Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Уперев приклад штуцера в плечо, я целился в тёмную глубину оврага, откуда нарастало шарканье, треск и утробное ворчание, и одновременно тянулся туда же даром.

Я пытался нащупать уже знакомые огарки разумов, послать им простой и понятный образ: тут никого нет, идите обратно, тут пусто, жрать нечего. Но этих огарков было слишком много. Холодные, слепые, голодные, они сливались друг с другом, как капли в луже, и я попросту не мог выделить какой-то один. Всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. А на всех сразу силы моего дара не хватало. Дар пасовал. На одного, даже на двух – хватало. На стаю – нет.

Ладно. Значит, драки не избежать. Значит, по старинке: свинец, порох и добрая сталь.

За спиной Варвара заряжала штуцер – я слышал шорох бумаги обкусанного патрона, сухой стук шомпола, потом щелчок капсюля. Действовала Варвара молча, быстро, без суеты. Девочка умела обращаться с оружием – не для красоты, не для папенькиной гордости, а по-настоящему. Козодоев, может, и купил ей штуцер на именины ради форсу, но сама она относилась к этому занятию, как подобает.

– Готова, – сказала она.

– Держитесь за мной. Стреляйте по тому, что я не достану саблей. И – в голову, Варвара Михайловна. Только в голову. Больше их ничего не берёт.

– Я знаю.

Ветки затрещали совсем близко, что-то тяжёлое ломанулось через подлесок, и из полумрака, из переплетения корней и палой листвы, вымахнула тварь.

Я ожидал увидеть уже привычного мертвяка. Человека – серого, шаркающего, с бельмами. Вот только из-за деревьев на свет вывалилось нечто другое.

С первого взгляда я даже и не понял, что это такое. Существо передвигалось на четырёх ногах, было ростом мне едва не по грудь, и отдалённо напоминало борзую. Длинные ноги, узкое тело, вытянутая морда… Вот только было оно раза в два, а то и в три больше живой борзой, словно её надували, как пузырь: разбухшая, обросшая бурыми наростами, с лапами, которые упирались в землю, как сваи. Хуже всего была пасть: вытянувшаяся, разросшаяся, набитая зубами, которых у живой собаки отродясь не бывало. Длинные, частые, загнутые внутрь – не собачья пасть, а капкан. Вцепится – не вырвешься.

За первой показалась вторая. Такая же, только крупнее, и на шее – лоскуты кожаного ошейника, въевшегося в мёртвую плоть. Я, кажется, даже именную бляшку разглядел на ошейнике, только клички не прочитал – как-то не до того резко стало.

Обе твари кинулись на нас разом.

Я выстрелил в переднюю – и попал точно туда, куда целил. Пуля вошла в лоб, тварь по инерции кувырнулась через голову, как подбитый заяц, врезалась мордой в землю и замерла, въехав в куст. Вторая на полном ходу налетела на неё, споткнулась и слегка замедлилась – и этих двух секунд мне хватило. Я отбросил разряженный штуцер, рванул саблю из ножен и шагнул навстречу.

Тварь вскочила и оскалилась. Пасть разинулась так, что, казалось, можно засунуть в неё голову, чего я, впрочем, делать не собирался. Бросилась – низко, стелясь над землёй, как живая борзая на зайца, только вот за зайца сейчас был я. А мне не нравилось быть зайцем.

Отступив в сторону, я повернул корпус и ударил саблей. Наотмашь, по шее, как бил мертвяков на мельнице, вкладывая всё тело, разворачиваясь на опорной ноге, с оттяжкой. Вот только удар, который какого другого мертвяка пополам бы развалил, не оказал на мёртвую борзую никакого воздействия. Клинок вошёл – и застрял. Так же, как с волком было. Да что ж это такое-то, а?

Вот только если с волком клинок застрял в позвонках, то у этой дряни шея оказалась покрыта чем-то, чего я раньше у нежити не видел: кожа затвердела и пошла какими-то пластинами, бугристыми, жёсткими, как панцирь жука. Сабля засела на полпути, заклинилась между пластинами, и я, стиснув зубы, упёрся сапогом твари в бок и рванул обеими руками, пытаясь высвободить клинок.

