Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Некромант из Псковской губернии. Ссыльный

Глава 1

Выглядел мертвяк погано.

Далеко не первой свежести труп в простой крестьянской одежде валялся в канаве и вяло щёлкал челюстями, пытаясь ползти в мою сторону.

Получалось у него так себе. Откровенно говоря – совсем не получалось.

Присев на корточки у обочины, я с интересом рассматривал непокойца.

Когда-то белая рубаха грубого кроя была испачкана грязью и кровью, плоть от черепа понемногу начинала отслаиваться, и в целом смотрелся мертвец весьма жалко.

В гроб краше кладут.

– Что, бедолага, совсем отощал, да?

Мертвяк не ответил. Ожидаемо.

Сжалившись над непокойцем, я отошёл к нервно раздувающей ноздри лошади, достал из перемётной сумы пистоль, и, щёлкнув курком, вернулся к канаве.

– Отходную читать не стану, прости уж, – проговорил я и, тщательно прицелившись, выстрелил.

Череп разлетелся на куски, мертвяк дёрнулся и затих. На этот раз насовсем.

Брезгливо стряхнув с сапога ошмётки мозгов, я бросил последний взгляд на упокоившуюся нежить, вздохнул, вернулся к лошади и одним движением взлетел в седло.

Солнце садилось, окрашивая пришедшие в запустение поля в кроваво-красные тона. Нужно бы добраться до усадьбы засветло. Если здесь при свете дня бардак такой, страшно подумать, что в ночи творится.

От станции мне пришлось ехать одному. Я пытался нанять сопровождение, но, едва услышав, куда я собираюсь, от меня бежали, как от прокажённого. Даже многозначительное потряхивание тугим кошелём не возымело действия. Точнее, возымело, но не такое, как я ожидал.

Несколько мутных личностей, сидящих за дальним столом придорожного трактира, воспряли было духом, явно намереваясь поживиться за счёт наивного одинокого путника, но даже они, расслышав название конечной точки маршрута, притихли и поумерили энтузиазм. М-да. Совсем поганая слава у моего родового имения. Ну, что ж, будем выправлять по мере сил.

По крайней мере, так я думал тогда. Сейчас же, отмахав без малого три десятка вёрст, я стал задумываться, что задача эта, мягко говоря, несколько сложнее, чем мне представлялось.

Некогда богатые, плодородные поля заросли сорняком в человечий рост, дорога – разбита, колодцы заброшены, а, проезжая через опустевшую деревеньку, мы с конём едва унесли копыта от целой стаи непокойцев, очень резво бросившихся из засады, невзирая на белый день.

Откормленные, зар-р-разы…

В общем, картины предо мной представали малорадостные.

Дорога вильнула, делая крутой поворот, и за ним я, наконец, увидел частокол деревеньки. Худой, местами покосившийся, над ним – соломенные крыши изб, а в отдалении на холме маячила хмурая громада двухэтажного особняка, давно не видавшего ремонта.

Малое Днище. Моё родовое гнездо. А по совместительству – место, где мне предстоит прожить ближайшие… А чёрт его знает, сколько мне здесь прожить придётся. Эх, не стоило всё же тому графу башку сносить… Да и задница его супруги, какой бы аппетитной она ни была, явно того не стоила.

На меня обратили внимание, только когда я подъехал к воротам практически вплотную. С той стороны частокола послышалось какое-то шевеление, в воротах открылось смотровое окошко, и из него высунулся ствол фузеи внушительного калибра.

– Кто таков, чего надобно? – послышался недружелюбный голос.

– Ворота открывай, приготовь овса коню, да баню прикажи затопить, – в тон вопрошающему буркнул я. – Хозяин приехал.

– Наш хозяин уже почитай, как десять лет в земельке-то лежит, – донеслось в ответ. – Так что, ежели ты действительно он, так я тебя сейчас свинцом накормлю. А если просто подурить захотелось – так лучше езжай, пока розог не всыпали.

– Ты пушку-то убери из оконца, а морду высунь, – почти вежливо посоветовал я. – А то как бы самому розог отведать не довелось.

С той стороны забора недовольно засопели, потом ствол ружья втянулся обратно, а вместо него показалось красное, обожжённое солнцем и битое ветром мужицкое лицо. Несколько секунд он всматривался в меня, а потом послышалось бормотание.

