Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Но это потом. Надо обдумать, попробовать. Аккуратно и желательно без свидетелей.

Настасья допила вино, встала и одёрнула цветастое платье.

– Ладно, барин, засиделась я у вас. Бежать надо – ещё Митяя Косого проведать, а то у него рука опять ноет, третий день жалуется. Да и темнеет уже. Негоже по темноте шляться. Особенно девкам, – лукаво посмотрела на меня Настасья. – А то Ерофеич поймает и ухватом надаёт.

Я рассмеялся. Видимо, Ерофеич свою задачу выполнил – распекалово до Настасьи дошло.

– Особенно девкам, – с улыбкой кивнул я.

– Это вы верно заметили, барин, – Настасья улыбнулась, и в глазах её что-то сверкнуло. – Мертвяки – они ж красивых в первую очередь жрут.

Это она чего, флиртует со мной, что ли?

– Погоди, – я встал и взялся за саблю. – Провожу хоть.

Настасья покачала головой.

– Не надо, барин. Тут недалеко, сама дойду. Не хочу, чтоб нас вместе видели. Мне только пересудов не хватало – и так бабы косятся.

Она подхватила корзинку, уложила внутрь полотенце и повесила корзинку на сгиб руки. Легко зашагала к двери, уже на пороге полуобернулась, глянула на меня через плечо – лукаво, с искоркой – и вышла. Шаги простучали по коридору, потом по лестнице, хлопнула дверь, и всё стихло.

Я стоял в кабинете, привалившись бедром к дедовскому столу, и смотрел в пустой дверной проём. Одуванчиковое вино теплом отдавалось в груди, в камине догорали угли, а по стенам ползли рыжие тени.

В голове было сумбурно.

Рана на руке, которой больше нет. Чёрные искры дара. Некромантия. Костёр. Мертвяки, которых можно отвадить…

И – роскошные тёмные волосы, дерзкий прищур, запах мяты и тёплого хлеба.

Аллергия на дам, говорите? Ну-ну. Была аллергия. Сдаётся мне, у меня начинается ремиссия.

Я тряхнул головой, допил вино, подхватил саблю, проверил терцероль и пошёл запирать дом. Снаружи уже смеркалось, и надо было вернуться в деревню засветло. Негоже по темноте шляться.

Особенно – барину с горящими ушами.

Глава 12

Три дня пролетели незаметно – как всегда бывает, когда дел невпроворот, а рук не хватает.

Частокол, наконец, привели в божеский вид. Шесть ходок в лес и три разобранных избы дали достаточно материала, чтобы заменить сгнившие брёвна и заделать все дыры, включая тот злополучный пролом, через который в первую ночь полезли мертвяки.

Степан, надо отдать ему должное, работал за троих и командовал так, что остальные не смели пикнуть – плотницкая работа была его стихией, и здесь угрюмый мужик, который в лесу прятался за каждым деревом, преображался до неузнаваемости. Руководил, размечал, подгонял бревно к бревну с точностью, вызывавшей уважение даже у Григория, а уж тот комплиментами не разбрасывался.

Забор, конечно, всё ещё не крепость, но, по крайней мере, теперь он выглядел как забор, а не как ощеренный гнилыми зубами рот старухи. Ткни пальцем – уже не развалится. Мертвякам придётся постараться, чтобы пролезть.

Григорий водил лесные партии без происшествий – мертвяков видели дважды, но издали, и те не полезли. То ли осторожничали, то ли тут и впрямь стало поспокойнее. Мужики, поначалу дрожавшие от каждого шороха, к третьему дню малость обвыклись и уже не шарахались от белок. Хотя Петруха, говорят, на второй день чуть не зарубил топором дятла, приняв его стук за шаги мертвяка. Дятел, впрочем, увернулся. Петруха – промахнулся. Традиция.

Я тем временем переехал в барский дом.

Решение далось легко – дом был вычищен, спальня обустроена, камин в кабинете горел исправно, а жить за Ерофеичевой занавеской, слушая, как он храпит с Марфой на печи, и бегать по ночам в ведро – удовольствие, которое мне уже порядком наскучило. Барский дом – мой дом. Пора.

Ерофеич, разумеется, воспринял переезд как личную трагедию.

– Да как же это, барин, – причитал он, наблюдая, как я перетаскиваю свои нехитрые пожитки. – Один, в пустом доме, на холме! А вдруг что случится? А вдруг мертвяк пролезет? А вдруг нечисть какая? Вы ж там один, без подмоги, без присмотру!

