Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Завидев меня, Ерофеич вскочил, едва не опрокинув лавку.

– Барин! Живой! Батюшки, живой!

Он замахал руками, забегал вокруг меня, ощупывая взглядом, как баба, встречающая мужа с войны. Физиономия его при этом выражала такое облегчение, будто он уже мысленно составлял объяснительную записку губернскому начальству: ссыльный дворянин Дубравин пропал в нечистом доме, тело не обнаружено, просим списать за неимением.

– А что со мной станется? – я деланно пожал плечами, прислоняя ружья к стене. Стволы звякнули, Ерофеич дёрнулся на звук.

– Так дом же, барин! Нечисто! Я ж говорил, я ж предупреждал!

– Вот вы тёмные, Ерофеич, – я фыркнул. – Сквозняков напугались… Нормально там всё. Пыль, мыши, паутина. Что до «нечисто» – ну да, убирать придётся, лет пять не мели-не мыли. Но это потом. Сейчас нам другое важнее. Смотри, чего я принёс.

Я сгрузил на стол свои трофеи. Стол крякнул. Марфа, выглянувшая из кухни, ахнула и спряталась обратно.

Ерофеич уставился на явившееся свету добро, раскрыв рот. Глаза у него стали круглые, как у совы.

– Батюшки… – выдохнул он. – Да тут же арсенал целый! Ружья! Барин! Да мы теперь…

– Угу, мы, – хмыкнул я. – Мы теперь – что? А стрелять-то в деревне кто умеет? Или так же, как Петруха – куда-то в направлении вороны?

Ерофеич потух. Как свечку задули.

– Вот то-то же. Ну, ничего. Стрелять – это дело наживное. Ты мне вот что скажи: кузнец-то в деревне есть?

– Есть, как не быть! – Ерофеич мгновенно оживился, как оживлялся всякий раз, когда мог быть полезен. – Кузьма рыжий! Он у нас не только кузнец, он ещё этот… собретатель, во!

– Кто?

– Собретатель! Ну, который собретает!

– Изобретатель, что ли?

– Ну я ж так и сказал – собретатель! – обиженно посмотрел на меня Ерофеич. – Сидит у себя в кузне целыми днями и собретает, собретает… То колесо какое придумает, то замок хитрый, то штуковину какую, от которой потом полдеревни чешется. Башковитый парень, только чудной маленько. Ну, как все эти… собретатели.

– Ясно, – сказал я. – Ладно, это всё завтра. Устал я, как собака, Ерофеич. Давай поужинаем – и на боковую.

Меня тут явно ждали, и даже не ужинали – щи и каша в печи стояли, грелись. Марфа тут же водрузила всё на стол, да в таких количествах, что стало понятно: продолжу в том же духе – придётся заказывать новое платье. В имеющееся влезать перестану. Ерофеич плеснул самогону – и отказываться я не стал. После всех событий сегодняшнего дня организм прям-таки нуждался в чём-нибудь… Бодрящем, скажем так. Выпил, закусил огурцом, поел – механически, не чувствуя вкуса. Голова была занята другим.

После ужина я перетащил ружья к себе в спаленку. Забрал из горницы лампу, расстелил на лавке тряпицу и разложил оружие. Достал маслёнку, ветошь, шомпол, и принялся за работу.

Заняв руки привычным делом, сам я погрузился в размышления.

Полупрозрачная женщина в доме – явно не плод моих фантазий, до белой горячки я тут пока допиться не успел, несмотря на все старания Ерофеича. Стало быть, прав староста. В доме, что называется, «нечисто». Правда, на первый взгляд, призрак никакой опасности не представлял. А вот загадок в себе таил массу.

Во-первых, призрак назвал меня по имени. И, кажется, сначала спутал с отцом. Уже одно это было странно. Но куда страннее было другое.

«Дар. Проснулся, стало быть…»

Дар. Какой дар? В роду Дубравиных отродясь одарённых не было – по крайней мере, тем даром, о котором толковали церковники да перешёптывалась голь необразованная. Ни лекарей, ни ведунов, ни… никого. Ну, если, конечно, не считать даром способность государю-императору служить в трёх поколениях, пока на мне служивая династия не оборвалась. Так при чём тут я?

Дар. Проснулся. Что мог иметь в виду призрак?

И тут меня пробрало.