Тварь дёргалась, молотила лапами по земле, разбрасывая листья и кости, пасть лязгала в вершке от моего колена, а сабля всё не выходила. Пахло – о, как пахло! – гнилью, псиной и чем-то ещё более кислым и мерзким, отчего горло перехватило.

Рванув собаку вбок, я удачно провернул её тушу, и за спиной грохнул выстрел. Голова твари дёрнулась, из-под хитиновых пластин брызнуло бурое – и тело обмякло. Хороший выстрел. Нет – отличный, чтоб её! Варвара всадила пулю в полутьме, с десяти шагов, точно в голову трепыхающейся собаке. Девочка стреляла лучше половины моих мужиков в Малом Днище! Правда, боюсь, это о моих мужиках говорило больше, чем о девочке, ну да ладно.

Я наконец-таки выдернул саблю из обмякшей туши – с хрустом, с чавканьем, от которого я, кажется, уже даже не морщился – и тут из-за поваленного дерева на меня кинулся мертвяк.

Свежий, быстрый, не чета тем полуразложившимся доходягам, которых мы стреляли на дороге. Этот жрал хорошо и часто – по нему было видно: мышцы не усохли, руки были крепкими, и двигался он так, как не должен двигаться мертвяк, – резко, ловко, с какой-то звериной грацией.

Я встретил его саблей – рубанул от плеча поперёк груди, глубоко, до позвоночника. Тварь дёрнулась, посмотрела на меня – и полезла дальше как ни в чём не бывало. Ну да, конечно. Грудная клетка мертвяку ни к чему. Сердце не бьётся, лёгкие не дышат. Хоть пополам его разруби – голова-то целая. Вот только попасть по голове из той позиции я не мог никак, а мертвяка нужно было хоть как-то затормозить.

Он рванулся вперёд, вцепился мне в рубаху, потянул на себя. Ткань затрещала. Я уклонился от разинутой пасти, инстинктивно поддал ему коленом в живот – бесполезно, боли он не чувствовал, зато я чуть не свалился, поскользнувшись на чьих-то рёбрах. Я поменял тактику: ногой под колено, подсечка, тварь завалилась на спину – и я вбил клинок ей в голову, через глазницу. Хрустнуло. Тварь дёрнулась и затихла.

Я выдернул саблю, обернулся – и едва успел отскочить. Следующий мертвяк прыгнул на меня, присев на четвереньки и оттолкнувшись от земли всеми четырьмя конечностями, как лягушка, и если бы я не дёрнулся вбок, тварь приземлилась бы мне на плечи. Она грохнулась рядом, на четыре кости, развернулась мгновенно – и я рубанул. По руке, у плеча, наотмашь. Почти отсёк – рука повисла на лоскуте, мертвяк завалился набок, я шагнул, пинком перевернул его на живот и рубанул по шее. Раз, другой. Голова отделилась от тела, и мертвяк затих.

– Штуцер! – крикнул я, подхватывая с земли свой, разряженный и бросая его Варваре. – Заряжайте!

Она поймала – и тут же зашуршала, заряжая. А я повернулся к следующему непокойцу, который уже лез из кустов, низко, на четвереньках, скаля зубы.

Ещё один. И ещё. Два сразу – я рубанул первого по ногам, подсёк, добил, второй налетел сбоку, я ушёл перекатом, вскочил – рёбра полоснуло болью так, что в глазах потемнело, и рубанул сверху вниз, разваливая череп. Из-за спины грохнул выстрел – Варвара сняла ещё одного, который полз к нам справа, между корнями, прижимаясь к земле, как ящерица. Потом ещё выстрел – уже из моего штуцера. Попала. Снова в голову.

Девочка стреляла, как на учениях. Молча, без крика, без истерик, без единого лишнего движения. Кузьма бы позавидовал. Я бы, возможно, тоже. Если бы на зависть было время.