– Ерофеич, – сказал я. – У меня сабля, терцероль, два Лепажа и штуцер. Если ко мне ночью кто-нибудь сунется – мертвяк ли, нечисть, – ему же хуже.

– Да я не об том, барин! – староста замахал руками. – Ну и об том, конечно, тоже, но… Ну… Мало ли… Вечерами-то одному скучно, небось!

Вот тут я посмотрел на него внимательнее, и до меня наконец-то дошло.

Не боялся он того, что меня мертвяк пожрёт. Ерофеич боялся, что теперь у него не будет законного повода по вечерам чарку пропускать! Пока барин в гостях – законное как бы основание, но стоит мне съехать… Марфа с ухватом обращалась ловко, и не только когда горшки в печь ставила. Потому и грустил староста.

– Ерофеич, – проникновенно сказал я. – Дверь моя всегда открыта. Хочешь вечером зайти – заходи. Бутыль только свою неси, у меня нет.

Староста пробухтел что-то про нечистый дом, но было видно, что горе его как рукой сняло. Вот же выжига старый!

Марфа тем временем взяла надо мной шефство. Со следующего же утра после моего переезда она начала таскать мне на холм еду – молча, без спросу, но с регулярностью часового механизма. Приходила, ставила на стол внизу горшок с кашей или щами, краюху хлеба, крынку с молоком или простоквашей – и уходила, не сказав ни слова. Иногда – дважды в день.

Собственно, я ничего против этого не имел. Кухарку в дом не взять, самому готовить – некогда, а так – всегда еда в наличии. Ещё и отменная. Так чего ещё для счастья-то надо?

Призрак больше не появлялся. Три ночи я провёл в дедовой спальне – тихо, спокойно, без единого хлопка, без плача, без сквозняков. Пару раз спускался в подвал – стоял у потайной стены, слушал. Ничего. Как будто дом принял хозяина и успокоился. Или затаился – тоже вариант. Но пока – тихо, и ладно. У меня хватало забот и без призраков.

Заколоченную дверь я так и не вскрыл. После истории с щепкой отложил, решив вернуться к ней с инструментом поприличнее и в рукавицах. Дверь никуда не денется.

С Настасьей больше не виделись. Она не приходила, я к ней не наведывался – не до того было. Но думал о ней. Чаще, чем следовало бы. И не только в контексте мертвяцкого яда и некромантии, что меня, признаться, раздражало. Аллергия на дам – штука полезная, и терять её досрочно я не планировал.

* * *

На четвёртое утро я пошёл к Кузьме.

Из кузни, как обычно, доносились лязг и бормотание. Дым валил из трубы, жар пёр из двери, вокруг стоял запах угля и железа. Привычная картина – с той разницей, что теперь к Кузьме присоединился ещё и Прошка. Мальчишка стоял у мехов и качал, выпучив глаза от усердия, а Кузьма колотил по наковальне, приговаривая:

– Так, так, вот так… Стой! Не так! Тьфу! Давай сначала…

– Кузьма, – окликнул я от двери.

На этот раз подпрыгивать «собретатель» не стал и даже молоток не уронил. Обернулся, прищурился, узнал, и махнул Прошке – мол, заканчивай, перерыв.

– А, барин! Заходите! – и лицо его расплылось в ухмылке, которую я уже научился узнавать. Так Кузьма улыбался, когда ему было чем похвастаться. – Я как раз хотел за вами Прошку послать. Готово!

– Что – готово?

– Как что? Поджиги! – Кузьма бросил молоток на наковальню, вытер руки о фартук и метнулся к верстаку. – Вот! Глядите!

На верстаке рядком лежали шесть… штуковин. Нет, ружьями их назвать язык не поворачивался, но и просто трубками на палке – тоже.

Дядька Василь, о котором Кузьма говорил «он по дереву мастер», своё дело знал. Ложа и приклады были сделаны аккуратно – гладко выструганные, подогнанные, и даже с тыльником на прикладе. Простые, без излишеств, но добротные. Чувствовалось, что делал человек, который понимает, как дерево ложится в ладонь. Стволы – железные трубки, толстостенные, с запальным отверстием сбоку, – были аккуратно посажены в ложа и закреплены железными хомутами. Трубка – она трубка и есть, чего тут нового придумаешь. Но сделано крепко, ничего не болтается, не люфтит.