– Батюшки святы, и правда, вылитый Ляксей Григорич… Только молодой…

– Почти, – буркнул я. Портретное сходство с покойным батюшкой никогда не доставляло мне особенного удовольствия. – Думай, башка соломенная, думай!

– Ой… Да нешто Ляксандр Ляксеич пожаловал… – в голосе слышалось удивление и недоумение. – Вырос-то как…

– Он самый, собственной персоной, – пробурчал я, чувствуя, что теряю терпение. – Отворяй давай, не то высечь прикажу!

– Сей момент, барин, сей момент… – за воротами засуетились и послышался скрип отпираемого засова. – Прошка, а ну бегом беги! Скажи всем – Ляксандр Ляксеич приехали! Пулей!

Послышался дробный перестук босых ног, створка со скрипом открылась, и под звонкие мальчишеские вопли «Барин приехал!» я въехал в ворота своего родового имения.

Деревенька, прямо скажем, не впечатляла.

Десятка полтора изб, сложенных из посеревшего от времени дерева, жались друг к другу вдоль единственной улицы, утопающей в грязи. Соломенные крыши просели, заборы покосились, а то немногое, что когда-то могло сойти за огороды, представляло жалкое зрелище: чахлая ботва, пожелтевшая капуста, да пара грядок с чем-то неопределённым, что могло оказаться как репой, так и обычными сорняками – отсюда было не разобрать.

Меж избами бродили тощие куры, а привязанная к столбу коза с философским выражением на морде меланхолично жевала какую-то тряпку. Из живности, пожалуй, и всё – ни коров, ни свиней я не приметил. Лошадей тоже не наблюдалось, если не считать моей, которая нервно пряла ушами и косилась по сторонам с нескрываемой брезгливостью – и я её понимал.

Прошка, тот самый, которого отправили с вестью о приезде барина, бежал впереди моей лошади, то и дело оборачиваясь, и вопил с таким восторгом, будто прибыл не ссыльный дворянчик сомнительной репутации, а по меньшей мере сам государь император. Впрочем, для этих людей, запертых в своей деревеньке средь мертвецов и запустения, и событие, вероятно, сродни визиту августейшей особы. Событие года, а может, и десятилетия.

Навстречу мне, придерживая полы видавшего виды армяка, торопливо семенил кряжистый мужичок, одновременно пытаясь и пригладить всклокоченную бороду, и поклониться, и не упасть в грязь – и все три задачи давались ему с переменным успехом. Рядом вилась баба – дородная, крепкая, с лицом того особого свекольного оттенка, который приобретается десятилетиями жизни у печи.

– Батюшки, батюшки, да неужто! – запричитал мужичок, добравшись наконец до меня и кланяясь с такой энергией, что я невольно испугался за целостность его поясницы. – Ляксандр Ляксеич! Барин! Кормилец! Да мы уж и не чаяли, что кто из господ-то приедет, уж и не надеялись! Да вы-то каков, каков! Вылитый батюшка покойный, царствие ему небесное, вылитый! Только помоложше, конечно, и статью, не в обиду будь сказано, поуже маленько, а так-то – вылитый!

– Ты, значит, староста? – осведомился я, спешиваясь.

– Он самый, барин, он самый! Ерофеич, Матвей Ерофеич, к вашим услугам! А это вот Марфа моя, – он ткнул в сторону свекольной бабы, которая немедленно поклонилась. – Хозяйка, стало быть…

– Вырос-то как, вырос! – не унимался Ерофеич, обегая меня со всех сторон с проворством, неожиданным для его комплекции. – Помню ж вас о-от таким, ещё мальчонкой, – староста показал рукой примерно на аршин от земли. – А теперь – вон! Офицер, небось? Выправка-то офицерская! В столице, поди, все мамзели ваши были, а, барин?

Я невесело хмыкнул.

– Да уж. Не то слово.

Собственно, из-за «мамзелей» – а точнее, одной, конкретной, и её излишне ревнивого мужа я, строго говоря, и имел сейчас удовольствие стоять по щиколотку в грязи посреди этого очаровательного местечка. Но в подробности вдаваться не хотелось.

– Кликни кого-нибудь, пусть конём займутся, – распорядился я, потянувшись до хруста в позвоночнике. Тридцать вёрст верхом, без передышки, после нескольких дней тряски в экипаже – даже молодое тело протестовало. – Овёс есть? Животина заслужила. А я бы отдохнул да помылся с дороги.