Я вспомнил то чувство, которое испытал, когда с перепугу гаркнул «Стоять!» мёртвому волку. Будто ледяной жабы коснулся. Вот только жаба та сидела не на дне колодца, а… В башке у волка. Будто я до его мёртвого разума дотянулся, отдал приказ – и тот послушался. Подчинился. На какую-то секунду, на миг, но…

Я отложил фузею и уставился на свои руки. На лбу выступил пот.

Да ну. Не может быть.

Я знал только об одном «даре», который позволял коснуться мёртвого и заставить его слушаться. И называли этот «дар» некромантией.

Любое колдовство, которое не было согласовано с церковью, в Империи было под запретом. Но если тому, кто себя вообразил ведуном, могли плетей всыпать и отпустить с миром, то за подозрение во владении мертвяцким даром сжигали. Иногда – без суда и следствия.

Церковь считала, что именно некроманты спровоцировали мертвяцкий мор – а я считал, что им так просто удобнее считать. И власть церкви крепче, и неугодных под шумок списать можно, и голову ломать, отчего мертвяки поднимаются, не надо. Байки для люда тёмного.

А теперь я сидел на лавке в крестьянской избе, при свете лампы, с ржавой фузеей на коленях, и понимал, что, возможно, сам стал такой «байкой».

Замечательно. Просто замечательно.

Я вытер пот рукавом, выдохнул и заставил себя вернуться к ружьям. Однако уже через минуту, поняв, что работать больше не в силах, сдвинул весь арсенал на край лавки. Потом. Всё потом. Ружья, призраки, мертвецы, дар… Со всем разберусь, медленно и последовательно. Но – потом. А сейчас – спать.

Погасив лампу, я лёг. За стеной что-то скреблось. Мертвяк или мышь – в этой деревне уже и не разберёшь.

Уснул быстро. Снилась чушь.

* * *

Утром я проснулся разбитый, будто и не спал. Болело всё: руки, спина, поясница… Всё же отвык я от активностей таких, как ни крути. А вчера и с волком дрался, и стволы грузил, и потом ружья до полуночи драил… Ну, ничего. Расхожусь понемногу.

Марфа подала завтрак – каша, простокваша, краюха. Я ел и прикидывал план на день.

– Ерофеич, – сказал я, когда староста сунул нос в горницу. – Как позавтракаю, мужиков собери. Всех, кто на ногах. И Григория ко мне кликни поначалу. Можно прямо сейчас. Поговорить с ним надо.

Ерофеич кивнул и испарился. Исполнительности ему не занимать, этого не отнять.

Григорий явился через четверть часа. В дверях, как обычно, задел макушкой притолоку, поморщился. Сел, опёрся на ружьё, уставился на меня вопросительно. Немногословный мужик.

Я молча выложил на стол вычищенные стволы. Два штуцера, три фузеи, пистолеты, мушкетон. После ночной возни ружья выглядели, пускай, не как новые, но вполне рабочие.

Григорий осмотрел наш арсенал со знанием дела. Взял штуцер, взвесил в руке, проверил замок, открыл полку, заглянул в ствол на свет. Кивнул.

– Солидно. Дедово?

– Дедово.

– Добрые стволы, – он положил штуцер обратно. – Только вы это, барин… Подумали бы вы хорошенько, ежели нашим дуракам в руки давать.

– А что?

– А то. Они ж не пропьют – так потеряют. Или задницы друг другу поотстреливают, с них станется. – Григорий побарабанил пальцами по столу. – Они ж сложнее вил да топора в руках отродясь ничего не держали. А здесь обращение требуется.

– Я примерно так же думаю, – кивнул я. Григорий только подтвердил мои мысли.– Потому у меня есть план. Но об этом позже. А сегодня… Значит, смотри. Частоколом надо дальше заниматься. Не забор у нас – слёзы. Так что сегодня опять в лес с мужиками пойдёшь. Без меня, у меня тут дел – по горло. Справитесь?

Григорий поморщился. Было видно, что идти в лес без меня ему не хотелось, но перечить он не стал. Это если б Ерофеич его попытался напрячь, был бы послан по матушке, наверное, а меня – не решился. Да и зауважал он меня после вчерашнего, это видно было.

– За старшего у них будешь, – подсластил пилюлю я. – Без тебя сгинут они в том лесу.

– Ладно, – неохотно согласился Григорий. – Пойду, как не пойти. Дело вы говорите, барин. Только эт самое…

Я внимательно посмотрел на него. А Григорий внимательно смотрел на один из пистолей. И глаза его при этом горели.

