Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Лучше. – Я кашлянул. – Спасибо за отвар.

Фляжку с отваром я, к стыду своему, так и не открыл – она до сих пор валялась в седельной сумке. Но Настасье об этом знать, пожалуй, не следовало.

– Лучше – это хорошо, – кивнула она. – Как съездили? Успешно ли?

Мне показалось, что это не было обычной вежливостью, и ей действительно было интересно. Пожав плечами, я ответил:

– С переменным успехом. А к чему это приведёт, поживём – увидим.

И запнулся. Казалось, что я должен был сказать что-то ещё – хоть что-нибудь, чтобы не стоять столбом, – но все слова, которые приходили на ум, были либо дурацкими, либо ненужными. Настасья, впрочем, молчанием не тяготилась.

– Я тут, – она кивнула на свою сумку с травой, – травки кое-какие собираю. Лечебные. Они только здесь растут, в этом садике, больше нигде в деревне таких нет. Как будто специально кто сажал, по округе таких поискать ещё надо… – Она чуть помедлила. – Вы ведь не против?

– Против чего? – не понял я.

– Ну, что я тут хозяйничаю. Сад-то ваш, барин. Вторжение, так сказать.

– Какое вторжение, – я махнул рукой. – Собирайте сколько нужно. В любое время. Мне этот сад без надобности, а вам, видно, от него толк.

– Спасибо, – Настасья кивнула просто, без расшаркиваний. – Сейчас я закончила, но наведаюсь ещё, если позволите. Тут ещё тысячелистник не подошёл, через неделю самое время будет.

– Наведывайтесь, конечно, когда вам угодно будет.

В голове у меня что-то щёлкнуло. Садик. Прелестный садик у дома, где росли диковинные цветы с травами… Которыми «приворожили барина», по словам Краснова. Захотелось вернуться к конюшне, вскочить на Буяна и отправиться в Узлово, где вытряхнуть из поганого рта Краснова-младшего всё, что он об этом знает… А потом всё же довершить начатое на дуэли.

Кажется, я настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал, как Настасья мне что-то говорила.

– Простите, кажется, я задумался. Что вы сказали?

– Говорят, дочка Козодоева страсть какая красивая, – повторила Настасья, слегка лукаво и очень внимательно глядя мне в глаза. – Видели ли вы её? Правду ли говорят или врут всё?

От этого вопроса у меня почему-то полыхнули уши. С трудом совладав с собой, я как можно беззаботнее пожал плечами.

– Видел пару раз… Издали. За столом да на охоте. Особо не присматривался, – выбрал я самую тактичную отговорку.

– Ясно, – девушка усмехнулась, вдруг протянула руку, и сняла у меня с сюртука длинный светлый волос. Подняла, глянула на свет будто бы, и выпустила, разжав пальцы. – Ну, не буду отвлекать. Умаялись вы, должно быть… В дороге, – с этими словами Настасья многозначительно улыбнулась, развернулась и упорхнула к калитке, оставив меня стоять истуканом с пылающими ушами.

– Чёрт, – буркнул я, обуреваемый самыми разнообразными эмоциями, сплюнул в сердцах и побрёл в дом.

* * *

Ночью я проснулся от странного ощущения. Тянущего, тревожного – будто кто провёл холодной рукой по затылку. Дар шевельнулся, как шевелится пёс во сне, когда слышит чужие шаги, – не тревога, но предупреждение.

Я открыл глаза.

Лунный свет лежал на полу косой полосой. В комнате было тихо, только за окном потрескивал сверчок и где-то далеко, за частоколом, тоскливо завыло – то ли волк, то ли что похуже.

Надо мной, склонившись, стояла полупрозрачная фигура.

Я резко дёрнулся, рука сама метнулась под подушку – к терцеролю. Пальцы сомкнулись на рукояти, но выстрелить я не решился. Стрелять в призрака – занятие примерно столь же осмысленное, как стрелять в туман. Кроме того, насколько я помню, в прошлый раз призрак не сделал мне ничего дурного, так почему же в этот раз должен? Схватился за пистолет я, скорее, рефлекторно, чтобы ухватить успокаивающую меня частичку материального мира.

Фигура не шелохнулась. Висела в воздухе, чуть подрагивая, как отражение в нечистой воде. Выглядела она точно так же, как и в прошлый раз. И смотрела так же.

– Козодоеву верить нельзя, – внезапно сказал призрак.