– Дык я уже распорядился, как не распорядиться! – Ерофеич аж подпрыгнул от усердия. – Ванька! Ванька, мать твою через коромысло, чего рот разинул! Коня прими у барина! Аккуратно! Да зерна засыпь, не жалей! А баньку-то мы уж затопили, Марфа моя расстаралась, как Прошка-то крикнул – она сразу, она у меня баба проворная! Марфа! Поздоровкалась? Ну всё, беги на стол накрывай! Барина потчевать будем! – и тут же продолжил, повернувшись ко мне: – Откушаем, чего бог послал, не обессудьте, вашбродь, не графские палаты у нас тут…

– Это я уже понял, – проговорил я, окидывая взглядом окрестности.

– Я вас, не обессудьте, покамест у себя расположу, – продолжал тараторить Ерофеич, принимая из моих рук поводья и передавая их подбежавшему вихрастому парню, который смотрел на меня так, будто узрел восставшего из гроба. Учитывая здешнюю обстановку, сравнение было, мягко говоря, неудачным. – Барский-то дом совсем обветшал, сколько уж там никто не живёт… Одна Пелагея, покойница-экономка, обитала, да и ту мертвяк пожрал, почитай, годков пять назад. С тех пор – никого. Да и не ходит туда народ. Нечисто в доме, барин. Ей-же-ей, нечисто.

– Ладно, – буркнул я, пытаясь не утонуть в потоке словоблудия. – Потом про дом расскажешь.

– Так-то, коли по правде, пустых изб хватает, – помрачнев, добавил Ерофеич, понизив голос. – Их ещё в порядок привести надо, конечно… А вы к нам как, барин? – он бросил на меня испытующий, неожиданно цепкий взгляд, мало вязавшийся с образом простодушного говорливого мужичка. – Проездом аль насовсем?

Меня передёрнуло.

Насовсем. Какое поганое слово. Особенно – в данном случае.

– Искренне надеюсь, что не насовсем, – проговорил я. – Но пока – надолго.

Ерофеич кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не сумел сразу разобрать. Облегчение? Расчёт? Или – не дай боже – надежда? Впрочем, тут же его физиономия вновь приобрела выражение радушного, чуть суетливого гостеприимства, и он зачастил:

– Ну, барин, ну дак и слава богу! А мы-то уж истосковались тут без хозяйской руки, ой как истосковались! Пойдёмте-ка, пойдёмте, я вам тут всё покажу по дороге, вы ж, поди, и не помните ничего, маленькие ж были, когда батюшка вас увозили…

Мы двинулись по улице. Точнее, по тому, что когда-то было улицей, а ныне представляло собой полосу жидкой грязи с вкраплениями навоза и гнилой соломы. Ерофеич семенил рядом, не умолкая ни на секунду, и я, слушая его вполуха, оглядывался по сторонам.

Деревня рассматривала меня с не меньшим интересом, чем я – её.

На улицу высыпали все – от мала до велика. Старики и старухи крестились и кланялись, бабы шушукались, прижимая к себе ребятишек. Несколько мужиков стояли поодаль, хмуро и выжидающе поглядывая в мою сторону – от них веяло не столько почтением, сколько настороженностью. Оно и понятно: бог знает, что за барина им прислали, и чего от него ждать. Могут и оброк ввести, и на конюшне выпороть, или вовсе продать всех скопом, вместе с землёй и мертвяками в нагрузку. Хотя, положа руку на сердце, кто бы всё это купил?

А вот девицы – те реагировали иначе. Несколько девок, собравшихся у колодца, хихикали и шептали друг дружке что-то на ухо, то и дело бросая в мою сторону быстрые взгляды и заливаясь румянцем. Одна, черноволосая, с бойкими глазами и статью, которую не могла скрыть даже грубая крестьянская одежда, глянула на меня прямо, дерзко, и тут же, фыркнув, отвернулась.

Я тяжело вздохнул.

На дам у меня, в данный момент, наблюдалось нечто вроде аллергии. Не исключено, что временной, но тем не менее.