На меня бросились сразу трое непокойцев, и на какой-то миг я даже запаниковал. Однако один запнулся о корень и рухнул, дав мне секундную передышку, второго я сбил с ног сам, ударив сапогом в грудь, а третьему с первого удара срубил башку сильным ударом в плоскости. Тот рухнул, а я поспешил к его товарищам, барахтающимся на земле, и в три удара саблей окончательно их упокоил.

Фух. Всё, что ли?

Я стоял посреди оврага, тяжело дыша, по локоть в мертвяцкой слизи, и слушал. В ушах стучала кровь, рёбра ныли, правое запястье жгло после удара о хитин – но вокруг было тихо. И тишина была та настоящая, не затаённая. Я аккуратно потянулся даром – и ничего не почувствовал. Абсолютно.

Что ж, кажется, отбились.

Я перевёл дух и посчитал мертвяков.

На дне оврага лежало одиннадцать тел. Две мёртвые борзые – раздувшиеся, хитиновые, с крокодильими пастями, и девять мертвяков-людей – быстрых, ловких, откормленных и совсем не похожих на обычную нежить. Шестерых порубил я, двоих сняла Варвара. Восемь-три, стало быть, включая борзых, и все в нашу пользу. Неплохой счёт. Особенно для двоих без укрытия на дне оврага, набитого костями.

Подойдя к ближайшему мертвяку, я вытер саблю о его одежду – которая, к слову, ещё не успела истлеть и превратиться в лохмотья, и пинком перевернул его на спину.

– Хм. Интересно как…

На мертвяке был надет перепачканный, но вполне узнаваемый мундир из грубого зелёного сукна. Егерский, значит… Бегло осмотрел остальных – то же самое. У одного всё ещё болталась на туловище сумка для дичи, у второго – охотничий нож на поясе, третий мог похвастать собачьим свистком на шее…

Егеря, выходит. И, скорее всего – козодоевские. Пропали, видать некогда – не настолько давно, чтобы одежда превратилась в лохмотья, но и не настолько недавно, чтоб успеть откормиться. Хозяин списал их то ли на мертвяков, то ли на людей лихих, то ли ещё на что, и особенно искать не стал, по всей видимости.

А они вот где. На дне оврага, в одной норе с мёртвыми борзыми. Вместе ходили на охоту, вместе кормили собак, вместе умерли – и вместе обратились. Обживали яму сообща, таская сюда всё, что попадалось: оленей, лис, зайцев. И, судя по костям с пальцами, – не только зверей. Кто-нибудь из козодоевских крестьян пропадал за последнее время? Наверняка пропадал. Да кто ж их считать будет, у козодоева их вон сколько…

Я подошёл к борзой с ошейником. Бляшка на ошейнике позеленела, но буквы я разобрал. «Гроза». Интересно, не из тех ли вершининских, что бешеных денег стоили да тренированы были нежить чуять? Вот, стало быть, недочуяли. Сами нежитью стали. Да какой!

Хитин на шкуре, разросшиеся пасти, увеличившиеся размеры – всё это что-то новое, сродни мёртвому мельнику. Твари менялись, наращивали броню, обретали способности – как будто мёртвое тело пыталось защитить себя от того, что его убивает. Расскажи кому – прозвучит как бред горячечный. А выглядит – как застрявшая в хитине сабля. Если такие твари появляются там, где мертвяки живут стаей и жрут вдоволь, у нас проблема. Большая, серьёзная проблема. Пока, правда, больше козодоевская, хоть он о ней пока и не догадывается, но в перспективе…

Ладно, об этом – потом. Сейчас – живые.

Я ещё раз тщательно вытер саблю, вложил в ножны и подошёл к Варваре. Она стояла, прислонившись спиной к стволу дерева с моим штуцером в руках – перезаряженным, замечу, и готовым к стрельбе. Раскрасневшаяся, тяжело дышащая, волосы растрепались, косы расплелись и свободно падали на плечи, редингот перепачкан был землёй и бурой дрянью, на щеке краснела ссадина.

