – сказал я, подведя коня. – Пока меня нет – ты за старшего. После Ерофеича, разумеется, – я покосился на старосту, который тут же расправил плечи. – В лес не суйтесь. Сидите в деревне, заканчивайте избы разбирать. Брёвна – на частокол, доски – Степану, железо – Кузьме. Ночные караулы – как обычно, по два человека, смена каждые четыре часа. Если мертвяки полезут – набат, все по местам, стрелять из-за частокола, за ворота ни ногой. Понял?

Григорий кивнул. Коротко, без слов. Как всегда.

– Я на тебя надеюсь, – добавил я.

Охотник посмотрел мне в глаза – прямо, спокойно, – и снова кивнул. Мол, всё будет как надо, барин. Не впервой.

Я повернулся к Ерофеичу.

– Сегодня, наверное, ждать меня не стоит. Постараюсь обернуться, но двадцать вёрст туда, двадцать обратно – скорее всего, заночую у Козодоева. Завтра тоже не беспокойся. А вот если послезавтра к вечеру не вернусь…

Я помолчал.

– … тогда помните, что я вам говорил. Держаться вместе, все как один. Тогда никакие мертвяки вам не страшны.

Ерофеич всплеснул руками.

– Барин! Вы это что ж, прощаетесь⁈ – глаза у него стали круглые, а голос подскочил на октаву. – Ляксандр Ляксеич! Да что ж вы такое…

– Не прощаюсь, – сказал я. – Напутствую. Сам знаешь, на дороге всякое бывает.

Ерофеич открыл рот, закрыл, хотел что-то сказать, передумал, и вместо этого снял шапку и перекрестился. Потом перекрестил меня, и коня ещё отдельно. Буян на крестное знамение никак не отреагировал, но и укусить старосту не попытался, что уже было проявлением невиданной благосклонности.

Я одним движением вскочил в седло, тронул Буяна шпорами, и выехал за ворота.

За спиной скрипнули створки, я невольно замедлился и обернулся.

Григорий стоял у столба, невозмутимый и спокойный, будто я не за двадцать вёрст уезжаю, а за угол вышел. Кивнул – спокойно, уверенно. Мол, езжай, барин, мы тут справимся. Ерофеич рядом всё крестил меня вслед, шевеля губами. Молился, наверное. За их спинами я видел просыпающуюся деревню. Мужиков, управлявшихся по хозяйству, баб, задающих курам зерно, меланхолично жующую чьи-то портки козу у столба, и вздрогнул.

Странное дело. Совсем недавно я приехал сюда, в эту дыру, которую и на карте-то не каждый отыщет, – приехал не по своей воле, проклиная графиню, её ревнивого мужа и собственную неспособность держать штаны застёгнутыми. Не знал здесь никого – да и знать не хотел, и единственным моим желанием было как можно скорее вернуться в Петербург – к нормальной жизни, к паркету, каплунам и дамам сомнительной добродетели.

А теперь я оглядывался на деревенские ворота – гнилые, косые, подпёртые брёвнами, – и чувствовал что-то, чего не ожидал от себя. Этих людей, которых я недавно знать не знал и в глаза не видел, – суетливого Ерофеича, молчаливого Григория, Марфу с её щами, Кузьму с его очками и поджигами, деда Игната с его трёхэтажным, – этих людей я, кажется, не хотел терять. Они стали мне если не родными – рано ещё для таких слов, – то чем-то близким. Своими. Такими, за которых отвечаешь, о которых тревожишься, к которым хочется вернуться.

Удивительные метаморфозы происходят с человеком на свежем воздухе…

Я усмехнулся, пустил коня рысью, и мы направились вперёд – навстречу туману, рассвету и двадцати вёрстам неизвестности.

Глава 15

Добрался до места я без особых приключений. Лишь у разорённой Филипповки за мной увязались двое непокойцев – потаскались следом с полверсты и отстали, а ещё одного, шустрого не по чину, пришлось угостить пулей, когда тот вцепился Буяну в хвост. Вот и все приключения.

Буян мой, скотина злопамятная и кусачая, был так оскорблён покушением на свой хвост, что полверсты после этого косился назад и нервно прял ушами. Я его понимал. Мне бы тоже не нравилось, когда кто-нибудь хватал меня сзади без спросу.

В остальном – дорога и дорога. Скучно. Одному ехать – тоска, а Буян в качестве собеседника не годился: лишь фыркал невпопад да клацал зубами, когда ему особенно что-то не нравилось.