– … А тут у нас Прохоровы жили, – не умолкал Ерофеич, указывая на избу с заколоченными окнами. – Дружная семья была, работящая. Но того года летом мертвяк пролез через забор, ночью-то, и… Ну, в общем, нету больше Прохоровых. Пожрал их мертвяк. Земля им пухом.

Он перекрестился и тут же, без перехода, ткнул в следующий двор:

– А тут Лукерья Тимофевна живёт, вдова, шестеро детей, все мал мала меньше. Мужика мертвяк пожрал аккурат на Покров, позапрошлый год. Она с тех пор немного того… – он повертел пальцем у виска. – Но баба справная, работящая. Когда в себе.

– Ерофеич, – прервал его я. – А есть тут кто-нибудь, кого мертвяк не пожрал?

Староста на мгновение задумался. Потом почесал бороду.

– Ну, батюшку нашего, отца Никодима, мертвяк не пожрал, – сообщил он. – Батюшка сам помер, годков восемь назад. От водки. Но мертвяк тут ни при чём, это точно. Хотя, – Ерофеич понизил голос, – ходят слухи, что батюшка-то из могилки встал, да по ночам вокруг церквушки бродит. Но я в это не верю. Батюшка в жизни-то дальше кабака не ходил, а уж после смерти – и подавно не станет.

Я посмотрел на старосту. Староста посмотрел на меня.

– Церковь, стало быть, тоже без священника?

– Давно уж, барин. Нового-то нам не прислали, а сами мы неграмотные, службу отправить не можем. Ну, молимся по-своему, как умеем. Бог-то он не в стенах, он – вот тут, – Ерофеич постучал себя по груди, – и тут, – постучал по лбу. Потом подумал и добавил: – Ну и в стенах тоже. Когда стены целые.

Церквушка, мимо которой мы прошли, целой, мягко говоря, не выглядела. Маленькая, деревянная, с просевшей крышей и покосившимся крестом, она, тем не менее, была единственным строением, вокруг которого не росли сорняки. Кто-то выметал дорожку и подновлял ограду.

– Сколько всего душ в деревне? – спросил я.

Ерофеич принялся загибать пальцы.

– Мужиков, стало быть, ежели считать способных работать… Да десятка полтора наберётся, может. Это ежели Кривого Федота считать, но у него спина не гнётся после того, как ему Гришка хребтину подпортил, так что работник из него – сами понимаете. Баб, девок – поболе будет. Стариков да старух – ну, кто ещё коптит. Ребятишек – ну тоже десятка два будет. Было больше, но…

– Я понял. Мертвяк пожрал, – обречённо перебил я его. – Итого?

– Душ полсотни, может, чуток поболе. – Ерофеич вздохнул. – А было, барин, при вашем дедушке, царствие ему небесное, больше двух сотен душ! Кого мертвяк пожрал. Кто сам… Того. А некоторые к соседям подались. Тут, барин, такие дела творились…

Он сокрушённо покачал головой.

– Ладно, – проговорил я. – Потом расскажешь.

Мы подошли к избе Ерофеича, которая выгодно отличалась от прочих хотя бы тем, что не производила впечатления готовой рухнуть при первом порыве ветра. Крепкая, ладная, с подновлёнными стенами и крышей, крытой не соломой, а дранкой – этот мужик о себе явно заботился. Что ж, хозяйственный. Уже неплохо.

– Марфа! – рявкнул Ерофеич, распахивая дверь. – Готово ли? Барин с дороги!

Изнутри пахнуло теплом, хлебом и кислой капустой. Запах, в иных обстоятельствах показавшийся бы мне убогим, сейчас, после тридцати вёрст по мертвецкому бездорожью, пробудил в желудке зверский голод.

– Готово, готово, заходите, кормилец, – Марфа появилась в дверях, утирая руки рушником, и поклонилась. – Банька уже поспела, вода горячая. Сперва попаритесь аль откушаете?

– Сперва попарюсь, – решил я, переступая порог. – Три дня толком не мылся, боюсь, аппетит отобью – и себе, и вам.

Ерофеич хохотнул, Марфа смущённо замахала руками – мол, да что вы, барин, какой аппетит, мы люди привычные. А я прошёл в горницу – чистую, небогатую, с вышитыми рушниками на образах и ситцевыми занавесками – и опустился на лавку.

Лавка скрипнула.