– Можно мне? – он даже указывать не стал, понял, что вижу я, куда он смотрит. – А то штуцер пока перезарядишь… А если мертвяков больше двух…

Я широко улыбнулся, подхватил указанный пистоль, подбросил его в руке и протянул, рукоятью вперёд.

– Бери, Григорий. Владей. Жалую тебе за службу верную.

Здоровяк будто ушам своим не поверил. Вскочил, грохнулся башкой о балку, поморщился, но тут же просиял.

– Спасибо, барин! Век не забуду! Всё… Всё в лучшем виде сделаю!

Сграбастав пистоль, он подхватил свой штуцер, и, продолжая уверять меня, что всё будет сделано, как надо, покинул горницу. А я улыбнулся.

Вот ведь как. Медведище, а не мужик! Борода чуть ли не в пояс, а тут игрушку новую получил… Да от самого барина! Пистоля мне было не жалко – своих хватает. А вот Гришка за меня теперь тому самому медведю пасть порвёт. Даже мёртвому.

Убрав со стола, я собрался и направился в кузню. Настроение стало чуть получше.

* * *

Кузню я нашёл по звуку. Мерный, ритмичный лязг железа о железо, и приглушённый бубнёж, будто кто-то разговаривал сам с собой, раздавались из приземистой постройки на краю села. Из широкой трубы валил дым, а из распахнутой двери тянуло жаром и воняло горелым углем.

Я шагнул через порог и остановился, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полутьме после яркого дневного света. А когда привыкли – я аж крякнул от удивления.

Я ожидал увидеть здоровенного мужика под стать Григорию. Кузнец же. А значит – косая сажень в плечах, руки, как окорока, борода лопатой…

Однако всего вышеописанного у юнца лет двадцати, стоявшего у наковальни, не было. А были у него непослушные рыжие вихры, топорщащиеся во все стороны, конопатое лицо и очки с толстыми стёклами, держащиеся на переносице при помощи бечёвки, проволоки и божьего промысла.

Рубаха закатана по локти, руки жилистые, перепачканные сажей, но не богатырские – обычные руки, разве что пальцы длинные, цепкие. Из-под рубахи торчал кожаный фартук, прожжённый в десяти местах. Вокруг – бардак, которому позавидовала бы остальная деревня, а деревня в плане бардака задала очень высокую планку в моих глазах.

На верстаке, на полу, на полках, на табуретке, на подоконнике, на наковальне, под наковальней – железки, деревяшки, проволока, обрезки жести, шестерёнки, пружины, какие-то непонятные механизмы, чертежи на обрывках бумаги…

В углу стояло нечто, подозрительно напоминавшее самогонный аппарат. В другом – странная конструкция из медных трубок, шестерёнок и верёвок, увенчанная жестяным ведром. Каково было назначение этой конструкции – ведал только сам «собретатель».

Парень меня не заметил. Он увлечённо колотил молотком по чему-то мелкому на наковальне и бормотал себе под нос:

– Если сюда вот так загнуть, а сюда – припаять, то оно тогда вот так провернётся, и…

– Ты, что ли, кузнец? – спросил я, дождавшись, когда парень сделает паузу в своём занятии.

Тот аж подпрыгнул. Молоток вылетел из руки, грохнулся на пол, отскочил от камня и угодил ему по ноге. Парень взвыл, запрыгал, схватился за ногу, уронил очки, полез подбирать, стукнулся лбом о край наковальни, зашипел сквозь зубы и выпрямился, щурясь на меня подслеповатыми глазами.

– Ой! Барин? Это вы?

– Нет, дедов призрак. Конечно, я. Ты, что ли, Кузьма, кузнец местный? – повторил вопрос я.

– Ну я, – парень нацепил очки, поправил дужку, и вдруг смутился, покраснев. – А чего… Батю мертвяк пожрал, а деревне без кузнеца нельзя. Я за него.

– Годков-то тебе сколько, кузнец?

– Восемнадцать, – сказал Кузьма и тут же добавил: – Почти. Скоро будет! На Рождество.

Я вздохнул.