А выглядела она при этом… Ну, скажем так. Если бы мне кто-то сказал, что женщина после боя с мертвяками, с растрёпанными волосами и ружьём в руках, может выглядеть так, что у тебя пересыхает во рту, – я бы рассмеялся. А теперь вот что-то не до смеху было…

– Вы в порядке? – спросил я.

– Я – да, – она посмотрела на меня, и в глазах её стояло что-то, чего я прежде не видел. Не страх, не благодарность – огонь. Тихий, ровный, как угли в камине, от которых, если подуть, полыхнёт так, что не потушишь. – Интересный вы человек, Александр… Алексеевич. Отменный стрелок. Непобедимый дуэлянт. Превосходный всадник. Отчаянный рубака, – она чуть наклонила голову, и растрёпанные волосы упали ей на лицо, и она не убрала их. – Скажите, Александр Алексеевич… Вы во всём так же хороши, как с пистолетом, саблей, на коне и со штуцером?

– Я не лишён недостатков, – сказал я. Стоило бы, наверное, на этом остановиться, но язык, как обычно, работал быстрее головы, а голова, как обычно, вроде как и не возражала.

– И какой же из них главный? – прищурившись, посмотрела на меня девушка.

– Не могу устоять перед неземной красотой, – выдал я чуть пересохшим горлом.

Мы стояли близко. Слишком близко. Так, что я чувствовал её дыхание – тёплое, частое, – и запах, в котором пороховая гарь мешалась с чем-то цветочным. Её губы были приоткрыты, в глазах плясали бесенята, и… Не удержавшись, я потянулся к ней. А она не отстранилась. И…

Сверху посыпались камни и комья грязи.

Затрещали кусты, застучали сапоги по склону, кто-то громко, с чувством и выражением, выматерился, и вниз, в овраг, скатилась вся честная компания. Козодоев первым – багровый, расхристанный, в расстёгнутом сюртуке, с ружьём наперевес. За ним Сабуров – выглядящий угрожающе и готовый сию же секунду идти в бой. Бобров съехал на заду, ругаясь. Мошнин застрял в кустах на полпути и барахтался там, как жук на спине. Егеря с собаками лезли следом, собаки заливались лаем, и через полминуты на дне оврага стало тесно, шумно и совершенно невозможно.

Мы отступили друг от друга. Быстро, одновременно, как два дуэлянта по команде секунданта. Варвара отвернулась, поправляя волосы. Я сделал шаг назад и принялся деловито осматривать ножны, будто на самом их кончике обнаружилось что-то чрезвычайно важное.

– Варенька! – Козодоев, увидев дочь, бросил ружьё и кинулся к ней. – Живая! Господи, живая! – схватил за плечи, оглядел, ощупал, убедился. Побелел, покраснел, повернулся ко мне – и в глазах его было столько всего, что я и разобрать-то сразу не смог.

– Жива, папенька, – Варвара мягко высвободилась из отцовских лап. – Александра Алексеича стараниями.

Козодоев посмотрел на трупы. На мёртвых борзых с хитиновой шкурой, на кости, устилавшие дно оврага, на егерские мундиры на мертвяках. На меня – перепачканного, в бурой слизи с ног до головы, со штуцером на плече, и кивнул.

– Вижу, – сказал он. И замолчал. На лице его отразилось напряжённая работа мысли, и мне было весьма интересно, что именно сейчас просчитывал козодоевский арифмометр.

Сабуров обошёл тела. Остановился у борзой, присел, потрогал хитиновые пластины на шее – и присвистнул.

– Это что ж за дрянь? – проговорил он, проведя пальцем по хитину. – Броня, что ли? У дохлой собаки?

– Похоже на то, – сказал я. – Сабля застряла, выстрелом добивать пришлось.

Сабуров поднял голову и посмотрел на меня. В глазах – не испуг, нет. Уважение и тревога в равных долях.