Вид на Язвищи открылся внезапно, стоило мне подняться на холм, и я натянул поводья, остановился и с минуту просто смотрел на соседскую деревню.

Ну ничего ж себе!

Вот что значит – деньги и хозяйская рука. Деревню окружал частокол не чета нашему – высокий, из свежего ошкуренного леса, пригнанного плотно, бревно к бревну. По углам возвышались сторожевые вышечки, на вышечках стояли дозорные.

За частоколом раскинулась деревня, и какая – раз в пять поболе нашего Малого Днища! Избы, крытые дранкой и тёсом, стояли ровными рядами, из труб валил дым, а люди по улицам ходили спокойно, не дрожа и не озираясь. Я разглядел телегу с бочками, лесопилку, и – мать честная – стадо коров за отдельной оградой. Коровы! Штук двадцать, не меньше! У нас две на всю деревню остались, и те доятся, по-моему, из чистого упрямства…

Дальше, за деревней, за каменной – каменной, чтоб его! – стеной, посреди лужаек и французских газонов, стоял барский дом. Двухэтажный, белый, с колоннами. Не дворец, конечно, но и не наш обветшалый бревенчатый сарай на холме. Рядом – конюшни, хозяйственные постройки, и всё это ухоженное, добротное, на своих местах.

Я сидел в седле, глядел на всё это великолепие и чувствовал… Не зависть – зависть чувство мелкое, не по мне. Злость. Потому что моё поместье могло выглядеть не хуже, кабы не десять лет запустения.

У деда были и голова, и хватка – я это видел по дому, по арсеналу, по тому, как о нём вспоминали мужики. Но дед сломался, когда батюшка погиб, запил, захирел – ну и вот. Результат я наблюдал ежедневно.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Ладно, хватит любоваться. Не за этим ехал. Я тронул Буяна и спустился с холма.

Ворота были серьёзные – дубовые, окованные железом. Такие и таран не враз возьмёт, не то что мертвяк.

– Кто таков? – окликнули сверху, со сторожевой вышечки.

– Дубравин, – ответил я, задрав голову. На вышке маячил мужик с ружьём и глядел хмуро. – Александр Алексеевич. Из Малого Днища. Сосед ваш, приехал с хозяином познакомиться.

Мужик исчез. Послышались голоса – совещались, пускать ли. Потом загремел засов, створка со скрипом отошла в сторону, и в щели показалась борода, а за бородой – крепкий мужик в справном армяке и с мушкетом через плечо. Оглядел меня, оглядел коня, задержался взглядом на штуцере, на сабле – и посторонился.

– Милости просим, барин. Погодите только маленько, я за хозяином пошлю. Без доклада не велено.

– Обожду, – я въехал в ворота. – Дело привычное.

Пока посыльный бегал к барину, я огляделся. Деревня вблизи впечатляла ещё поболе, чем с холма.

Широкая улица была отмощена щебнем, крепкие избы хвастались палисадниками за невысокими заборчиками и лукаво усмехались стёклами в окнах. Посреди улицы – колодец. Бабы, собравшиеся у него, сытые и румяные, глянули на меня с любопытством и вернулись к своим пересудам. Из кузни доносился стук молота, где-то мычала скотина. Ребятня, завидев чужого верхового, побросала какую-то игру с палкой и вылезла к дороге поглазеть.

Пахло хлебом, навозом и дымом. Нормальными, живыми запахами, от которых я у себя в Малом Днище отвык. У нас пахло страхом, сыростью и гнилым деревом. У нас было выживание, а тут – жизнь. Сытая, устроенная, налаженная. Крестьян душ триста, стадо, кузня, лесопилка… Козодоев дело своё знал, тут не поспоришь.

Вернулся запыхавшийся посыльный.

– Барин примут. Извольте за мной.

Я кивнул и тронул Буяна. По деревне ехал верхом, не спешиваясь – не из гонору, а потому что так правильнее. Первое впечатление – оно как первый выстрел на дуэли: второго шанса не будет. А Козодоев, по словам Ерофеича, мужик памятливый и с хитрецой. Незачем перед ним суетиться.

Каменная стена вблизи оказалась ещё внушительнее – в два человеческих роста, поверху железные шипы. Ворота кованые, у ворот – мужик с саблей, при виде которого я удивлённо вскинул брови, гадая, для виду тут охрана или у Козодоева людей незанятых настолько много. Провожатый махнул ему, решётка отворилась, и я въехал на козодоевскую территорию.

Увидев господский двор вблизи, я едва удержался, чтоб не присвистнуть по-мальчишески.

