Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Я кивнул. Церковь полагала мертвяцкий мор делом рук некромантов, и любой, кто с этой заразой умел управляться – хоть лечить, хоть насылать, – рисковал оказаться на костре. Логика у церковного суда простая: знает, как снять – значит, знает, как наслать. А раз знает – значит, виновен. Поди потом докажи разницу, когда тебя уже к столбу привязали.

Ещё недавно я смеялся с этих суеверий, искренне считая, что таким образом их преосвященства только власть в руки берут покрепче, но теперь… Теперь мне и самому с церковниками лучше бы не встречаться. Мой собственный новоявленный «дар», если это не блажь, конечно, вопросов бы вызвал не меньше, чем Настасьины отвары. Хотя нет. Больше. Много больше

– Ладно, – сказал я. – Не переживай, Ерофеич. Языком трепать не в моих интересах. Если уж вы всему свету не растрепали, то от меня точно на сторону не уйдёт. Давай теперь мне на другой вопрос ответь. Где бы нам серой разжиться? В промышленных, так сказать, масштабах?

– Серой? – Ерофеич внимательно оглядел меня. – Да вы, никак, барин, заводик заново запустить хотите?

Ты гляди! А старик-то ещё смышлёнее, чем казался! Не зря его старостой поставили, ох, не зря!

– Да, Ерофеич. Порох нам нужен позарез. Ружья я нашёл, кое-что Кузьма ещё сварганит, а пороха – хрен да маленько. Покупать его в Пскове никаких денег не хватит, дерут там в три шкуры, а до столицы поди доберись ещё. Свой нам нужен. Глупо будет заводик-то не использовать. Кузьма говорит, селитра есть, угля нажжём. А вот серу надо где-то брать. И желательно – поблизости.

Ерофеич почесал в затылке, потом погладил бороду… Мыслительный процесс у моего старосты обычно был весьма наглядным.

– Это, выходит, вам к Козодоеву ехать надоть, барин, – выдал он наконец.

– К кому?

– К Козодоеву. Михал Василичу. Сосед он наш, помещик из Язвищ. Вёрст пятнадцать, напрямки если, а по дороге все двадцать будет. Большой человек, хозяин крепкий. В деревне у него душ триста, поместье большое, лесопилка… Раньше, при дедушке вашем покойном, почитай все через него доставали – свинец, железо, соль, чуть что надо – к Козодоеву. Ну и серу тоже. По части достать чего – мастер великий.

– Угу, – настала моя очередь чесать в затылке. – Ну что ж. Как частокол обновим, да мужиков вооружу – поеду, стало быть, в гости. Пора бы с соседом познакомиться. А то даже невежливо как-то. Думаю, договоримся как-то.

– Тут, это… – Ерофеич замялся и уставился куда-то в сторону. – Загвоздочка имеется, барин. Поссорились они с дедушкой вашим. Крепко поссорились. Незадолго до того, как старый барин… ну… почил.

– Из-за чего? – я вскинул брови, глядя на Ерофеича.

– Да разве ж мне о том докладывали? – Ерофеич воздел руки к небу с видом оскорблённой невинности. – Я человек маленький, барин. В господские дела нос не сую, мне своих хватает. Может, бабы чего и брехали, только я бабьи сплетни пересказывать не обучен. Что они наплетут – тому и мертвяк бы не поверил…

– Ерофеич…

– Не ведаю, барин. Хоть режьте.

Я внимательно посмотрел на него. Физиономия кирпичом, глаза честные-пречестные, руки разведены в стороны – сама невинность. Врёт или не врёт – не разберёшь, а давить бесполезно, мой староста, когда упрётся, его с места разве что Григорий сдвинет, и то не факт. Либо действительно не знает, либо… Ладно. Козодоев никуда не денется. Разберёмся.

Хотя визит вежливости в ближайшее время надо бы запланировать.

– Ладно, проехали, – я махнул рукой. – Теперь вот что. Ты тут за старшего, смотри, чтоб народ от работы не отлынивал, а я в барский дом пойду, порядок наводить.

Лицо Ерофеича вытянулось так, будто я объявил, что ухожу в монастырь.

– Никак переезжать собрались, барин? – спросил он таким голосом, будто я ему самому из собственной избы выметаться повелел.