– Такого я даже на Кавказе не видел, – сказал он. – А я на Кавказе видел многое.

Бобров перекрестился – размашисто, от души, и, кажется, не в первый раз за это утро. Мошнин, который всё-таки выбрался из кустов на склоне и добрался до дна оврага, увидел борзых, позеленел и отошёл за дерево. Оттуда послышались характерные звуки. Ну, Евграф Поликарпович, бывает. Не каждый день мёртвых собак с крокодильими пастями видишь.

Егеря, опознав мундиры на мертвяках, переглянулись и притихли. Один, постарше, с обветренным лицом и седой бородой, снял шапку.

– Семёныч, – сказал он тихо, глядя на ближайшее тело. – И Кондрат. И Михейка… Вот, значит, куда они делись…

Козодоев молчал. Стоял, смотрел на мёртвых егерей – своих мёртвых егерей, – и лицо его было каменное, непроницаемое, как вчера за столом, когда Краснов ляпнул про ведьму. Вокруг шумели, переговаривались, Бобров что-то бормотал, собаки рвались с поводков и скулили, но Козодоев молчал. И это его молчание было выразительнее громкого крика.

Потом он повернулся к старшему егерю.

– Этот овраг, – сказал он. – Почему не чищен?

Егерь переступил с ноги на ногу, отвёл глаза.

– Дак мы сюда не ходим, Михал Василич… Место дурное, собаки не идут, мы и…

– Дурное место, стало быть, – негромко проговорил Козодоев. – В моих владениях. И вы. Туда. Не ходите!

Егерь побелел и замер, не зная, чего сказать.

– Ладно, – кивнул Козодоев. – Разберёмся.

В этих двух словах было что-то, наверняка известное козодоевской дворне, потому что слышавшие это егеря побледнели и невольно попятились. Козодоев же тем временем будто забыл об этом, повернулся ко мне и проговорил:

– Благодарю вас, Александр Алексеевич. Я обязан вам жизнью дочери.

Смешливый помещик, хвастающий крымским вином, куда-то спрятался, и наружу выбрался тот Козодоев, которого я вчера видел в кабинете. Серьзный и суровый. Тот, чьё слово значило больше, чем поступки многих.

– Не стоит благодарности, Василий Михайлович, – так же серьёзно ответил я, без ложной скромности и бахвальства. – Варвара Михайловна здесь тоже знатно отметилась. Три мертвяка здесь – её рук дело. Включая борзую, между прочим.

Глаза Козодоева округлились, он бросил на дочку взгляд, полный гордости, и тут же снова стал серьёзным. В его голове снова щёлкал арифмометр. И, кажется, сейчас я понимал, что именно он там считает. Овраг, набитый нежитью, на его землях, в трёх верстах от его поместья. Пропавшие егеря. Мёртвые борзые, которые стоили столько, что за эти деньги можно было купить деревню.

Ну и молодой Дубравин, в одиночку этот овраг зачистивший, и перед которым Козодоев, стало быть, теперь в долгу.

Интересно, в какую тетрадку Козодоев это запишет. И в какой столбец.

Я тоже посмотрел на Варвару, которая поправляла косы и старательно не глядела в мою сторону, – и подумал ровно одно.

Пожалел бы я, или нет, явись «спасители» парой минут позже?

Глава 21

Провожали меня, что называется, всем миром.

Козодоев стоял на крыльце, расставив ноги и заложив большие пальцы за жилет, и на лице его было написано такое выражение, будто он не гостя восвояси отправляет, а родного сына на войну. Варвара Михайловна стояла рядом – бледная, с расцарапанной щекой, но успевшая умыться и переодеться в платье. Впрочем, невзирая на бледность, выглядела она на удивление бодро для барышни, которую несколько часов назад чуть не сожрали мертвяки.

Козодоев, благодарный за спасение дочери, пытался оставить меня ещё на ночь, собираясь закатить пир на весь уезд, и остальные, кажется, были не прочь поддержать это начинание. Сабуров одобрительно крутил ус, Мошнин уже жевал что-то в ожидании, а Бобров, судя по выражению лица, мысленно прикидывал количество выпивки на предстоящем торжестве.