Я взял одну, повертел в руках, приложил к плечу. Тяжеловато – фунтов десять, пожалуй. Но для мужика, который целый день топором машет, – не проблема. Повернувшись в сторону, я прицелился в стену. Мушки, понятно, никакой, но на двадцати шагах мушка и не нужна – тут главное, чтоб в ту сторону полетело.

– А вот тут, барин, самое интересное, – Кузьма подскочил и ткнул пальцем в запальное отверстие. – Глядите!

Я пригляделся. Над запальным отверстием была приделана штуковина – маленькая, хитрая. Кремешок, зажатый в проволочную скобу на пружинке, а под ним – стальная пластинка. Потянешь скобу назад, отпустишь – кремень бьёт по пластинке, искры летят прямо на полку.

– Это чего? – спросил я, хотя уже начал догадываться.

– А вот, – Кузьма взял вторую поджигу, показал. – Смотрите. Сыплете порох в ствол, забиваете пыж и картечь. Потом сюда, – ткнул в полку у запального отверстия, – немного пороху на затравку. А потом – вот так.

Он щёлкнул по кремешку. Пружинка сработала, кремень чиркнул по пластинке – и брызнул пучок искр, мелких и злых, прямо на полку.

– Если б тут порох был – бабахнул бы, – сообщил Кузьма с гордостью. – Я так рассудил, барин: мужики наши – народ безрукий. Им фитиль дай – потеряют. Лучину – затушат. Или пока раздуют – их мертвяк глодать начнёт уже. А тут всё встроено, ничего отдельного не надо. Оттянул, отпустил – искра, порох, бабах. Даже Петруха справится. Наверное…

Я внимательно посмотрел на поджигу, потом перевёл взгляд на Кузьму и уважительно вскинул брови. Надо же! Семнадцатилетний пацан из богом забытой деревни, в жизни не видевший настоящего оружейника, подмастерье фактически – взял, и самостоятельно изобрёл ударно-кремневый замок. Упрощённый, грубый, кривоватый – но рабочий. Собретатель, мать его. Ерофеич, может, и коверкает слова, но суть ухватывает верно.

– Кузьма, – сказал я. – Ты молодец.

Кузьма покраснел до корней своих рыжих вихров.

– Да ладно, барин, чего уж там… Дело нехитрое…

– Нехитрое, – повторил я. – Ага. – Повеселев, я подбросил поджигу в руке, поймал и посмотрел на парня. – Шесть штук?

– Шесть. Как обещал. Остальные – через неделю, может, полторы. Железо вот кончается, придётся что-нибудь ещё на переплавку пустить… Но шесть – готовы, хоть сейчас стреляй.

– Вот сейчас и будем, – сказал я.

Пороха у меня было немного. Свои запасы плюс дедовы из оружейного шкафа, запечатанные сургучом. Порох в них оказался годный, я проверил ещё в первый вечер: сухой, зернистый, вспыхивает чисто. Хватит на тренировку и на один бой. Может, на полтора, если экономить. А экономить придётся – пока мы не добрались до заводика и не наладили собственное производство, каждая мерка была на вес золота. Вернее, много дороже золота, потому что золото мертвяка не остановит, а вот порох – очень даже.

Я отсыпал из жестянки в рог, взял мешочек с картечью, кликнул Кузьму и Прошку, и мы потащили поджиги на пустырь за кузницей.

Стрельбище я устроил простое: нацарапал на доске круг углем, прислонил доску к земляному валу и отошёл на несколько шагов, оценивая собственное творение критическим взглядом. Не бог весть какая мишень, но для начала сойдёт.

Разложив добро на колоде у стены, занялся первой поджигой. Засыпал в ствол мерку пороха – на глазок, чуть меньше, чем для мушкета, забил тряпочный пыж шомполом, сыпанул горсть картечи и прикрыл пыжом сверху, чтоб не высыпалось. Щепоть пороху на полку, у запального отверстия – готово. Ну что ж. Настало время испытать Кузмино «собретение».

Отсчитав двадцать шагов от доски, я приложил приклад к плечу, навёлся на доску… Надеясь, что эту штуковину не разорвёт прямо у меня в руках…

– Ну, – сказал я. – С Богом.

И щёлкнул по кремню. Пружинка сработала, на полку брызнули искры – и с коротким шипением порох на полке вспыхнул. Секунда – и грохнуло.