– Сначала порядок наведу. Потом переезжать буду. Не век же мне у тебя за занавеской жить, Ерофеич. Дом дедов стоит, заколоченный, а я тебя стесняю да в ведро по ночам бегаю.

– Да ничем вы не стесняете, барин! Да мы с Марфой… Да я… Да живите, сколько заблагорассудится!

– Всё, Ерофеич, – отрезал я. – Это не обсуждается. Если и правда помочь хочешь, лучше пришли на помощь кого. А нет – я и сам справлюсь.

Староста закрыл рот, пригорюнился и уставился в землю.

– Да не пойдёт никто, барин, – негромко проговорил он. – Боятся, – признал он уныло. – Все боятся. Нечистое место, барин, ей-ей нечистое, туда даже Гришка не…

– Ладно, Ерофеич, – махнул рукой я. – Никого не надо. Сам справлюсь. Всё, давай – следи за работами, если что, я на холме.

Ерофеич хотел ещё что-то сказать, но я уже пошёл прочь. За спиной слышалось горестное сопение, потом бормотание, в котором я разобрал «нечисто», «Господи помилуй» и «пропадёт ведь барин, как есть пропадёт».

У меня самого, после прошлого визита, страха не было. Был только интерес, который разгорался всё больше и больше. Непохоже было, чтоб призрак – вот ей-богу, никогда бы не подумал, что буду даже думать о них, как о чём-то правдивлм – был способен причинить мне вред. А вот ответы на многие мои вопросы у него, как мне кажется, имелись. И я очень хотел их получить.

Да и в самом деле, не всё ж в ведро по ночам бегать!

Я усмехнулся, прищурился на ласковом весеннем солнышке, и, насвистывая пошлый мотивчик, направился к дому.

Глава 10

Возни в доме оказалось – на целый день.

Первым делом я обошёл все комнаты, прикидывая, с чего начинать.

Жить-то в доме можно, но далеко не сразу. Сначала следовало сделать так, чтоб у меня была хотя бы одна комната, в которой не придётся на плесень глядеть да пыль десятилетней выдержки вдыхать. Остальное подождёт. И начинать следовало со спальни.

Спален на втором этаже было три, не считая заколоченной. Одна – угловая – явно предназначалась для гостей. Промёрзшая, с выбитым стеклом и сквозняком, гуляющим по углам. Да и из мебели там – узкая кровать да комод, а если уж я собрался улучшать жилищные условия, то делать это стоило кардинально, не довольствуясь полумерами. Вторая спальня была побольше, с широкой кроватью и секретером, но потолок в углу провис, и на полу темнело подозрительное сырое пятно. Не годится.

Третья спальня была дедова. Большая кровать с балдахином, комод, тяжёлое зеркало в раме, шкаф с книжками – ещё один, поменьше того, что в кабинете. Начитанный был дед, не у каждого дворянина в Петербурге такую библиотеку увидишь. Особенно – не для красоты собранную. С двух сторон от кровати стояло по тумбе с ящиками, будто созданных для того, чтобы ставить на них лампу.

Я заглядывал сюда ещё вчера, но мельком, сегодня же решил осмотреть повнимательнее. И очень быстро пришёл к выводу, что из всех трёх спален эта – самая ухоженная, если это слово вообще применимо к комнате, в которой десять лет никто не жил. Пыли меньше, мебель цела. Ставни заколочены, но стекло целое. Окончательно решило дело то, что в спальне была ещё одна дверь, ведущая прямиком в дедов кабинет, который мне приглянулся ещё в прошлый раз, и который я твёрдо вознамерился сделать своим.

Решено. Занимаю дедову спальню. А потом и за кабинет возьмусь.

Я скинул сюртук, повесил на крюк у двери, засучил рукава и принялся за работу.

Веник нашёлся в кладовке за кухней – старый, растрёпанный, но годный. Там же – ведро, совок, какие-то тряпки и ветошь. Колодец был во дворе. Вода мутноватая – пить её я не рискнул, но для уборки сойдёт. Потом надо будет мужиков кликнуть, почистить его – и питьевая будет.