Но я категорически отказался.

Во-первых, мне следовало возвращаться в Малое моё Днище, где дел было, что называется, невпроворот. Во-вторых же…

Положа руку на сердце, я всерьёз опасался развития сцены, едва не случившейся у нас с Варварой Михайловной в мертвяцком овраге. И не потому, что дочка Козодоева мне не нравилась – напротив.

И именно это было хуже всего.

С Варей всё было более чем понятно. Девушка, воспитанная на романах, будто бы сама очутилась в одном из них. Сначала нежданный гость из самого Петербурга падает как снег на голову, уже через час стреляется с нежеланным воздыхателем, отстреливая тому мочку уха, блистает на ужине, а на следующий день спасает красавицу из лап вонючих мертвяков, предварительно уложив кабана одним выстрелом. Тут, пожалуй, трудно не влюбиться.

Я же…

Ну, со мной всё тоже было предельно ясно. Следуя своей дурной привычке, я не мог пропустить мимо себя привлекательную особу противоположного пола. Серьёзных намерений я не имел, а сорвать мимоходом цветок с козодоевской клумбы и удалиться восвояси…

Что-то подсказывало мне, что так лучше не делать. Чревато, так сказать, последствиями.

Да и девушкой Варвара Михайловна была хорошей. Незачем разбивать юное сердце. Пускай найдёт себе более подходящего кавалера – хоть в здешних краях с ними, кажется, и наблюдалось некое напряжение. Главное, чтобы Варя вслед за папенькой не решила, что раз «один из номеров», которым, несомненно, был Краснов, «выбыл» именно по моей вине – я теперь обязан его заменить.

Потому как, казалось мне, от осинки апельсинки не родятся, и если дочь Михаила Васильевича Козодоева втемяшивала себе что-то в свою хорошенькую головку – вряд ли она успокаивалась, пока этого не добивалась.

Словом, несмотря на все увещевания, я был непреклонен, и Козодоев в конце концов сдался. Сдался, впрочем, на своих условиях.

Не терпя никаких отговорок, он велел заложить коляску, в которую погрузили обещанный победителю охотничьего состязания ящик крымского – и, к моему немалому удивлению, бочонок с порохом. Не большой – фунтов на пятнадцать, – но по нынешним временам это было целое состояние. В Порхове такой бочонок мог потянуть рублей на сто, если не больше, да и то ещё поди купи – интенданты уездные за каждый фунт удавятся.

Старый лис явно понимал мою ситуацию – что не от хорошей жизни я к нему, считай, на поклон приехал о сере разговаривать. И отблагодарил меня за спасение дочки самым что ни на есть подобающим образом. По крайней мере, я воспринял это именно так. Потому что отказываться от пороха было бы не просто глупо, а преступно.

Порох – это жизнь. Моих мужиков, моих баб, моих детей, которые сидят за гнилым частоколом и молятся, чтобы дожить до рассвета. Порох решает. А кто его дал и что за это попросит – разберёмся потом.

Ну и, несмотря на мои возражения, в коляску, кряхтя и вполголоса ругаясь, загрузили целиком освежёванную тушу добытого мою кабана. Единственное, без головы. Её Козодоев обещался отделать и выслать мне, как только будет готово, с тем, чтобы я свой заслуженный трофей повесил над камином, как победитель того самого соревнования.

– Ну-с, Александр Алексеевич, – Козодоев обнял меня на прощание, и руки-лопаты сомкнулись на спине так, что мои многострадальные рёбра жалобно хрустнули. – Заезжайте, голубчик. Непременно заезжайте! Дорогу теперь знаете, так что – добро пожаловать, стало быть, в любой день.

– Обязательно, Михаил Васильевич, – ответил я, высвобождаясь из захвата. – Как только заводик запустим – первым делом к вам.