За окном в закатном свете продолжала жить своей тихой, полумёртвой жизнью моя деревня. Моё родовое гнездо. Место, куда я не хотел и не планировал ехать, но мне не оставили выбора.

Полсотни душ. Полтора десятка работоспособных мужиков. Гнилой частокол. Развалины барского дома, в котором «нечисто». Заброшенные поля, и полная округа непокойцев, куда ни плюнь. Блестящая диспозиция.

Я откинул голову к бревенчатой стене, закрыл глаза и в который раз подумал, что всё-таки надо было воздержаться от интрижки с графиней.

Хотя чего уж теперь.

Из сеней донёсся голос Ерофеича – он распекал кого-то за нерасторопность, этот кто-то оправдывался. Во дворе взвизгнул ребёнок, тявкнула собака. Из-за стены доносилось глухое утробное мычание – где-то всё-таки была корова, хотя бы одна.

Жизнь. Худая, тощая, еле теплящаяся – но жизнь.

И она, чёрт её дери, была теперь моей ответственностью.

Дверь скрипнула, в горницу заглянул Ерофеич.

– Банька готова, барин. Пожалуйте.

Я поднялся.

Что ж. Начнём с малого. Помоюсь, поем, высплюсь. А завтра…

Глава 2

После бани я почувствовал себя почти человеком.

Чистая рубаха, сухие портки, ощущение вымытого тела – удивительно, как мало нужно для счастья, когда несколько дней подряд трясёшься в экипаже, а потом скачешь тридцать вёрст по мертвецкому бездорожью. Волосы ещё были влажные, кожа горела после веника – Марфа, при всей своей деревенской простоте, баню блюла отменно, – и жизнь на краткий миг показалась не такой уж поганой.

Краткий миг продлился ровно до тех пор, пока я не выглянул в окно и не увидел гнилые зубы частокола, скалящиеся в начинающее сереть небо.

Впрочем, довольно хандрить. Желудок требовал внимания с каждой минутой всё настойчивее, и я был склонен уделить ему требуемое.

Горница Ерофеича, она же столовая, она же, кухня, преобразилась. Марфа расстаралась на славу, и стол, застеленный чистой, хоть и многократно стиранной скатертью, ломился от снеди.

Нет, разумеется, столичным ресторациям здесь было не ровня. Ни тебе устриц, ни каплунов, ни шампанского в ведёрке со льдом. Однако же…

Посреди стола красовался чугунок с наваристыми щами, от которых поднимался пар, и запах стоял такой, что у меня немедленно свело скулы. Рядом – глиняная миска с рассыпчатой кашей, щедро сдобренной топлёным маслом. Солёные огурцы в плошке – крепкие, пупырчатые, с укропными зонтиками и листом хрена. Квашеная капуста, блестящая от рассола, с мелко нарезанной морковью. Краюха ржаного хлеба, свежего, с хрустящей коркой – когда только успели испечь? Горшочек с грибами – судя по запаху, белыми, в сметане томлёными. Лук, нарезанный толстыми кольцами, и рядом – крынка с чем-то густым и белым, видимо, простокваша…

Не графские разносолы, верно. Но я, признаться, в этот момент отдал бы все графские разносолы за этот стол, этот запах и эту лавку, на которой можно было сидеть, не рискуя быть сожранным.

– Не побрезгуйте, барин, – Марфа поклонилась и отступила к печи. – Чем богаты…

– Марфа, – искренне сказал я, – если бы я мог, я бы тебе орден выписал.

Марфа зарделась и убежала в сени, а Ерофеич, проводив жену взглядом, покрутился на месте, покашлял и, покраснев, полез куда-то за печь. Вернулся он с большой мутной бутылью, заткнутой тряпицей.

– Вот, барин, – проговорил он, пряча глаза с выражением человека, делающего нечто не вполне приличное. – Это вот, стало быть… Как бы, того… Не вина столичные, конечно, но…

– Самогон? – уточнил я.

– Ну… Да, – Ерофеич потупился. – Свекольный. Я ж его так, для лечебных, можно сказать, целей… Для растирки, стало быть…

– Ерофеич, – сказал я. – Наливай.

Староста просиял.

– Вот это по-нашему! Вот это я понимаю, барин!

Он метнулся к полке, достал две глиняные чарки, плеснул в обе из бутыли. Жидкость была мутная, чуть желтоватая, и пахла… Ну, скажем так, своеобразно.