Ну, а с другой стороны, какая разница, сколько лет кузнецу – семнадцать или сорок? Главное, чтобы дело знал. А этот, кажется, знал. Помимо хлама непонятного предназначения, я заметил на верстаке ещё несколько готовых изделий. Дверная петля – аккуратная, ровная, вполне годная с виду. Нож – простой, но сведён грамотно, по обуху видно, что калил и отпускал как следует. И ещё какой-то механизм – что-то вроде запора с пружиной, хитрый, явно собственного изобретения.

Ладно. Проверим, на что наш кузнец способен.

– Дело у меня к тебе есть, Кузьма, – я сразу взял быка за рога. – Мне нужна вот такая штука. Сможешь сделать? – я поискал глазами, нашёл какой-то прутик и принялся чертить в пыли, поясняя. – Трубка, железная. Длиной – аршина полтора. – Внутри – вот такой ширины примерно, как пуля мушкетная. С одного конца – запаяна наглухо, но с маленьким отверстием сбоку, вот здесь, – ткнул пальцем. – С другого – открыта. Стенка толстая, в палец. Чтоб не разнесло.

Кузьма слушал, наклонив голову. Снял очки, протёр полой рубахи, надел обратно. Прищурился.

– Чтоб не разнесло, – повторил. – А чем разносить-то будет, барин? Порохом, вестимо?

– Им самым, – кивнул я, радуясь, что парень понял меня с полуслова.

– А-а, – Кузьма кивнул. Лицо его приобрело то выражение, которое я уже видел у Григория, когда тот смотрел на пистоль: интерес и почти детский азарт. – Поджиги, значит?

Я моргнул.

– Знаешь, что это?

– А то! – Кузьма даже обиделся. – Трубка на палке, в ствол – порох, пыж, дробь или жеребья, запал через дырку сбоку. Навёл, поднёс фитиль – бабахает. Точности, правда, никакой, дальше двадцати шагов попасть – только если очень повезёт. Зато дёшево. И весело. – Он помолчал. – Хотите мужикам раздать?

– Хочу. Двадцать штук. Трубки – с тебя. Приклады и ложа кто может сделать?

– Дядька Василь, столяр, – не задумываясь ответил Кузьма. – Он по дереву мастер, враз выточит. Я с ним сам поговорю, покажу, объясню, что к чему. Мужик понятливый, только глуховат малость, орать приходится.

– Сколько времени на двадцать штук тебе понадобится?

Кузьма почесал затылок. Потом подбородок. Потом снова затылок. Уставился в потолок, пошевелил губами – считал.

– Пара седмиц, не меньше, – выдал он наконец. – Если железо не кончится. Запас есть, но на двадцать стволов…

– Быстрее надо.

Кузьма поморщился, оглядел кузню.

– Ну… Не, барин, никак, уж не серчайте. Первых пять-шесть – дня за три отдать смогу. Быстрее – никак. Три дня, барин. И это если Прошку помогать припрягу. К тому времени и Василь, наверное, уже всё сделает.

Я вздохнул. Ну, вариантов у меня особенных нет, так что придётся довольствоваться тем, что есть. В конце концов, шесть поджиг через три дня – не так уж и плохо.

– Давай, Кузьма. Сделай, уж постарайся. Не обижу.

– Да я и так не обижусь, – Кузьма уже смотрел мимо меня, в пространство, и пальцы его шевелились, будто перебирая невидимые детали. – Мне самому интересно. Я, если честно, давно хотел что-нибудь такое смастерить, да кому тут надо было? А как первую сделаю – к Василю сразу, покажу, чтоб понял, какой приклад точить. Только, барин… А чем вы стрелять с них собрались? – Кузьма поправил очки на носу.

Я недоумённо посмотрел на него.

– Как чем? Картечью. На мертвяка – самое то, особенно если стрелок быстрее в луну попадёт, чем по цели.

– Да картечью – это понятно. А пороха откуда столько взять? Оно ж его сюда тьма сколько упихать надо будет… А в деревне с этим глухо. Вон, – Кузьма кивнул в угол сарая, где под мешковиной торчало что-то угловатое. – Стоит уже пару лет как. Я давно хотел на забор пристроить, восстановил – а заряжать нечем.

Я нахмурился, подошёл к указанному предмету, сдёрнул мешковину – и присвистнул.

Фальконет. Настоящий, литой, бронзовый. Фунта на два, может, на три. Ствол короткий, толстый, позеленевший до благородной патины, с литыми поясками у казны и шишкой на торце. Цапфы целые – два округлых уха торчат по бокам, ровные, без трещин. Кузьма, судя по всему, начистил дульный срез – бронза там тускло светилась, тёплая, жёлтая, живая. Остальное не тронул, и правильно.