Я аж задохнулся в постели. Что? При чём тут Козодоев вообще?

– С ним нужно быть очень осторожным, – продолжал меж тем призрак. Голос был тихим, без эха и потусторонней вибрации – обычный женский голос, только приглушённый, словно доносился через стену. И от этого ещё более жуткий, чем если бы призрачная дама завыла или заскрежетала.

– Молю вас, сударыня, скажите мне, кто вы! – заговорил я, стараясь держаться спокойно. Получилось не вполне: голос сел, и «сударыня» вышла сиплой.

– Что вы хотите сказать? О чём предупредить?

Она будто не слышала. Или не хотела слышать – трудно разобрать с призраками.

– Не верь старому лису. Обманет. Как деда твоего обмануть хотел.

Сердце стукнуло чуть сильнее, чем следовало.

– Кто вы? – повторил я. – Я разбудил дар. Не пора ли мне получить ответы?

На этот раз она будто присмотрелась ко мне. Склонила голову набок – жест живой, человеческий, совершенно неуместный у призрака. Глаза – тёмные пятна на полупрозрачном лице – остановились на мне, и в них мелькнуло что-то, отчего мне стало не по себе. Будто бы она узнавала в моём лице что-то – или кого-то, – и от этого ей было больно. Если призраки могут чувствовать боль.

– Пора, – кивнула она. Сама себе, кажется. Не мне.

В комнате стало совсем темно – луну закрыло тучей.

– Ответы найдёшь в доме на болотах, – ответил призрак.

– В доме на болотах? В каком доме? – быстро спросил я, но фигура уже подёрнулась рябью, как вода от камня.

– На болотах, – повторила она тише. – Иди на болота. Ответы – там!

И исчезла. Не растаяла, не растворилась – просто погасла, как гаснет свеча, когда на неё дуют. Мгновение назад была – и вот уже нет. Только холодок пробежал по загривку и лёгкий сквозняк из ниоткуда.

Я ещё долго сидел в темноте, глядя в стену. Терцероль лежал на коленях, тяжёлый, материальный и бесполезный. А в голове звучало одно:

«Иди в дом на болотах. Ответы – там».

Что ж, ответы… Ответы мне, пожалуй, нужны. А значит – следует в этот самый дом отправляться.

Знать бы ещё, что это за дом такой, и где он находится…

Глава 22

Проснулся я чуть свет.

Собственно, «проснулся» – это громко сказано. Для того чтобы проснуться, надо сперва заснуть, а заснуть мне так толком и не удалось. После ночного визита призрака я проворочался до рассвета, глядя в потолок и прокручивая в голове одно и то же.

«Иди на болота. Ответы – там». Что за дом, чей дом, на каких болотах… И на какие такие вопросы я получу ответ, отправившись туда? Призрак не соизволил уточнить, а сам я о том догадывался с большим трудом. Вот и лежал, как дурак, уставившись в тёмный потолок, пока за окном не начало сереть.

Как только заорали петухи, я умылся, оделся, сунул в карман терцероль, повесил на пояс саблю и направился к Ерофеичу.

Деревня просыпалась. Мычала корова, у колодца возилась чья-то баба с вёдрами, из-за частокола тянуло туманом. Утро выдалось сырое, серое, и рёбра на погоду заныли ещё на крыльце. Надо всё-таки выпить тот Настасьин отвар.

Подойдя к Ерофеичевой избе, я постучал в окно раз, другой. За дверью заскрипело, зашаркало, щёлкнул засов, и в щели появилась физиономия – заспанная, опухшая, с отпечатком подушки на левой щеке и бородой, торчащей в три стороны света.

– Ляксандр Ляксеич? – староста проморгался, уставился на меня, потом вытянул шею и зачем-то оглядел улицу за моей спиной, будто проверяя, не привёл ли я с собой мертвяков. – Батюшки… Чего это вы в такую рань-то, барин? Не случилось ли чего?

– Впустишь, или так и будем через дверь разговаривать?

– Ой, да что ж вы стоите-то! Заходите, заходите, Ляксандр Ляксеич, милости просим!

Ерофеич засуетился, распахнул дверь, чуть не споткнувшись о порог, и я вошёл в знакомую горницу. Тепло, полутемно, пахло печью и хлебом. У печи уже суетилась Марфа – в отличие от мужа, она уже успела проснуться и сейчас что-то готовила.