Козодоев чуть прищурился – оценил. Не обещание дружбы, а обещание дела. Это он понимал лучше, чем любые расшаркивания.

– Вот и славно, – кивнул он. – Вот и правильно.

Варвара стояла чуть поодаль, у колонны, и смотрела на меня – молча, прямо, без улыбки. Ветер шевелил распущенные волосы, и царапина на щеке, оставленная веткой во время давешней переделки, придавала ей вид не столько пострадавшей девицы, сколько воительницы, вернувшейся из похода. Я подошёл, взял её руку и коснулся губами – коротко, как положено. Не задерживаясь.

– Рада была знакомству, – сказала она. И после паузы добавила, уже тише: – Приезжайте.

Всего одно слово, но сказанное с той самой хрипотцой, от которой у меня что-то дёрнулось в груди, – но я сделал вид, что не заметил.

– Всенепременнейше, – ответил я с лёгким полупоклоном. – Как только с делами всеми разберусь, так и пожалую.

Варвара усмехнулась одним уголком рта.

– Тогда вы рискуете не приехать никогда вовсе, – помещичья дочь хоть и шутила, но кому, как не ей знать, что дел у барина, требующих неотложного вмешательства – невпроворот…

На этом мы и расстались.

* * *

Дорога назад прошла без происшествий.

К коляске с грузом Козодоев добавил четверых своих егерей – конных, при ружьях, по двое едущих спереди и сзади коляски. Мужики были молчаливые, крепкие, из тех, что не трусят в лесу и не шарахаются от каждой тени. Я ехал рядом верхом на Буяне – сидеть внутри, как барыня, мне не позволяли ни гордость, ни привычка.

Буян, кстати, был в отличном расположении духа. Козодоевский овёс пришёлся ему по нраву, и он шёл бодро, пружинисто, иногда косясь на ближайшего егерского коня с видом столичного франта, оказавшегося среди провинциалов. Укусить никого не пытался – видимо, сытый Буян был Буяном миролюбивым. Надо запомнить: путь к сердцу моего жеребца лежит через желудок.

Дорога тянулась пыльная, ровная, с редкими перелесками и ленивыми полями по обе стороны. Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах – то ли ржавчина, то ли кровь, – можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.

Мертвяков мы видели дважды. Первый раз – далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились – слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь – расточительство. Второй раз – ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог – распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.

Дорогой я думал.

О Козодоеве – и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, – знаешь, как торговаться. А щедрый – особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, – опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха – это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил – потому что не мог не проглотить.

О Варваре – и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно – тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?

Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!

К тому же некогда дурить – дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…

Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно – разница эта была в лучшую сторону.

Частокол – ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль – нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.

Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.

Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.

– Коляску – разгрузить, – начал я указывать. – Коней егерских – напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? – это уже егерям.

– Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, – слегка смутившись, ответил главный среди них. – Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение – сердечное наше спасибо.

– Ну, как скажете.

Подумав, я сунул руку в кошель и бросил егерю серебряный рубль.

– Вот, как домой доберётесь, выпейте водки за моё здоровье.

Егеря просияли.

– Спасибо, барин! – почти в один голос проговорили они.

Напоив коней, егеря попрощались и отправились в обратную дорогу, а я остался стоять в окружении своих крестьян возле выгруженного добра.

Сквозь толпу пробился Ерофеич. На лице его читалось облегчение. Приехал, стало быть, барин, не сгинул, не бросил – значит, и дальше всё честь по чести будет.

– Здорово, Ерофеич! – поприветствовал я его.

– Здравствуйте, батюшка, – согнулся в поклоне тот. – Рады видеть вас в здравии! Что обошлось всё, и домой возвернулись! Да ещё и никак с прибытком?

– А уж как я рад, Ерофеич! – и в эту минуту я ничуть не лукавил. Я действительно рад был вернуться в Малое Днище, которое дивным образом уже начал ощущать своим домом. – С прибытком, как без него, – усмехнулся я. – Смотри, Ерофеич. Вон туша кабанья. Возьмите, её, значится, да снесите куда-нибудь. Разделайте да поделите поровну между всеми. Будет, стало быть, и у нас весенний мясоед. Только по справедливости! – я слегка возвысил голос.