Я отыскал бадью, натаскал в неё несколько вёдер воды, пока не взмок, и взялся за уборку. Надо же – утро раннее, а я уже мокрый, как мышь, ещё и грязный, как чёрт, в пылюке весь да в паутине. Барская работа, нечего сказать. Видели бы меня сейчас петербургские знакомые – померли бы со смеху. Александр Дубравин, гроза салонов, бич карточных столов и поглотитель дамских сердец, на четвереньках драит полы в заброшенном доме на краю мертвяцкой губернии. Анекдот, каких поискать еще нужно.

Денщиком бы обзавестись… Да слугами… И служаночками, да. Молоденькими и смешливыми. Угу. Работай, барин. Денщика ему. Был бы денщик – с мужиками бы забор строил. Там лишние руки важнее. А здесь и сам справлюсь. Опять же – не для кого-то, для себя стараюсь.

Потихоньку дело спорилось. Я мёл, скрёб, мыл, протирал. Содрал с кровати истлевшее покрывало – перины под ним оказались вполне пригодными для использования, только пропылёнными насквозь. И даже не сырыми. Вытащил во двор, выбил палкой – пыль стояла столбом, как после артиллерийского залпа. Вернул на место. Протёр комод, зеркало, подоконник. Ставни удалось открыть – петли заржавели, но поддались. В комнату хлынул дневной свет, и она сразу ожила, стала больше и приветливее.

Полы пришлось промывать трижды, потому что после первого раза вода в ведре сделалась чёрной. Пыль, мышиный помёт, какой-то сор, занесённый сквозняком через щели… Второй раз – уже чище. На третий раз под тряпкой проступил тёмный и тёплый благородный дуб с благородным рисунком. Хороший пол, богатый. Пожалуй, получше, чем у меня на петербургской квартире был.

Оставалось постельное бельё. Я побродил по дому и наткнулся на каморку за кухней – маленькую, с низким потолком и узким оконцем. Экономкина, должно быть. В каморке стоял большой, окованный железом сундук с тяжёлой крышкой. Незапертый, к счастью. Открыв, я покопался в нём, и к вящей своей радости нашёл то, что искал: стопки белья, аккуратно сложенного и переложенного пучками полыни от моли. Простыни, наволочки, пододеяльники – всё льняное, плотное, чуть пожелтевшее от времени, но чистое. Одеяла тоже были там, а на самом дне нашёлся даже полог для балдахина – кисейный, с вышивкой по краю. Покойная экономка была женщиной обстоятельной. Спасибо ей за это, ну и царствие небесное.

Перетаскав бельё в спальню, я застелил кровать, повесил полог, и, отступив на пару шагов, оглядел результат. А ведь неплохо, неплохо… В Петербурге в моей квартирке и кровать была попроще, и света поменьше… О закутке в Ерофеевской избе и говорить не стоит. Кровать, комод, зеркало. Чистый пол, свежее бельё, свет из окна. Жить можно. И вполне даже неплохо.

Немного передохнув, я взялся за кабинет.

Тут работы оказалось меньше – комната была закрыта плотнее, и пыли набилось не так много. Смел, протёр, промыл пол. Стол дубовый – массивный, красивый – протёр отдельно, с отдельным тщанием. Нравился он мне.

Письменные принадлежности привёл в порядок и оставил на столе, вставил в подсвечник новые свечи. Книжный шкаф трогать пока не стал, это отдельная история. А то полезу, начну книжки перебирать, да завязну дотемна, а работы ещё хватает. Медвежью шкуру тоже пришлось во дворе выбивать – умаялся её таскать туда-сюда, тяжеленную.

После не без удовольствия добрался до оружейного шкафа. Остаток арсенала никуда не делся, я окинул взглядом стоящие в гнёздах ружья, стёр пыль со всех поверхностей, до которых дотянулся, и снова запер шкаф, убрав ключ в карман.

Оставался камин. Я спустился во двор и нашёл за домом дровник. Бревенчатый, крепкий… Кажется, дед делал на совесть вообще всё, до чего дотягивался. Дровник исключением не стал. Дрова внутри, понятное дело, сопрели, но несколько чурок посуше отыскалось, и я натаскал их наверх. Растопка нашлась там же. Уложив дрова, я разложил растопку, чиркнул спичкой, подул…

Огонь занялся не сразу – дымоход тянул, но лениво, с непривычки, а когда всё же разгорелся, дым пошёл в комнату. Я чертыхнулся, открыл заслонку пошире, подождал – и через пару минут тяга наладилась, пламя загудело, и в камине уютно затрещало.