– Здравствуйте, батюшка-барин. Сейчас чайку поставлю, изволите?

– Поставь, Марфа, спасибо.

Я сел к столу. Ерофеич устроился напротив, поёжился, зевнул в кулак и опять покосился на меня – настороженно, как косятся на человека, который пришёл среди ночи и молчит.

– Так что случилось-то, барин? – спросил он осторожно. – Мертвяки лезут?

– Нет. Не мертвяки.

Марфа поставила на стол две кружки, краюху хлеба и горшочек с мёдом. Налила, не глядя, привычным движением – и отправилась дальше по своим бабьим делам.

Я отхлебнул из кружки. Чай из кипрея был терпкий, вкусный и очень горячий. Я даже язык обжёг, и от этого, как ни странно стало легче – в голове прояснилось.

Ерофеич сидел, подпёршись кулаком, смотрел на меня и ждал. Он уже понял, что я пришёл не чаи гонять, но спрашивать повторно не решался.

– Ерофеич, – сказал я. – Знаешь ли ты что-нибудь про дом на болоте?

Староста аж вздрогнул. Мелко, коротко – но я заметил. Пальцы, обхватившие чашку, чуть сжались, и взгляд метнулся в сторону – на долю секунды, не больше. Потом он посмотрел на меня, и на лице его было написано такое старательное недоумение, что любой столичный актёр позавидовал бы.

– Дом? – переспросил он. – На болоте? Какой такой дом, барин? Нешто люди на болотах-то живут? Болото – оно ж и есть болото, там окромя лягушек да комарья и нету никого…

– Ерофеич…

– … а ежели и был какой дом когда-то, так давно сгнил, поди, потому как на болоте разве ж устоит что? Сырость, гниль, да и вообще… – продолжал лепетать тот.

– Ерофеич, – повторил я. – Кончай придуриваться. Я же вижу, что ты знаешь. Выкладывай.

Староста осёкся. Посмотрел на меня, потом в кружку, потёр бороду – привычный жест, означавший, что врать дальше ему уже совестно, а правду говорить – страшно.

– Барин, – сказал он жалобно, – да разве ж я придуриваюсь? Просто… Ну… Нечистое это место, барин. Совсем нечистое. Разве ж надо оно вам? Мало вам мертвяков, мельницы, заводика этого окаянного? Что ж вас всё тянет-то к нечисти всякой, а?

– Ерофеич, – сказал я в третий раз, и тон у меня сменился. – Хватит.

Тот сник. Вздохнул тяжело, по-стариковски, будто из него разом выпустили воздух. Лицо у него стало другим – не суетливым, не хитрым, а угрюмым, замкнутым. Таким я его ещё не видел.

– В Комариной плеши, – проговорил он негромко, глядя в стол, – дом тот стоит. На Ведьмином острове. Посередь болота. Ну, или стоял.

– Что ещё за Ведьмин остров?

– Кусок суши, барин, – пояснил, будто я не знал значения слова «остров», Ерофеич. – Посреди топи, большой. С деревьями, словно лес густой. Его отовсюду видать, если с пригорка глянуть – тёмное пятно такое, над туманом торчит. А по краям – трясина гиблая. Засосёт и не выплюнет.

– А дом?

– А дом на острове. Стоит. Или стоял – повторил Ерофеич. – Давно уж не проверял никто… – Ерофеич помолчал и добавил тише: – Только ни к чему вам это всё, барин. Ей-богу, ни к чему. Не найдёте вы того, кто вас туда провести сможет. А не зная броду, сгинете. Там и днём-то не всякий пройдёт, а уж ночью не дай Бог сунуться…

Я вздохнул.

– Кончай причитать. Что за остров? Почему так называется?

Ерофеич поднял на меня глаза – и в них стояла такая тоска, будто я спросил его о чём-то, о чём он надеялся никогда больше не говорить.

– Почему так называется – о том не ведаю, барин, – сказал он глухо. – Хоть порите. Называли так при мне завсегда, а почему – я того знать не знаю. Ведьмин остров – и всё тут.

Я посмотрел на него. Врал? Не похоже. Юлил – да, но не врал. Знал больше, чем говорил, но вытягивать из него остальное сейчас не имело смысла. Упрётся – и хоть кол на голове теши.

– Иногда думаю, – сказал я задумчиво, – что и правда выпороть бы тебя не мешало, Ерофеич.

Старик угрюмо засопел и уставился в кружку.