Отдача была не то чтобы убийственная, но весьма неприятная. Ствол ощутимо лягнул в плечо, облако дыма заволокло пустырь. Запахло порохом – родной, привычный запах, от которого в груди привычно ёкнуло.

Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Нижний край – в щепках, картечь прошила дерево насквозь. В круг, правда, попала едва половина, остальное ушло ниже и левее. Но будь на месте доски мертвяк… Ну, да, пожалуй, башку бы ему располовинило. А нам только того и надо. А если на десяток шагов подпустить…

– Ха! – обрадовался Кузьма за моей спиной. – Работает!

Я с Кузьмой был согласен. Грубо, неточно, с задержкой – но работало. Мертвяку, прущему в упор, будет достаточно. Особенно если картечью.

Я зарядил вторую поджигу. Выстрелил – отдача та же, рассеивание чуть лучше. Попробовал с пятнадцати шагов – попал, но вскользь, картечь прошла по краю доски. С двадцати – доске не досталось почти ничего, два-три шарика из дюжины. Понятно. Дальше пятнадцати шагов поджига – оружие скорее моральное, чем боевое. Для поднятия боевого духа. Но ближе, в упор, в дверной проём, в пролом – самое то. Мертвяку хватит за глаза.

– Работает, – повторил я. – Кузьма, ты молодец. – Я повернулся к Прошке, который всё это время сидел на валу и таращился на разнесённую доску. – Прошка! Беги к Ерофеичу. Скажи – барин велит мужикам собраться на пустыре за кузницей. Всем, кто не в дозоре и не в лесу. Будем учиться стрелять.

Прошка сорвался с места и умчался, сверкая босыми пятками.

Через полчаса на пустыре за кузницей собралась, кажется, вся деревня.

Мужики стояли полукругом, бабы жались позади, ребятишки, понятно, полезли кто куда – на крышу, на забор… Облепили всё, как воробьи на жёрдочках. В отдалении, с видом потомственного военного эксперта, жевала тряпку коза, внимательно и слегка флегматично наблюдая за происходящим.

На колоде, покрытой для солидности рогожкой, лежали шесть поджиг.

Рядом – рог с порохом, мешочек с картечью, шомпол, пыжи. Доска-мишень стояла у вала, испещрённая дырками от моих пробных выстрелов. Я встал рядом с рогожкой и оглядел своё воинство.

– Значит, так, – сказал я. – Штука, которая перед вами, называется поджига. Ружьё для тех, кому настоящее доверить страшно. – Кто-то хмыкнул, кто-то насупился. – Заряжается просто, стреляет громко, попадает – как повезёт. Но на десять шагов картечью кладёт так, что мертвяку мало не покажется. Можно вот посмотреть, – я указал на свою импровизированную мишень.

Мужики покосились на доску. Доска выглядела убедительно.

– Сейчас каждый из вас попробует выстрелить, – продолжил я. – Не бойтесь, не кусается. Заряжать буду сам. Ваше дело – взять в руки, навести на доску и пальнуть. Кто лучше всех попадёт – получит поджигу в личное пользование. Считайте, что это состязание. Ну, вроде ярмарочного.

– А приз? – подал голос Петруха.

– Приз – что мертвяк тебя не сожрёт, – сказал я. – Годится?

Кто-то в толпе заржал, тут же осёкшись, мужики загалдели. Ребятишки на валу завозились – кто-то уже пытался пролезть поближе к рогожке, пришлось шугануть.

– Степан, – сказал я. – Давай первый.

Степан подошёл, взял поджигу. Покрутил в руках, осмотрел – цепко, по-плотницки, как осматривают инструмент. Приложил к плечу, повёл стволом. Руки у него не дрожали – привык к тяжёлому, топором каждый день машет, мышцы не подведут.

– Вон туда целься, – я показал на доску. – Десять шагов. Когда будешь готов – щёлкай по кремню.

Степан прицелился, помедлил… Щёлкнул.

Грохот, дым, отдача – Степана качнуло, но на ногах он устоял. Когда дым рассеялся, на доске обнаружилось новое гнездо дырок – аккурат по центру, чуть левее круга. Для первого раза – отлично.

– Неплохо, – сказал я. – Следующий. Тимоха!

Тимоха подошёл к колоде, как к эшафоту. Взял поджигу – руки ходили ходуном, ствол плясал, как маятник. Парень побледнел – хотя, казалось бы, куда уж ещё, приложил к плечу, зажмурил оба глаза и выстрелил.