Я выпрямился, отряхнул колени и огляделся.

Теперь вокруг было что-то, напоминающее уют. Огонь в камине, медвежья шкура на полу, дубовый стол, за которым вёл дела дед… А теперь, по всей видимости, буду вести я. За окном – весеннее небо, верхушки деревьев, дымок из деревенских труб… Тихо. Тепло. Хорошо.

Я сел за стол, положил перед собой саблю – поперёк, по привычке, рукоятью к правой руке – и уставился в стену.

Итак. Что мы имеем в итоге?

В первую очередь, пожалуй, нужно ехать знакомиться с этим Козодоевым. Без пороха мы как без рук. Возможно, сначала стоило бы очистить заводик, чтоб уже чётко понимать, что есть, так сказать, на руках, но это было рискованно.

Это про мельницу Григорий говорил, что там пара мертвяков, а вот о заводике слава дурная, там их могло обосноваться куда больше. Даже с дедовым арсеналом и с поджигами, обещанными Кузьмой, можно не справиться. Потому как ружья – это хорошо, но в них и заряжать что-то надобно. А пороха – кот наплакал. Так что нужно ехать к дорогому соседу, договариваться о сере и изыскать возможность достать порох на первое время.

В позиции просителя быть мне не хотелось, но что уж тут поделаешь? Придётся как-то крутиться. Представлюсь, налажу отношения – а там посмотрим. Что до дедовой ссоры – ну, не я же с ним ссорился. Может, и выгорит. Может, и нет. Но попробовать стоит.

Это – одно. А вот другое…

Я тяжело вздохнул.

Люди. Всё упирается в людей. Пятнадцать работоспособных мужиков на всю деревню – и этими пятнадцатью надо и частокол ставить, и в лес ходить, и дозоры нести, и мельницу чинить, и заводик расчищать. А ведь скоро пахать, и поля сами себя не засеют. Как ни крути – не хватает. Катастрофически.

Где взять людей? Нанять – не на что. Попросить у соседей – с какой стати им своих мне отдавать? Переманить из других деревень… Я даже фыркнул. Что я им предложу? Мертвяков за забором? Можно, конечно, дождаться, пока новые народятся – но это лет пятнадцать, и то, если повезёт.

Я просидел так несколько минут, перебирая варианты, и ни один из них никуда не годился. Будто в стенку упёрся. И как эту стенку ни пинай – толку не выходит.

Ладно, потом. Не сейчас. Придумаем что-нибудь.

Чтоб отвлечься, я встал и пошёл к заколоченной двери.

Она маячила в конце коридора – единственная загадка второго этажа, которую я пока отложил на потом. Доски крест-накрест, гвозди по самую шляпку… Кто заколотил, зачем – неизвестно. Вчера я подёргал дверь и оставил, не до того было. Сегодня же руки чесались. В буквальном смысле: после двух часов уборки хотелось заняться чем-нибудь другим, и заколоченная дверь подвернулась как нельзя кстати.

Отправившись в сарай, я нашёл тяжёлый ржавый, но крепкий ломик со сплющенным концом. Вооружившись им, я вернулся в дом, поднялся, примерился, поддел первую доску…

Уф.

Гвозди сидели мертво. Вбивали их от души – длинные, кованые, по самую шляпку, так что дерево вокруг потрескалось. Я навалился, доска затрещала, гвоздь пополз из дерева с протяжным скрежетом. Вытащил. Второй. Третий. Доска отошла, я отбросил её в сторону. Вторая доска далась легче. Третья…

На третьей всё и случилось.

Доска оказалась трухлявой внутри – снаружи целая, а нутро сгнило. Когда я навалился на ломик, она не отошла – и лопнула. Резко, со звонким треском, и длинная острая щепка, отлетев, полоснула мне по левой руке. По тыльной стороне ладони, от запястья к пальцам, наискось.

Почувствовав боль, я посмотрел на руку и выругался.

Не знаю, как, но рассечь руку мне удалось глубоко. Кожа разошлась, открывая под собой яркое, алое, противно и влажно блестящее живое мясо. И кровь. Много крови, хлынувшей сразу, обильно, заливая пальцы, капая на пол. Горячая. Странно, как остро чувствуешь, что кровь горячая, когда она течёт по собственной руке.