– Хотите – хоть насмерть запорите, – буркнул он. – А только думаю я, барин, что делать вам на том болоте нечего. Добром оно не кончится. Не ходил туда никто из наших. Ни при деде вашем, ни после. И были на то, стало быть, причины.

– Ерофеич, – я встал. Чай в кружке ещё парил, хлеб лежал нетронутый, но мне уже было не до чая. – Давай-ка я сам буду решать, где мне есть чего делать, а где – нечего. Договорились?

Ерофеич смотрел в стол и молчал, и плечи у него были опущены, и борода свесилась, и весь он выглядел так, будто я его уже выпорол – заранее, одними словами.

Пробормотав под нос ругательства, я вышел. Только дверь хлопнула за спиной – и, пожалуй, несколько громче, чем я хотел.

На улице посветлело. Туман расползался, из-за крыш лезло бледное солнце, и где-то в очередной раз заорал петух – тоскливо и неуверенно.

Комариная плешь, значит… Что ж, весьма вдохновляющее название.

* * *

На пригорке, с которого открывался вид на Комариную плешь, я простоял, наверное, минут пять. Стоял и смотрел на открывающуюся мне картину.

Внизу лежало болото – плоское, бурое, необъятное. Кочки, поросшие жёсткой рыжей травой, торчали из жижи, как плешивые макушки утопленников. Между ними стояла вода – мутная, ржавая, покрытая маслянистой плёнкой, в которой не отражалось даже небо. Кое-где из жижи пёрли гнилые стволы – берёза ли, осина ли, сам чёрт не разберёт, Голые, чёрные, без единого листа, как обглоданные кости. А вонь стояла такая, что я невольно отвернулся и вдохнул носом назад, в сторону леса. Хвоя, которой тянуло из лесу, по сравнению с болотной вонью казалась французскими духами.

Плешь. Подходящее слово. Именно плешь – голая, мокрая, паршивая. Несколько вёрст этой дряни, до самого горизонта. А посреди и правда был остров.

Большой – с версту в поперечнике, не меньше. Деревья на нём стояли плотно, тёмные, густые, и кроны сливались в одну сплошную массу, будто кто-то воткнул в трясину огромный кусок леса. Лес выглядел мрачным даже отсюда. Издали казалось, что остров темнее, чем всё вокруг, – будто он вбирал в себя свет, а отдавать не собирался.

Ведьмин остров.

Я повернулся.

За спиной рядом с Буяном стоял Прошка. Пацан держал повод обеими руками и с опаской косился на жеребца, который, впрочем, вёл себя на удивление смирно. Видимо, запах болота отбивал у него кусательное настроение.

– Всё, – сказал я. – Бери коня и двигай домой. Не балуй и смотри, чтоб не укусил.

Прошка кивнул, шмыгнул носом и полез в седло. Лез неуклюже, но цепко – крепкий пацан, справный.

Точное положение Плеши мне указал этот самый Прошка. Ерофеич молчал, как камень, а Григорий, когда я его спросил, посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал только: «Не ходил бы ты туда, барин. Сгинешь». Что в переводе с григорьевского означало длинную речь о безрассудстве, опасности и бессмысленности затеи.

Но Прошка – Прошка был другого склада. Мальчишка, которого хлебом не корми, дай сунуть нос, куда не просят, за гривенник и дорогу показал, и язык за зубами держать пообещал, и даже проводить вызвался. Я, недолго думая, взял коня, посадил Прошку впереди седла и отправился в путь.

Вот только за сборами – порох проверить, оружие почистить, слегу вырубить, сам не заметил, как день перевалил за середину. А пока проехали «короткой дорогой через лес», которую показал Прошка, пока объехали овраг, в котором Прошка клялся и божился, что видел аж трёх мертвяков, пока добрались до места…

Словом, когда я стоял на пригорке и смотрел на болото, солнце висело уже низковато. Пожалуй, через пару-тройку часов и смеркаться начнёт. А в темноте по болоту – это уже не прогулка. Это похороны.

Но деваться было некуда. Я уже здесь, и отступаться нет резона. Призрак не стал бы указывать мне дорогу ради забавы. Там на острове явно было что-то для меня очень важное. Я этого не знал – чувствовал. И было у меня ощущение, будто после посещения острова жизнь моя разделится на «до» и «после».

Прошка между тем забрался-таки в седло, утвердился, подобрал поводья и посмотрел на меня сверху вниз с видом полководца, обозревающего поле битвы.