Аккуратные, ухоженные газоны были изрезаны мощёными камнем дорожками, что разбегались во все стороны. Вдоль центральной аллеи стояли каменные скульптуры – какие-то львы, античная дама с отбитыми руками, мужик в тоге. Сад. Беседка в глубине. Цветники – пустые ещё, апрель, но видно было, что летом тут всё благоухает и радует глаз.

Ничего себе соседушка. Мы в Малом Днище мертвяков саблей рубим и в ведро по ночам ходим, а тут – скульптуры и газончики. В двадцати вёрстах.

М-да. Большой человек, как и говорил Ерофеич. Большой.

За воротами я спешился. Подскочил мальчишка, босой, вихрастый, ухватил Буяна за повод – и тут же отдёрнул руку, потому что Буян, верный себе, клацнул зубами, пытаясь хватануть пацана.

– Кусается, – предупредил я. Поздновато, правда.

– Ничего, барин, мы привычные! – мальчишка, впрочем, был не промах: перехватил повод покороче, потрепал коня по шее и что-то шепнул ему на ухо. Буян фыркнул, но успокоился. – На конюшню сведу, напою, овсом накормлю. А вы по этой дорожке идите, вас встретят.

Я кинул ему гривенник, мальчишка поймал на лету и просиял. Буян, заслышав слово «овёс», пошёл за ним послушно, без возражений. Продажная скотина. Хотя я его понимаю. Овес тут, чай, не чета тому, что в Малом Днище. Тоже изголодался, конь такой.

Я поправил сюртук и двинулся по каменной дорожке. Шёл один. Без провожатого, без лакея, без камердинера, который бы распахнул дверь и возгласил «Александр Алексеевич Дубравин!» – как полагается, когда к порядочному человеку приезжает порядочный гость. Мальчишка с конюшни – не в счёт.

Мелочь, конечно. Можно списать на деревенские нравы – откуда тут, в глуши, знать тонкости столичного этикета. Но я человек недоверчивый – жизнь научила, – и в голове тут же отложилось: не встретили, не проводили, не представили…

Может, действительно не умеют. А может, хозяин хочет, чтоб гость потоптался, поозирался, почувствовал себя чуть-чуть не на месте. Мелкий приём, старый как мир: заставить человека подождать – уже маленькая победа. В Петербурге этим грешили все от графинь до швейцаров.

Впрочем, ладно. Я не из тех, кого смущает отсутствие ковровой дорожки.

Дорожка обогнула дом и вывела к той самой беседке, что я заметил издали. Увидев перед беседкой площадку с самым настоящим фонтаном я всё-таки тихонько присвистнул. Кучеряво тут живут, ничего не скажешь. Фонтан, правда, не работал – то ли не сезон, то ли сломался, – но каменная чаша с позеленевшим купидоном посередине смотрелась солидно. И пахло тут хорошо – не мертвечиной, не гнилой соломой, а чем-то жареным, пряным, мясным, отчего у меня немедленно свело желудок и напомнило, что завтракал я давно, а Марфин узелок с салом и хлебом сожрал ещё в первый час дороги.

В беседке в тени раскидистых лип стоял длинный стол, и стол этот ломился. Тут было всё, по чему я истосковался за две недели в Малом Днище: фарфор, хрусталь, графины с чем-то тёмно-красным, блюда с мясом, рыбой, пирогами. За столом сидело человек семь или восемь – мужчины в сюртуках разной степени провинциальности, и при виде меня разговор стих.

С торца стола поднялся человек. Насколько я понял, это и был сам хозяин.

Козодоев оказался крупным. Коренастый, широкоплечий, с мощной бычьей шеей, на которой сидела большая круглая голова с залысинами и густыми кустистыми бровями. Лет пятьдесят пять, может – шестьдесят, но из тех мужиков, что и в шестьдесят дадут молодому фору и не запыхаются.

Руки – лопаты, пальцы толстые, красные, на мизинце – перстень с большим камнем. Лицо – широкое, мясистое, с играющей на нём радушной и хлебосольной улыбкой от уха до уха.

Глаза при этом не улыбались. Были они у Козодоева маленькие, цепкие, и глядел помещик на меня так, как купец глядит на товар, прикидывая, сколько стоит и за сколько можно перепродать.

– Ну, здра-авствуйте, Александр Алексеевич, – протянул он, обходя стол и направляясь ко мне с распростёртыми руками, будто я был долгожданным родственником, а не незваным визитёром. Голос у него был густой, обстоятельный, с тем особенным купеческим распевом, когда каждое слово ложится округло и весомо, как монета на прилавок. – Вот уж не ожидал, вот уж сюрприз! Наслышан, наслышан, разумеется. Как же – молодой Дубравин… Проходите, проходите, милости прошу.