Бабахнуло. Тимоха от отдачи сел на задницу. Картечь ушла в небо, распугав ворон. Доска не пострадала.

– Понятно, – буркнул я. – Следующий!

– Тимоха, – сказал я терпеливо. – Глаза. Открой глаза. Хотя бы один.

Третьим вышел дед Игнат. Поджига в его жилистых руках смотрелась, как ложка в лапе медведя, но дед приложил его к плечу с такой уверенностью, будто всю жизнь только и делал, что палил из самодельного оружия. Щёлкнул кремнем, грохнул – и картечь легла кучно, в правый верхний угол доски. Не в круг, но рядом.

– А ничо так, – оценил дед, покрутив поджигой. – Лягается, зараза, но терпимо. Можно жить.

Я уважительно кивнул, сделав себе зарубочку. Дед Игнат у нас, стал быть, тоже вооружён будет. Хорошо.

Четвёртым подошёл мужик с перебитым носом – Егор, как мне подсказал Ерофеич. Взял поджигу спокойно, без суеты, повертел. Я заметил, как он ощупал замок, осмотрел кремень, оттянул скобу и отпустил – проверяя пружину. Не просто взял – изучил. Приложил к плечу – ровно, без тряски. Выстрелил.

Доска треснула пополам. Картечь легла точно в круг.

Я посмотрел на Егора. Тот пожал плечами.

– В армии был, вашбродь. Тринадцать лет отслужил. Отставной солдат.

– Какого же хрена ты молчал? – вырвалось у меня.

Егор снова пожал плечами. Поставил поджигу и отошёл. Разговорчивостью он, видимо, не отличался.

Я заменил доску – благо от разобранных изб их осталась целая гора, и стрельбы продолжились.

Когда к рубежу с видом человека, которому судьба дала второй шанс, подошёл Петруха, я, сказать по правде, хотел его сначала погнать прочь, но потом посмотрел в глаза парня и сжалился. После истории с вороной и ржавым мушкетом ему, видимо, хотелось реабилитироваться, и хотелось отчаянно. Ладно. Пусть пробует. Главное, чтоб не пристрелил никого. Вдруг в парне великий стрелок пропадает?

Петруха взял поджигу обеими руками, широко расставил ноги, набычился и уставился на доску с такой яростной сосредоточенностью, будто та лично ему задолжала.

– Не зажмуривайся, – предупредил я.

– Не буду! – пообещал Петруха.

Зажмурился и выстрелил.

Картечь ушла вправо и разнесла угол забора на соседнем огороде. Из-за забора раздался визг, потом отборная ругань, потом в проломе показалась красная физиономия бабы, которая, судя по выражениям, приходилась духовной сестрой деду Игнату.

– Извиняй, Матвеевна! – крикнул Ерофеич. – Учения у нас!

– Я вам, ироды, такие учения устрою! – пообещала Матвеевна, но скрылась.

Петруха стоял, виновато понурившись. Мужики давились от хохота. Дед Игнат утирал слёзы и приговаривал, что за сорок лет в деревне такого цирка не видал, и один Петруха стоит целого ярмарочного балагана.

Второй раз стрелять ему я не дал.

Потом стреляли остальные. Вихрастый парень – Алёшка, кажется – палил с азартом и попадал через раз, что для деревенского мальчишки, впервые взявшего в руки что-то стреляющее, было очень недурно. Кривой Федот, тот самый, которому Григорий когда-то подпортил хребтину, стрелял сидя, потому что стоять долго не мог, – но попадал на удивление точно, каждый раз в доску, один раз даже в круг. Ещё двое мужиков, чьих имён я так и не запомнил, отстрелялись средне – в доску попадали, но без блеска.

Я наблюдал, запоминал, прикидывал. Григорий стоял рядом, молча, со своим штуцером на плече, и тоже смотрел. Время от времени хмыкал – что у него означало то ли одобрение, то ли презрение, непонятно.

Когда порох в рожке подошёл к концу, я остановил стрельбу и оглядел пустырь. Доска – четвёртая по счёту – представляла собой решето, забор Матвеевны украсился дополнительным отверстием, до самого горизонта не было видно ни одной вороны, и только коза всё так же невозмутимо жевала тряпку. Сейчас в её роли, кажется, выступала наволочка, которая ещё пару минут назад сушилась на верёвке.

– Ну что ж, – сказал я. – Итоги. Егор, Степан, дед Игнат и Алёшка – вы четверо стреляете лучше остальных. Поджиги – ваши. Получаете, чистите, бережёте, как зеницу ока. Потеряете – лично оторву что-нибудь нужное.