– Барин, а вы точно один пойдёте? – спросил он. – Может, я с вами? Я лёгкий, не провалюсь.

– Нет, Прошка. Домой езжай. И – запомни: где я, ты не знаешь. Ясно? Коня – на конюшню, напои и накорми. А будут доставать – скажешь, что все вопросы ко мне, как вернусь.

– Ясно, барин, – пацан кивнул и замялся. – А если не вернётесь?

– Вернусь.

– А если…

– Прошка!

– Понял, барин!

Он ткнул Буяна пятками – тот фыркнул, но пошёл, – и через минуту оба скрылись за деревьями. Стук копыт на лесной тропинке быстро стих, и я остался один.

С болота тянуло тухлой водой и гнилой травой. Грудь привычно перехватывал ремень штуцера. На спине – солдатский ранец, с которым ещё в кадетстве хаживал. В нём – Лепажи и терцероль, в промасленную бумагу завёрнутые. Чтоб не потерять и не замочить смертельно, ежели провалюсь. Там же лежала фляга с водой, немного еды, кремень, огниво и та самая фляжечка, что Настасья передала. На бедре – сабля, в руках – слега.

Со стороны плеши подул ветер – холодный, сырой, словно нездешний. Налетел порывом, качнул кочки, погнал по поверхности болота рябь. Небо, ещё полчаса назад бледно-голубое, затянуло серой мутью, и свет стал плоским, тусклым, будто кто-то прикрутил фитиль у лампы. Сразу стало казаться, что уже смеркается, хотя до настоящих сумерек было ещё далеко.

Нехорошее место. Нехорошее, мёртвое, пустое. Даже комаров не слышно, хотя, казалось бы, – Комариная плешь. Видать, и комары тут не задерживались.

Тоскливо стало – хоть волком вой.

Ладно. Хватит себя накручивать. Нечего стоять.

Я перехватил слегу поудобнее – правой рукой за середину, левой ближе к концу – и шагнул с пригорка вниз, к болоту.

Под сапогом чавкнуло.

Первые шагов двадцать дались легко. Земля под ногами была ещё почти твёрдая – мокрая, пружинящая, но меня держала. Слега втыкалась в грунт с коротким чмоканьем, сапоги проваливались по щиколотку, не глубже. Я шёл осторожно, прощупывая каждый шаг, и думал: ничего, дойду. Пара вёрст по кочкам – не бог весть какой марш-бросок.

На тридцатом шаге земля кончилась.

То есть не то чтобы совсем кончилась – она была, но где-то внизу, под слоем жижи, которая сомкнулась вокруг сапога с жадным хлюпаньем и держала крепко, как чья-то ладонь. Я дёрнул ногу – жижа не пускала. Дёрнул сильнее – чавкнуло, сапог вылез, и в лицо мне прилетели бурые брызги, от которых я зажмурился и выругался.

Ну, началось. Дальше – только по кочкам.

Они торчали повсюду – бурые, мохнатые, размером от табурета до небольшого стола. Между ними стояла вода – мутная, рыжая, и глубину определить на глаз было невозможно. Где по колено, а где – поди угадай. Слега в этом деле помогала: тыкаешь впереди, нащупываешь дно. Есть – можно ступать; нет дна – обходи. Или перепрыгивай. Медленно, муторно, но надёжно.

Я прыгнул на ближайшую кочку. Та спружинила, мох заскользил под подошвой, и я едва не полетел носом в воду – удержался за счёт слеги, воткнув её в жижу. Аж сердце ёкнуло. Ладно, спокойнее…

Следующая кочка – шаг. Ещё одна – прыжок. Ещё – шаг. Под сапогами хлюпало, чавкало, булькало. Штуцер на плече мешал, ранец бил по спине… В общем, не самое приятное занятие, вынужден доложить.

Минут через десять я приноровился и поймал неторопливый, осторожный, но ритм. Кочка – слега – прыжок. Кочка – слега – прыжок. Остров впереди не приближался – казалось, торчао на том же месте, сколько ни прыгай. Но я знал, что это обман – на ровной местности расстояние всегда кажется больше, чем есть. Главное – не останавливаться.

Провалился я в первый раз на исходе первой версты.