Я зашипел сквозь зубы, зажал рану правой рукой и отступил от двери. Кровь проступала между пальцами, капала на половицы. Тёмные капли на светлом дереве выделялись особенно отчётливо. Чёрт. Много. Сильно больше, чем хотелось бы… Эдак, если не перетяну, и истечь могу, кто б подумал…

Вот глупая смерть будет. Придёт обеспокоенный Ерофеич с мужиками вечером, а барин обескровленный на полу валяется. Вот будет потеха… Ерофеич надуется важно, снова изречёт своё вечное «Нечисто!», а потом возьмёт с мужиками и сожжёт дом на хрен…

Тьфу! Какой только бред в голову лезет!

Я огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было перетянуть руку. Выругался, достал из кармана носовой платок, обмотал руку, затянул узел зубами… Платок мгновенно набух красным, но течь вроде стало меньше. Или показалось.

Нет, точно показалось. Останавливаться кровь даже не думала. Я привалился к стене и вдруг понял, что мне стало нехорошо. Рана получилась явно глубокая, и, если не предпринять меры, картины, что вставали недавно в моём воображении, могут оказаться вполне реалистичными. Хорош вояка – порезался об доску. Мертвяки не сожрали, волк не загрыз, а доска… Доска справилась.

Я уже готов был вскочить и бежать в деревню за помощью – как бы смешно это ни звучало, когда за спиной вдруг послышался голос.

– Помочь, барин?

Голос был тихим, женским и спокойным. Таким обычно спрашивают налить ли чаю, или вернётся ли барин к ужину. Вот только на меня этот голос произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Потому как меньше всего я ожидал услышать кого бы то ни было в заброшенном доме на холме, куда, по словам Ерофеича, не суётся ни одна живая душа.

Я обернулся.

У перил, сложив руки на груди и с интересом глядя на меня, стояла стройная фигурка в цветастом платье.

Настасья. Травница.

Что ж. На ловца и зверь бежит.

Глава 11

Вблизи девушка, безусловно, производила впечатление. Даже на меня. Высокая, статная, в цветастом платье с узкой талией, перехваченной плетёным пояском. На локте висела накрытая полотенцем корзинка. Тёмные густые волосы были распущены и струились по плечам. Глаза – большие, карие, с прищуром, и в прищуре этом читалось ровно то, что я меньше всего хотел увидеть: насмешка.

Вот же угораздило…

– Помочь, барин? – повторила она, кивнув на мою руку.

– Ты тут откуда взялась? – спросил я, и прозвучало это, признаться, не так строго, как хотелось бы. Трудно изображать грозного барина, когда сидишь на полу, привалившись к стенке, и зажимаешь руку, с которой капает кровь.

– Через дверь вошла, – Настасья пожала плечами. – Вы её не заперли, вашбродь. Она отлепилась от перил, подошла ближе, присела передо мной на корточки и без спроса взяла за руку. – Ну-ка, дайте гляну.

– Я сам…

Но она уже размотала мой пропитавшийся кровью платок и осмотрела рану. Цепко, быстро, по-деловому – так осматривают люди, которые привыкли иметь дело с чужой кровью и давно перестали от неё бледнеть.

– Глубоко рассекли, – заключила она. – Плохая рана. Ещё и жилу задели… Ничего, сейчас исправим…

И, прежде чем я успел возразить, девушка положила ладонь на рану.

Ладонь у неё оказалась сухая, тёплая и маленькая – моя рука по сравнению с ней казалась медвежьей лапой. Настасья прикрыла глаза и что-то зашептала – тихо, одними губами, так что слов я не разобрал, только ритм. Мерный, плавный, как считалка. Заговор читала?

А потом рана вдруг налилась теплом. Густым, тягучим, будто по руке разлили нагретый мёд. Тепло просочилось под кожу, в мышцы, глубже – и боль стала утихать. Не сразу, а как-то постепенно, по убывающей, словно кто-то медленно закручивал кран, из которого она текла. Я смотрел на свою руку, и мне казалось, что я видел… Нет, не казалось. Я видел, как края раны начали стягиваться. Медленно, но отчётливо – розовая кожа срасталась, закрывая рассечённое мясо, затягивая порез.

Настасья убрала ладонь, и я, не веря собственным глазам, уставился на свою руку.

Вот это номер!