Народ вокруг радостно загомонил, на лицах появились улыбки. Ерофеич смотрел на меня круглыми глазами.

– Это откуда ж кабанчик-то, барин? Из козодоевского хлева, что ли?

– С козодоевских угодий охотничьих, Ерофеич, – хмыкнул я. – Трофей мой это. Добыл я кабанчика.

Толпа снова одобрительно загудела, а Ерофеич забегал вокруг добра, бормоча да приговаривая.

– Ай да барин! Ай да хорош! – бормотал он, и сунул нос к ящику. Потянул им так, что тот чуть не вытянулся, глаза прикрыл и даже причмокнул.

– Крымское? – глаза его округлились. – Вот живут же люди!

А потом он увидел бочонок с порохом.

– Это ж… – он даже голос понизил, оглянувшись, будто боялся, что кто-то подслушает. – Это что ж вы такое, барин, Козодоеву посулили, что он вас так одарил?

– Потом расскажу, – усмехнулся я. – А пока распорядись, чтоб вино и порох домой ко мне унесли. Да расскажи, всё ли у нас в порядке?

Ерофеич замялся. Потёр бороду – верный признак того, что «всё в порядке» было не совсем «всё в порядке».

– Ну… в целом, барин, грех жаловаться. Частокол стоит. Мужики работали, Степан их погонял – ажно охрип, бедолага. Кузьма механизм мельничный весь разобрал, смазал, собрал обратно, говорит – хоть сейчас запускай. Григорий караулы держал, ночью стреляли разок – мертвяк к воротам лез, Егор его снял из фузеи. Одним словом, живём.

– Но?

– Дык нервничали все, барин, – Ерофеич вздохнул. – Без вас-то оно как-то… неуютно. Мужики бодрятся, а всё одно – косятся на ворота, считают, когда вернётесь. Григорий, понятно, молчит, ему хоть трава не расти, а остальные… Ну, мнутся. Особливо ночью.

Я кивнул и улыбнулся. Быстро народ привык жить с барином. Что, впрочем, не самое страшное. Если бы меня не приняли здесь, было бы много хуже. А так – нормально.

– Так что, барин? – Ерофеич лукаво прищурился. – Я загляну тогда? Вечерком? Дела наши грешные обсудим, о приключениях своих поведаете, если сочтёте нужным… Да по чарочке, быть может, опрокинем, – конец фразы произнёс он страшным шёпотом, оглядевшись и убедившись, что нигде неподалёку не маячила Марфа с ухватом.

Без меня жена, судя по всему, спуску ему не давала – и свекольной он за эти два дня явно не нюхал. Ишь, мученик.

– Нет, Ерофеич, – усмехнувшись, помотал головой я. – Уж точно не сегодня. Устал я. Сегодня отдыхать буду.

Тот вздохнул, но спорить не стал. Знал уже, когда можно клянчить, а когда – бесполезно.

Сдав Буяна на конюшню – конь, сволочь, на прощание всё-таки цапнул меня за рукав, – я направился к дому, пребывая в самом что ни на есть благодушном расположении духа и, сам того не замечая, насвистывая какую-то ерунду.

И именно в этом состоянии блаженного благодушия я и наткнулся на Настасью.

Травница стояла у забора в заросшем садике и собирала растения. Срезала стебельки ножом, аккуратно, по одному, и укладывала в холщовую сумку на плече.

– Добрый вечер, – сказал я, увидев девушку.

– Добрый, – она выпрямилась, убрала нож и посмотрела на меня. Тёмные глаза скользнули по лицу, задержались – и я вдруг с удивлением поймал себя на том, что робел. Стоял перед ней, как мальчишка перед классной дамой, и не знал, с чего начать разговор.

– Как рёбра ваши, позвольте поинтересоваться? – спросила девушка.