Я заглянул в канал ствола. Чисто. Ни раковин, ни наростов – бронза не ржавеет. Провёл пальцем внутри – гладко. Канал ровный, пальца в четыре шириной. Добрая горсть картечи войдёт.

– Где взял? – спросил я, не отводя глаза от пушки.

– В овраге за мельницей, – Кузьма поправил очки. – Там брёвна гнилые торчали, я полез глянуть, а она в грязи лежит. Тяжеленная, зараза. Еле выволок. Два дня оттирал.

Я обошёл фальконет кругом. Станка, понятно, не было – сгнил или потерялся бог знает когда. Кузьма приладил ствол на грубую деревянную колоду, чтобы не валялся на полу. Колоду подпёр кирпичами.

– Стрелять можно, – сказал Кузьма. – Я канал проверял, шомполом простучал. Крепкий. Только пороха нету.

Я положил ладонь на ствол. Холодный, тяжёлый, основательный. Хорошее литьё – старое, может, ещё екатерининское. Кто-то когда-то поставил эту штуку на острог или на барку, потом потерял, потом она полвека лежала в овраге, а теперь рыжий мальчишка в кривых очках вытащил её на свет и начистил дуло.

Бывает.

– Станок нужен, – сказал я. – Вертлюг. Знаешь, что это?

Кузьма посмотрел на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать: «Барин, вы меня за дурака-то не держите».

– Вилка на штыре, – сказал он. – Чтоб крутилась. Я уже думал. И колёсики бы ещё, а то таскать – спину сорвёшь…

– Да, отлично, – пробормотал я. – Поставим за частоколом… А лучше – вышечку для неё соорудить.

– Ага, – подхватил Кузьма. – Чтоб на все четыре стороны пулять можно было…

Мы переглянулись – и, не сговариваясь, рассмеялись, осознав посетившее нас наваждение. Вот уж правда, мужиков хлебом не корми, дай пульнуть из чего-нибудь.

– Пулять – это хорошо, – хмыкнул я. – Однако без пороха много мы не напуляем, это ты верно заметил.

Я задумался. Моих запасов вместе с дедовыми дай бог, чтоб на один залп из поджиг хватило… Денег у меня тоже не хватит, чтобы порох пудами закупать, да и возможности такой нет. Сам не поедешь, отправить некого… Да даже если и поедешь, пока вернёшься – деревню уже и сожрали…

– А где раньше порох брали, Кузьма? – посмотрел я на «собретателя».

– О том не ведаю, мал был, – поморщился Кузьма. – Да порох-то и сами сделать можем. Вон, заводик селитряный имеется-то. Мертвяка погнать – и можно работать. Селитра есть, угля нажжём… Серу только взять негде…

Я почесал в затылке. Своё производство пороха – это хорошо. Это очень хорошо. Можно будет не экономить. Вот только где людей столько взять? Чтоб и пахать – а пахать бы надо, а то урожай пропустим, – и на мельнице работать, и на заводике, и частокол укреплять, и ремонты… Уф, аж голова кругом пошла.

– Ладно. Ты пока займись поджигами, а я попробую что-то с порохом придумать, – принял, наконец, я единственное разумное сейчас решение. – А там, глядишь, и до заводика доберёмся.

– Вопросов нема, барин, – кивнул Кузьма. – Займусь. Как будет готово – дам знать, – и, тут же потеряв ко мне интерес, парень снова закопался в своих железках. Я хмыкнул, качнул головой и вышел из кузни.

Я шёл по улице, привычно хлюпая по грязи и весь витая в своих мыслях. Поджиги – три дня. Значит, к тому времени нужно найти пороха. Достаточно, чтобы начать тренировки. Частокол… Частокол ставить ещё долго, но с той уловкой, что я придумал, должно получиться быстрее. Мельницу зачистить да с запрудой разобраться… А там и пахать надо начинать, заморозков уже нет по ночам, просохнет всё скоро… Но это у Ерофеича спросить лучше.

Но главное – люди. Всё упирается в людей. Пахать-то и бабы могут, ежели крепкие, а вот всё остальное… С пятнадцатью мужиками нам Малое Днище в оплот здешней цивилизации не превратить. А значит – нужно где-то взять людей. Но где?