– С прибытием, стало быть, барин! – Ерофеич поднял чарку. – Дай бог здоровья, и чтоб мертвяки стороной обходили!

– Аминь, – пробормотал я, и мы чокнулись.

Я выпил.

Горло обожгло так, словно я хлебнул жидкого огня. Из глаз брызнули слёзы, в животе полыхнуло, и на несколько секунд я утратил способность дышать. Свекольный самогон Ерофеича мог бы с успехом использоваться для снятия краски с кораблей, травления тараканов и, при необходимости, в качестве зажигательного средства на поле боя.

– Крепка, зар-раза… – просипел я, утирая слёзы.

– Двойной перегонки! – с гордостью сообщил Ерофеич, который, судя по его невозмутимой физиономии, подобных проблем не испытывал. – Огурчиком закусите, барин, огурчиком!

Я закусил. Стало легче. Набросился на щи – и на какое-то время утратил интерес к разговорам.

Щи у Марфы были отменные. Наваристые, густые, с разварившейся капустой и – я не сразу поверил – кусками мяса. Не бог весть какого, но мяса. Каша таяла во рту. Грибы в сметане были и вовсе великолепны. После третьей ложки я окончательно уверился, что Марфа – главная ценность этого Богом забытого села.

Ерофеич деликатно помалкивал, пока я ел, лишь подкладывая то хлеба, то огурцов. Налил по второй. Я выпил уже без содрогания – то ли привык, то ли первая чарка выжгла все нервные окончания в горле.

– Ну, – сказал я, отодвигая пустую миску и вытирая рот рушником. – Рассказывай, Ерофеич. Как живёте, чем живёте, и как, собственно, выживаете.

Староста вздохнул, подлил себе самогону, покрутил чарку в толстых пальцах.

– Как живём, барин… Да вот так и живём. Еле-еле.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил – уже без суеты и причитаний, спокойно и обстоятельно. И в этом обстоятельном тоне проглядывал совсем другой человек – не суетливый мужичок, а усталый, битый жизнью мужик, который тянул на своём горбу целую деревню.

– При дедушке вашем покойном, царствие ему небесное, жили мы, барин, неплохо. Поля пахали, хлеб сеяли, мельница работала, заводик селитряный – тоже. Оброк платили исправно, дедушка ваш строг был, но справедлив. Ну, в общем, жили. Не то чтоб богато, но и не бедствовали.

– А потом? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– А потом мертвяк пришёл. – Ерофеич сказал это так буднично, как сказал бы «а потом дожди зарядили». – Сперва-то далеко было, слухи только доходили. Мол, в Малороссии неладно, мол, покойники из могил встают. Мы тут посмеивались – брехня, мол, чего только хохлы не придумают… А потом…

Он махнул рукой.

– А потом и до нас докатилось… Сперва один забрёл, потом другой. Мужики сперва справлялись. А потом их столько попёрло, что… – Ерофеич покачал головой. – Сначала-то народ подхватился. Взяли люди топоры да вилы, мертвяков, чтоб, значицца, загнать в свои могилы… Да куда там… Не хватило силы. Трупов-то не убить… Народ – кто разбежался, а кого и пожрали. Дедушка ваш покойный из Порхова солдат выписывал. Ну те приехали, деревню зачистили, строго наказали – частокол держать, ночью не выходить, а дальше, мол, сами. У них, мол, и без нас забот хватает…

– Понятно, – кивнул я. – Дальше.

– А дальше дедушка ваш захирел. Как известие пришло, что Ляксей Григорич, батюшка ваш, на войне голову сложил… – Ерофеич перекрестился, – так старый барин будто надломился. Пил, ни с кем не разговаривал, потом слёг, а через полгода и помер. Царствие ему небесное.

Я молча кивнул. О деде я знал мало. Собственно, обо всём, что касалось моей семьи, я знал прискорбно мало. Батюшка, пока был жив, о родовом гнезде рассказывал скупо и неохотно. Мне всегда казалось, что он стыдится – то ли захолустного имения, то ли чего-то другого, чему я тогда не мог подобрать названия.

– А управляющий? – спросил я. – Дед должен был оставить управляющего.

– Оставил, как не оставить, – Ерофеич скривился так, будто надкусил гнилой орех. – Яшка Дьяков, прохвост из уездных. Дедушка ваш его ещё при жизни нанял, когда сам уже не мог хозяйством заниматься.