Он остановился передо мной, оглядел – сверху вниз, неторопливо, как оглядывают лошадь на ярмарке, и я поймал тот самый мгновенный холодок оценки, который прячется за радушием, как нож за спиной.

– На батюшку похожи, – сказал Козодоев, чуть наклонив голову. – Лицом – вылитый Алексей Григорьевич, царствие ему небесное. Скулы те же, и вот это вот, – он неопределённо повёл рукой у собственного рта, – усмешечка… Да. На деда – меньше, конечно. – Пауза. – Впрочем, возможно, оно и к лучшему.

Что именно «к лучшему», он не уточнил. Я переспрашивать не стал, хоть фразочка и была на грани.

– Присаживайтесь, Александр Алексеевич, – Козодоев широким жестом указал на стол. – Устали с дороги, полагаю? Проголодались? Сейчас всё устроим, не беспокойтесь. Тут у нас, конечно, не Петербург, – он улыбнулся с таким видом, будто ему было прекрасно известно, что его стол даст фору иному петербургскому, – но с голоду не помрёте. За слуг ваших тоже не переживайте, их накормят отдельно.

Он выдержал паузу – ровно ту, которая нужна, чтобы взгляд собеседника слегка изменился.

– Вы ведь слуг в деревне оставили?

Вот оно. Аккуратненько, между делом, с заботливой улыбочкой – а на деле щупает. Знает прекрасно, что я приехал один, – дозорные доложили ещё у ворот. Хочет, чтоб я сам сказал, чтоб за столом услышали. Ссыльный барин из разорённого поместья, у которого и слуг-то нет. Дворянчик без свиты – не дворянин, а так, недоразумение.

– Да я, знаете ли, без сопровождения приехал, – спокойно сказал я. – Прогуливался верхом, оказался неподалёку – дай, думаю, загляну, познакомлюсь, раз уж всё равно поблизости.

По столу пробежал шёпоток, и я с удовлетворением отметил, что реакция оказалась не совсем та, на которую рассчитывал Козодоев. В том шепотке звучала не насмешка, а удивление. И за ним – уважение, осторожное, с оглядкой, но вполне различимое.

«Прогуливаться верхом» за двадцать вёрст от своего владения, в одиночку и без охраны – на это по нынешним временам недюжинная отвага нужна. Или безумие, но безумие тоже уважают – особенно те, кто сам за ворота выйти боится.

Козодоев и бровью не повёл. Хороший игрок лица не теряет. Однако то, что удивился – всё равно видно было.

– Хороша прогулка, – усмехнулся он. – И часто вы так… прогуливаетесь?

– Иногда, – я неопределённо дёрнул плечом. – Очень, знаете ли, прочищает голову. Мыслительному процессу способствует.

За столом зашептались сильнее.

– Ну что ж, – Козодоев повернулся к столу, – Илья Андреич, будь добр, уступи его благородию место.

По левую руку от Козодоева сидел молодой человек – мой ровесник или чуть моложе, светловолосый, с тщательно уложенными волосами и выражением лица, которое, видимо, должно было производить впечатление аристократической скуки. Хотя на деле производило впечатление мелкой обиды на весь белый свет.

Сюртук на нём был щёгольский, насколько позволял провинциальный шик: чуть устаревшего фасона, но из хорошего сукна, с претензией на столичность. При словах Козодоева Илья Андреич дёрнул щекой, посмотрел на меня без малейшей приязни и поднялся – медленно, с видом человека, у которого отбирают что-то ему принадлежащее.

– Разумеется, Михал Василич, – процедил он. – Как прикажете.

И пересел на другой конец стола, прихватив свой бокал.

Я занял освободившееся место. Козодоев сел рядом, махнул рукой – и передо мной немедленно появился хрустальный бокал.

Я огляделся.

Компания подобралась пёстрая. Семеро мужчин, не считая Козодоева и меня. Лица разные, но типаж – один: помещики помельче из тех, что крутятся вокруг всякого «большого человека», как мухи вокруг варенья. По одному – никто, вместе – свита, которая и создаёт «большому человеку» его величину. Смотрели собравшиеся на меня с любопытством, кто-то – с настороженностью, кто-то – с плохо скрытым превосходством. В глазах прямо так и читалось: «Интересно, что за птица и стоит ли принимать всерьёз?».