Поглощённый мыслями, я машинально кивнул идущему навстречу мужику, перевёл было взгляд обратно под ноги – и вдруг замер, оторопев.

Рука машинально метнулась к терцеролю, а сам я отступил на шаг. Потому как навстречу мне шёл тот, кто никак не мог здесь оказаться.

И встреча эта не сулила ничего хорошего.

Глава 9

Не узнать того, кто шёл мне навстречу, было сложно – уж больно хорошо запомнился его взгляд, полный тоски и боли в памятную ночь нападения на деревню. И взгляд его жёны, провожающий ещё живого, но уже мёртвого мужа за ворота, в память мне врезался тоже.

Навстречу мне шёл укушенный в руку Николай – а точнее, неупокоившаяся тварь в его теле. И гадать, чего ему тут надо, не приходилось. Всем мертвякам надо только одного: жрать.

Вот только Николай не выглядел мертвяком. Он шёл мне навстречу твёрдым шагом, нёс на плече доску и даже, чёрт его подери, насвистывал.

Всё ещё сжимая рукоять пистоля, я вгляделся.

Нет. Не мертвяк. Глаза живые, осмысленные, кожа нормального цвета, не серая… Да и движения – человеческие, плавные. Мертвяки так не ходят. Мертвяки дёргаются, как марионетки.

– А ну стой! – окликнул я.

Мужик остановился, доска съехала с плеча, он подхватил её и уставился на меня.

– Чего изволите, вашбродь?

Так. Ну точно не мертвяк. Мертвяков я повидать уже разных успел, но чтоб говорящих…

– Ты как вообще… – я попытался подобрать слова, но слова не подбирались. – Тебя же… Ты же был…

Мужик помог:

– Как не перекинулся? Дак Настасьиными стараниями, барин. Она меня и выходила, – широко улыбнувшись, доложил он.

– Какой ещё Настасьи? – нахмурился я.

– Дак травницы нашей, барин! Да вы её видели, вашбродь. Чернявая такая девка, красивая. В платьях цветастых ходит. Девка молодая, – продолжал мужик, – а дело своё туго знает. Ежли б не она – дак страшно представить, что со мной было-то… А так она меня у забора уже поймала. Успеешь, говорит, с жизнью ещё проститься. К себе отвела, руку мне промыла, какой-то отвар дала выпить – горький, аж скулы свело. Потом припарку наложила. Говорит, от укуса мертвяцкого не всегда перекидывает, если вовремя яд вытянуть. Вот и вытянула. Два дня провалялся, лихорадило – думал, всё, конец. Насатасья всё надо мной сидела, шептала, бормотала… А на третий – вот, встал! Рука ещё побаливает, но жив! Жив, барин! – мужик радостно усмехнулся и покрутил рукой, демонстрируя мне её работоспособность.

Ниже подкатанного рукава хорошо был виден свежий шрам. Рваный, здоровенный – от запястья почти до локтя, с неровными краями, по форме – как подкова. Но зарубцевавшийся, с розовой молодой кожей. Ни черноты, ни гнили, ни мертвяцкой мерзости… Да и вообще. Видал я всякие шрамы, но этот… Нипочём бы не сказал, что ему три дня всего.

Интересно…

Травница, значит? В цветастом платье? Не та ли молодая особа, что многозначительно поглядывает на меня при каждом удобном случае да шляется по вечерам там, где не нужно шляться?

Надо бы познакомиться с этой Настасьей поближе. Даже не подозревал, что в деревне такой полезный актив имеется…

– Да, вашбродь, – мужик переступил с ноги на ногу и потупился. – Я ж вас поблагодарить-то хотел. Ежели б не вы в ту ночь – пожрали бы меня. Точно пожрали б. Я ж там лежал и с жизнью прощался, встать уже не мог. А вы мертвяков порубали. Спасибо вам, барин. Век помнить буду.

Он поклонился – низко, от души. Не из подобострастия, не из страха – а с искренней благодарностью. Я лишь рукой махнул.

– Пустое, Николай, – рассеянно отозвался я. – Я за вас в ответе, коль вернулся. Надеюсь, и кто из вас точно так же поступит. Поодиночке нас всех тут мертвяки передавят, вместе держаться нужно, – не упустил я момента ещё раз донести до мужика прописные истины, которым до моего приезда в деревне никто следовать не спешил.