Кочка, на которую я прыгнул, оказалась не кочкой, а плавучим кустом мха, лежащим на воде, – с виду плотная, а под ногой расползлась, как гнилая тряпка. Я ухнул вниз, и ледяная бурая дрянь сомкнулась вокруг бёдер, сжала, потянула. Ноги не доставали до дна. Сапоги мгновенно набрались водой и потяжелели, будто к ним привязали по гире. Штуцер съехал с плеча, я поймал его в последний момент, перехватив за ремень, и швырнул на соседнюю кочку – только бы не утопить.

Спасла слега. Я кинул её поперёк двух кочек, навалился грудью, подтянулся – медленно, рывками, выдирая ноги из жижи, которая не хотела отпускать. Выполз. Перекатился набок, лёг на мох и с минуту просто дышал, глядя в серое небо. Рёбра заныли так, что перед глазами поплыло.

Отдышавшись, я встал, подобрал и проверил штуцер. Ствол чистый, замок сухой – нормально. Снова перекинул ремень через голову и пошёл дальше. На этот раз – ещё и тыкая слегой в каждую кочку, прежде чем на неё прыгнуть. Из-за этого передвигаться стал ещё медленнее, но лучше уж добраться до острова медленно, чем быстро утонуть в болоте.

Тишина стояла такая, что я слышал собственное дыхание и плеск воды от каждого шага. Ни птиц, ни лягушек, ни даже ветра – тот, что дул на пригорке, здесь, в низине, стих, и воздух висел неподвижный, сырой, тяжёлый. Только я и болото. И остров впереди, который по-прежнему не приближался, хотя ноги мои уже отмерили не меньше версты.

Мысли лезли в голову скверные. Что, если дальше тропа кончится? Что, если тот, кто жил на острове – если там вообще кто-то жил, – добирался другим путём? Лодкой, скажем. А я тут прыгаю по кочкам, как лягушка, с железом на горбу, и каждая вторая кочка норовит утопить…

Дядька Фома сказал бы: «Коли начал – лезь вперёд. Оглядываться будешь потом». Но Дядька Фома вообще был мужик простой в своих наставлениях. Жаль, что эта простота далеко не всегда спасала от последствий.

Второй раз я провалился спустя полчаса, когда остров перестал играть со мной в фокусы, и стремительно, рывком, приблизился, будто прыгнул.

В этот раз был хуже. Нога ушла в какую-то промоину между корнями, и меня дёрнуло вбок, скрутило – я рухнул на колени и съехал в воду по пояс. Жижа была холодная, вязкая, и от неё несло так, что желудок подпрыгнул к горлу. Бился я с трясиной, минут, наверное, десять и уже готов был попрощаться с жизнью. Однако же удалось нашарить слегой на дне что-то твёрдое, я упёрся и выдрал себя наружу – мокрый, грязный, весь в бурой каше.

Врагу не пожелаешь.

Остров приближался. Теперь я различал отдельные деревья – ольха, осина, ещё что-то тёмное, кривое, с голыми ветвями. Берег острова поднимался над водой невысоко – аршина на полтора, – но это был берег. Твёрдая земля. Я видел корни, торчащие из глинистого обрыва, видел траву, настоящую зелёную траву, а не болотный мох, – и от этого зрелища прибавилось сил.

Рукой подать. Сотня шагов, может – полторы. Кочки тут стояли чаще, и между ними было мельче – по щиколотку, по колено, не глубже. Я пошёл быстрее, уже не прыгая, а шагая, переставляя ноги через мшистые макушки, – и слегу втыкал реже, торопился, потому что небо на западе уже наливалось жёлтым, и тени от кочек вытянулись, и до темноты оставалось – час, может, полтора. А мне предстояло ещё назад возвращаться.

Пятьдесят шагов. Сорок. Тридцать… Деревья на острове стояли стеной, тёмные, плотные, и между стволами ничего не было видно – только чернота, густая, как дёготь. Я упёрся слегой в очередную кочку, шагнул…

И в этот момент меня будто что-то за ногу дёрнуло. Ругнувшись, я помянул чёртом невидимую корягу и попытался выдернуть ногу.

Не тут-то было.

И в этот момент меня пробило дрожью. Крупной, противной, от которой слабеют колени и пересыхает во рту.

Потому что это была не коряга.

У коряги нет цепких, костлявых пальцев, которые – я вдруг отчётливо, до тошноты ощутил – смыкаются вокруг лодыжки и тянут вниз.

А в следующий момент меня что было сил дёрнуло, я вскрикнул, и, не удержавшись, ушёл под воду.