– И что Яшка?

– А что Яшка… – Ерофеич налил себе ещё, выпил одним глотком. – Пил, воровал, баб щупал. Ещё и порол за каждую провинность, и не столько за провинность, сколько по настроению. Скотина был, одним словом. Мертвяк его в прошлом году и пожрал. Да только такую погань, видать, даже непокойцы жрать побрезговали – не до конца сожрали. Яшка сам мертвяком обратился. Бродил по деревне, зубами щёлкал. Мужики его в озеро загнали, он там три дня и барагозил, пока Гришка не сжалился, да не застрелил дурака. Туда ему и дорога.

– Да что ж он тут воровал-то? – не удержался я. – Тут ведь и воровать-то нечего.

– Дак ведь и находил же, вашбродь, шельмец, находил! – Ерофеич хлопнул себя по колену. – Мы-то как-то жили все эти годы. Худо-бедно, но тянулись. Скотинка была, зерно сеяли, огороды держали. Это вот последний год мы совсем захирели. Как град урожай побил – так и всё. На подножном корму сидим, считай. Ежели б не грибы да ягоды – так и помирать бы впору.

– А мельница? – спросил я.

– Стоит. Механизм целый вроде, но кто его разберёт. Поломалось там чегой-то, а починить некому. Кузьма, правда, говорил, что может глянуть, но руки не доходили. Зерно-то ещё есть, да толку с него без мельницы… Да и мертвяки там, барин, шастают…

Я выругался под нос.

– А заводик? Слышал, что было здесь производство какое-то…

– Заводик – туда вообще не суйся, барин, – Ерофеич понизил голос. – Мертвяки там обжились, с десяток, а то и поболее. Днём сидят в темноте, а ночью выходят. Мы туда уж год как не ходим.

Я промолчал, подцепив вилкой гриб. Картина складывалась та ещё. Поместье, от которого осталось одно название. Ни дохода, ни хозяйства, ни рабочих рук, ни оружия. Зато мертвяков – в избытке.

Ерофеич, видимо, прочитав что-то на моём лице, заёрзал.

– Вы, барин, того… Не серчайте. Мы ж тут как могли… Без хозяина, без управы толковой… Мы ж люди простые, нам бы кто сказал, чего делать да как…

– Не серчаю, – сказал я. – Наливай.

Выпили по третьей. Самогон ложился уже мягче. Или, что вероятнее, нервных окончаний в горле уже не осталось совсем.

За окном совсем стемнело. В горнице, освещённой парой сальных свечей и отблесками печи, стало тепло и почти уютно. Марфа убрала со стола, оставив хлеб, огурцы и крынку с простоквашей. Ерофеич раскраснелся, расстегнул ворот рубахи и уже не робел перед барином так явно – самогон делал своё дело.

А я думал.

Мертвяцкий мор. Так это называлось в газетах, в официальных бумагах, в кабинетах чиновников. Красивое, почти медицинское слово. Мор. Как чума, как холера – напасть стихийная, неподвластная человеку.

Откуда оно взялось – толком не знал никто. Вернее, версий хватало, одна безумнее другой. Официально считалось, что мор пошёл из Австрийской империи, из галицийских земель, и распространился по Европе в хвосте наполеоновских войн. Армии таскали заразу за собой, как таскают тиф и дизентерию, только последствия оказались несколько масштабнее.

Среди простого люда ходили истории и покрасочнее. Кто говорил, что мертвецов поднял сам Наполеон, когда проиграл и решил, что если не мне – так никому. Кто – что это англичане, в попытке остановить Бонапарта, пустили в ход какое-то адское оружие, да не рассчитали. Кто вовсе нёс околесицу про древние проклятия и гнев Господень…

Церковники полагали, что мор – дело рук некромантов, и при любом намёке на некротическую магию раздували костры, на которых и горели ярким пламенем подозреваемые. Дар повелевания мёртвыми считался проклятым даром, в Российской Империи был вне закона – как и любое прочее ведьмовство да знахарство, не одобренное Церковью, и уличённые в чём-то подобном обычно заканчивали плохо.

Сам я, подобно прочим просвещённым городским жителям, считал, что всё это байки и удобный способ расправляться с неугодными, однако факт оставался фактом.