Тот восторженно закивал, не сводя с меня полных благодарности глаз. Не знаю, как остальные, а этот действительно, случись чего, на помощь бросится. И хорошо. Осталось, чтоб до прочего населения мои увещевания дошли.

– Ладно, иди, куда шёл, – задумчиво проговорил я, только сейчас убрав руку от терцероля.

Мужик поклонился ещё раз, подхватил доску и пошёл своей дорогой. А я стоял посреди деревенской улицы, смотрел ему вслед и думал, сколько ещё сюрпризов преподнесёт мне «личный состав» деревни?

* * *

Кликнутый Ерофеичем сельский люд уже собрался у его подворья.

Курили, переговаривались, ждали. Среди них я видел уже знакомые лица – Степан, Тимоха, дед Игнат, Петруха, Григорий – старые знакомцы. И ещё десяток тех, чьих имён я пока не выучил: молодой вихрастый парень, жилистый мужик с перебитым носом, тихий дед. И Ерофеич, разумеется, тут как тут – застёгнутый, причёсанный, при параде…

Я подошёл к ним, поднялся на крыльцо под тихий шепоток крестьян, и оглядел своё воинство. Вчерашняя речь у церквушки, судя по всему, произвела впечатление – по крайней мере, смотрели уже не как на чужого. Для трёх дней знакомства – сойдёт.

– Ну что, мужики, – начал я, – давайте по делу, долго рассусоливать не буду. Вчера мы с вами поговорили, сегодня – работаем. Задач на сегодня две.

Я поднял два пальца, чтобы было нагляднее.

– Первая – частокол. Забор наш – слово бранное, а не забор. Вчера привезли первые брёвна, сегодня надо ещё. Значит, пятеро идут с Григорием в лес. Рубят, грузят, возят. Григорий за старшего, он знает, куда идти и что делать. Ходили уже, знаете, как оно – не сахар, но и не конец света. – Я посмотрел на мужиков. – Партии будем менять, чтоб одни и те же каждый день не мотались. Сегодня одни, завтра другие. По-честному. Есть желающие?

Тишина. Мужики изучали небо, лапти, собственные ладони. Добровольцев, понятно, не нашлось – в лес, где водятся мёртвые волки, никто по доброй воле не рвался. Ну, оно и понятно.

– Ладно, – сказал я без раздражения. – Не хотите сами – Григорий наберёт. На кого укажет – тот и идёт, без обид.

Дед Игнат крякнул, сплюнул и шагнул вперёд.

– Да чего уж там, – буркнул он. – Пойду. Всё одно сидеть – только геморрой наживать.

– Вот, – сказал я. – Берите пример с деда Игната. Человек и пользу принести хочет, и геморрой, значит, профилактирует. Двух зайцев одним выстрелом, получается.

Не факт, что мудрёное слово народ понял, но обстановка явно разрядилась. Кто-то хмыкнул, кто-то хихикнул, а Дед Игнат выдал трёхэтажный комментарий, цензурная часть которого сводилась к тому, что зайцев он и без леса словить может, а вот некоторым молодым стоило бы подтянуть штаны и не позорить деревню перед барином. Фраза получилась длинная, витиеватая и сопровождалась такими эпитетами, что вихрастый парень в заднем ряду покраснел до ушей. Даже я с трудом подавил улыбку.

– Теперь второе, – продолжил я, дождавшись, пока дед выдохнется. – Из леса брёвна таскать – дело нужное, но медленное. А забор нам нужен скоро. Поэтому кто не в лесу и не в дозоре, – берёт инструмент и идёт разбирать брошенные избы у подножия холма.

Тут народ оживился. Зашевелились, закрутили головами.

– Я вчера посмотрел – начал объяснять я, – там минимум три избы стоят. Из тех, что разобрать проще, чем отремонтировать. Стены перекошены, крыши провалены, доброго слова не стоят. Толку от них никакого, только мертвякам лишнее укрытие. А вот брёвна и доски, из которых они сложены – вполне ещё годятся. Разбираем аккуратно и пускаем на частокол. Ближе, чем из леса, и не надо за ворота выходить.

Вот это мужикам понравилось. Одобрительный гул прошёл по толпе – не восторг, конечно, но заметное облегчение. Ломать старые избы – это понятно, это привычно, и, главное, это не в лес идти, где из-за каждого куста мертвяк скалится. Топором помахать на свежем воздухе, в двух шагах от деревни, на виду у баб и ребятишек – совсем другое дело.