Все четверо, приосанившись, вышли вперёд и поблагодарили. Егор – спокойно, как человек, которому не впервой получать оружие. Степан – сдержанно. Дед Игнат – с ухмылкой. Алёшка – с таким восторгом, что я на секунду испугался, как бы он от счастья случайно не пальнул кому-нибудь в ногу.

Насчёт Егора я задумался. Тринадцать лет в армии, стреляет так, что доску пополам с первого выстрела – такому мужику поджигу давать грешно. Ему бы фузею из дедова шкафа, настоящую, кремневую. Он её и зарядит как следует, и не потеряет, и задницу товарищу не прострелит, в отличие от некоторых… Сегодня же подберу ему ствол. С фузеей от бывшего солдата точно толку больше будет.

– Две оставшихся – пока в запас и для обучения. Тимоха, Петруха – носы не вешайте. Раздобудем порох – вся деревня каждый день стрелять будет, пока не научится. – Или пока Матвеевна все наши учения не разгонит к чертям свинячьим, подумал я про себя, чему-то развеселился и фыркнул. – Потом Кузьма доделает оставшиеся – на всех хватит.

– А теперь, – сказал я, и мужики притихли, – пока все здесь, слушайте, что мы будем делать завтра.

Сделав многозначительную паузу, я осмотрел собравшихся.

– Мельница наша, мужики, стоит без дела уже чёрт знает сколько. Почему? Потому что мертвяки внутри засели. Сидят в темноте, жрут мышей, и никто их оттуда выковыривать не берётся. А мельница нам нужна – без неё зерно так зерном и останется. Ни муки, ни хлеба. Жрать скоро нечего будет. Ну и сколько ещё терпеть будем?

Последние мои слова прозвучали в кромешной тишине. Жрать мужикам хотелось, а вот зачищать мертвяков – не очень. Ну, что же. Не всегда приходится делать то, что нам хочется…

– Завтра утром пойдём и вычистим её, – сказал я просто. – Пойдут те, кто показался сегодня лучшие результаты с поджигами. Я тоже пойду, – поторопился сказать я, видя, как вытянулись некоторые лица. – С оружием да фонарями выметем мертвяков, как сор. Ничего сложного, главное – не геройствовать и не разбредаться.

– Барин, – раздался голос. – А меня возьмёте?

Я повернулся на звук.

Вопрос задавал Кузьма, с решительным видом стоявший у стены кузни. Рыжий, конопатый, худющий, с воинственным блеском в глазах, скрытых огромными очками. Я посмотрел на парня и решительно покачал головой.

– Нет, Кузьма, ты с нами не пойдёшь.

– Почему это? – надулся пацан. Я открыл было рот… И закрыл его снова.

Объяснять ему у всех на виду, что кузнец и изобретатель мне нужен живым, было, как минимум, неосмотрительно. Мужики и так перепуганные стоят, а если решат, что в завтрашней вылазке возможны потери – так я и вовсе из никуда не вытащу. Кузьма же моё молчание понял по-своему.

– Что, думаете, стрелять не умею? Или поджигу не удержу?

Прежде чем я нашёлся что ответить, парень шагнул вперёд, подхватил с рогожки поджигу, и, действуя так, будто всю жизнь только тем и занимался, что самопалы обслуживал, быстро, в несколько движений зарядил. Тут же, где стоял, вскинул её к плечу, навёл на доску и выстрелил.

Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Вернее, на то, что от неё осталось. Картечь легла кучно – точно в центр, в нарисованный углем круг, прошив дерево насквозь. Доска треснула и сложилась пополам.

Кузьма опустил поджигу и молча посмотрел на меня. На пустыре стало тихо, только дед Игнат хмыкнул, да Ерофеич присвистнул.

– Ладно, чёрт с тобой. Всё, умаяли вы меня. Завтра в полдень – все у ворот. А сейчас расходимся. Спектакль окончен. Работать надо, – пробурчал я и пошёл к дому.

За спиной загомонили – возбуждённо, нервно, испуганно… Однако среди этих эмоций я услышал и нечто другое. Азарт. Задор. Решимость.

Впервые за долгое время деревня не просто оборонялась, засев за ставнями и в щёлку глядя наружу. Деревня собиралась наступать. И кое-кому это определённо нравилось.

Что ж. Посмотрим, что из этого выйдет.