Так или иначе, мертвецы были, и с этим приходилось считаться.

Из Галиции мор расползся по Балканам, хлынул в Италию и немецкие герцогства, а потом, через Польшу и Малороссию, добрался и до наших земель. Большие города отбились – Петербург, Москва, Казань, Новгород – превратились в крепости с гарнизонами и стенами. А вот деревни, села, маленькие городки…

Государь, при всём уважении к его величеству, ресурсов на всё не имел. Гвардейских полков на каждую деревню не напасёшься. И тогда было принято решение, которое чиновники называли «делегированием полномочий», а по-простому сие означало – выкручивайтесь сами.

Помещикам вменили в обязанность оборонять свои земли своими силами. У кого были деньги, связи и голова на плечах – те справлялись. Нанимали отставных солдат, строили укрепления, вооружали крестьян. У кого не было – тех жрали.

Тяжелее всего приходилось западным губерниям: Бессарабии, Прибалтике, Царству Польскому. И Псковской губернии – тоже. Мы стояли на пути мора, как волнорез, и нас потихоньку разъедало.

Ну вот и разъело. До самого Малого Днища.

Я посмотрел на Ерофеича. Тот сидел, подперев щеку кулаком, и смотрел на меня – выжидающе, с тем выражением, с каким дворовая собака смотрит на человека с куском хлеба.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Утро вечера мудренее. Самогон у тебя, Ерофеич, убойный. Башка гудит. – Я огляделся. – Где тут у тебя, кстати, отхожее место?

Ерофеич моргнул.

– Чего, барин?

– Отхожее место, – повторил я. – Уборная. Нужник. Ну?

– Аа-а! – староста хлопнул себя ладонью по лбу. – Так вон, барин, в сенях ведро стоит!

Я уставился на него.

– Ведро?

– Ведро, – подтвердил Ерофеич.

– Ерофеич, – медленно проговорил я. – Я, конечно, понимаю, что тут не Петербург. Но вы совсем, что ли, оскотинились?

Староста обиделся. Даже выпрямился на лавке и расправил плечи.

– Почему ж оскотинились, вашбродь? Днём, как и положено, в нужник ходим, всё чин по чину, в сортир на улице. А ночью – нишкни, барин. Не ходим мы на улицу по ночам. И вам не советуем.

– Да брось, – начал было я.

– Глашка, – тихо сказал Ерофеич. – Лизаветы дочка. Бойкая девка была, справная. Пятнадцать годков. Говорили ей, что лучше не ходить в сортиры по ночам, избави господи… Так нет же. Гордая была. Брезгливая. Попёрлась! – Он помолчал. – Там мертвяк её и пожрал, прямо у сортира. Лизавета до сих пор по ночам воет, когда луна полная.

В горнице стало тихо. За стеной что-то скрипнуло – ветер, наверное.

Наверное.

– Так что не обессудь, барин, – Ерофеич смотрел на меня серьёзно, без тени обычной суетливости. – Сходи за занавесочку. Ты нам живым нужон.

– Живым, – повторил я. Помолчал. – А вы, значит, надеетесь, что я тут всё налажу?

– Ну а кто ж ещё, вашбродь? – Ерофеич развёл руками. – Вы ж к нам деревню поднимать приехали?

В его голосе было столько надежды и тоски, что мне на мгновение стало не по себе.

Деревню поднимать. Ссыльный «барин», у которого из полезных навыков – умение стрелять, фехтовать и портить замужних дам. Деревню поднимать. Это было бы смешно, если бы полсотни живых душ за худым частоколом не зависели от ответа.

– Поднимать, – сказал я. – Ага.

Ерофеич кивнул. Видимо, именно это он и ожидал от меня услышать.

– Ладно, – вздохнул я. – Утро вечера мудренее. Где тут это ваше ведро?

Ерофеич молча указал за занавеску.

Я поднялся и пошёл.

М-да. За последнее время моя жизнь совершила удивительный кульбит: ещё две недели назад я блистал на балах, вчера ехал в почтовом экипаже, кутаясь в шинель, и думал, что хуже ссылки ничего быть не может… А сегодня я иду справлять нужду в ведро за занавеской, в крестьянской избе, в деревне, осаждённой мертвяками…

За стеной, совсем близко, что-то заскребло по дереву частокола. Потом затихло.