– Степан, – позвал я, найдя взглядом мужика. – Ты плотник, тебе и командовать. Смотри, что ещё годное, что нет. Брёвна для частокола – отдельно, доски – отдельно. Гвозди, петли, скобы – всё собирать, ни один ржавый гвоздик чтоб в грязи не остался. Железо нынче на вес золота. Его к Кузьме сволочёте.

Степан кивнул. Впервые с нашего знакомства на его хмуром лице промелькнуло что-то, похожее на живой интерес. Работа по дереву, топор в руках – это его вотчина. Да ещё и в деревне, мертвякам под клыки не подставлаяясь. А то, что ещё и людьми покомандовать придётся… Да разберётся, думаю.

– Ну, вот и всё, собственно, – закончил я. – Григорий сейчас наберёт лесную партию, остальные – со Степаном. Кто через четверть часа без дела стоит – имейте в виду, в лесу людей чем больше – тем лучше.

Вот это подействовало лучше любых угроз. Мужики зашевелились и потянулись в разные стороны – кто за инструментом, кто к воротам. Степан уже распоряжался, показывая в сторону холма. Петруха побежал куда-то рысцой и по дороге чуть не уронил топор себе на ногу. Дед Игнат двинулся к воротам, где уже маячила фигура Григория, и на ходу продолжал свой монолог – причём, судя по интонации, перешёл от геморроя к грамотной внутренней политике в рамках отдельно взятого села.

Убедившись, что все принялись, если не за дело, то хотя бы за подготовку к нему, я повернулся к Ерофеичу.

– Пойдём-ка, потолкуем.

Мы отошли за угол избы. Утреннее солнце пригревало, от земли тянуло сыростью, на заборе напротив сидела ворона и наблюдала за нами с видом присяжного заседателя.

– Расскажи мне про Настасью, – сказал я. – Травницу нашу местную.

Глаза у Ерофеича мгновенно сделались масляные. На физиономии расплылась ухмылка – широкая, понимающая и немного ехидная.

– Что, барин, глянулась Настасьюшка? – протянул он медовым голосом, от которого захотелось приложить его чем-нибудь тяжёлым. – Дело понятное, девка справная, красивая, статная. Я б и сам, был бы помоложе, заглядывался. Ежели бы, конечно, не боялся, что Марфа кочергой по горбу огреет.

– Тьфу на тебя, Ерофеич, – поморщился я. – Не о том речь. Я сейчас Николая встретил…

Ухмылка сползла с лица старосты. Разом, как её и не было.

– Которого… того самого? – уточнил он, хотя и так всё понял.

– Того самого. Живой, здоровый, доски таскает. Шрам на руке зарубцевался. Говорит – Настасья выходила.

Ерофеич молчал. Сопел, мял шапку в руках, смотрел себе под ноги. Видно было, что разговор этот ему не нравился.

– Ну? – подтолкнул я. – Что молчишь?

– Дак что тут скажешь, барин… – заговорил он наконец, не поднимая глаз. – Да, Настасья у нас за травницу. Чуть кто животом мается – к ней бегут. Рожать кто надумал – к ней. Корова мычит, коза не доится – опять к ней. Руки золотые, и с головой всё в порядке, – он постучал себя по лбу. – Толковая девка, дюже толковая.

– И как покусали кого – тоже к ней, значит, да? – пристально посмотрел я на Ерофеича. Тот вздохнул.

– Ну… Да, барин.

Ерофеич оглянулся – быстро, машинально, хотя рядом, кроме вороны, не было ни души. И заговорил, понизив голос:

– Николай – третий ужо, барин. До него Митяй Косой был, ему мертвяк палец откусил. И Сидору хриплому ногу пожевали – тоже выходила. Его, правда, дурака такого, потом всё равно мертвяк пожрал… Но да. Получается такое у Настасьюшки. Только она всякий раз наказывает молчать строго-настрого. Никому. Ни полслова. – Ерофеич помолчал и посмотрел на меня исподлобья. – Да вы и сами, барин, понимаете, как оно. С ведунами да знахарями у нас строго. Скотину полечить, роды принять – оно ладно, церковь на такое глаза закрывает, коли лекаря нету. А вот мертвяцкая порча – совсем другая песня. Это уже, считай, ведьмовство. Дойдёт до наместника слух – добром не кончится. Ни для неё, ни для деревни.