На месте глубокого пореза остался лишь след – тонкий, бледно-розовый. Рубец, которому на вид было не меньше недели. Через несколько дней, пожалуй, и его видно не будет.

Я поднял голову и посмотрел на девушку. Та сидела передо мной на корточках, спокойная, чуть раскрасневшаяся – то ли от усилия, то ли от близости, – и смотрела мне в глаза. Как тогда, у колодца. Только теперь – ближе. Гораздо ближе.

– Не боишься вот так, напоказ, свой дар демонстрировать? – спросил я.

Настасья усмехнулась. Усмешка у неё была хорошая – не злая, не заискивающая, а такая… Уверенная. Усмешка человека, который знает себе цену.

– А чего ж мне бояться, барин?

– Ну, мало ли. Вдруг я церковникам доложу. Или просто проболтаюсь где не надо.

Она качнула головой, и усмешка стала ещё шире.

– Не доложите. И не проболтаетесь.

– Это почему же?

– А потому, что мне про вас тоже есть о чём проболтаться.

Она смотрела мне в лицо, всё так же не отводя глаз, и в глазах её плясали искры. Расстояние между нами было – полшага. Я чувствовал её дыхание на своём лице. Тёплое, с лёгким запахом трав. Что-то свежее, живое – не то что здешняя пыль и мышиный дух.

И тут я – совершенно некстати – осознал, насколько близко мы оказались друг к другу. Она сидела на корточках, чуть подавшись вперёд, и в вырезе цветастого платья, если опустить глаза, можно было рассмотреть… Ну, скажем так, всё, что Господь не поскупился отпустить этой девице, а одарил он её щедро. И посмотреть там, прямо скажем, было на что.

Кровь, только что обильно покидавшая мою руку, стремительно перераспределилась куда-то в другие части организма. Я почувствовал, как уши начинают гореть, и торопливо отвёл взгляд, поднявшись на ноги. Может быть, чуть резче, чем следовало.

Настасья мою неловкость, разумеется, заметила – от неё, похоже, вообще мало что ускользало. Встала следом, легко, одним движением, и рассмеялась. Негромко, без издёвки – но так, что уши у меня запылали ещё жарче.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, чувствуя себя полным идиотом.

Девушка перестала смеяться, но глаза продолжали улыбаться. Она чуть наклонила голову – так смотрят на ребёнка, который задал вопрос, ответ на который очевиден всем, кроме него самого.

– Да вы и сами знаете, барин, – сказала она. – Я за вами несколько дней наблюдала. Думала тогда, у колодца, – показалось. Но нет, не показалось.

Она помолчала.

– Дар в вас тлеет, барин. И искры от него разлетаются во все стороны. Вот только искры те – чёрные.

Я зябко повёл плечами, осознав сказанное – и причина явно была не в прохладе апрельского вечера.

– И если искры эти в вас кто не надо рассмотрит, – продолжила Настасья, и голос её стал серьёзным, без тени улыбки, – худо вам придётся. Сами знаете, как оно в наших землях с такими делами.

Знаю. Ещё как знаю. Костёр на площади, крестный ход, толпа с факелами… Очищение огнём. Церковь не разбирается, кто ведун, кто некромант, кому просто не повезло – горят все одинаково.

Я выдохнул и взял себя в руки – в прямом смысле: сжал кулаки, разжал. Хватит в стенку пялиться. Разговор серьёзный, и вести его надо нормально, а не в коридоре, стоя друг напротив друга.

– Пойдём, – сказал я. – Поговорим по-человечески.

Настасья пожала плечами.

– Пойдёмте, барин. Отчего ж не пойти.

В кабинете было тепло – камин разгорелся, за решёткой мерно гудел огонь, отбрасывая рыжие блики на стены и потолок. Я нашёл второй стул – тяжёлый, дубовый, с резной спинкой – и придвинул к столу.

Настасья вошла и с интересом огляделась. Взгляд скользнул по медвежьей шкуре, по книжному шкафу, по оружейному, задержался на сабле, лежавшей поперёк стола. Потом она спокойно села и поставила корзинку на стол.

– А это что? – спросил я, кивнув на корзинку.

– Обед, барин, – Настасья сдёрнула полотенце. – Хотя уже, пожалуй, ужин, если по времени судить. Я как увидела, что вы из дому несколько часов не показываетесь, так и подумала – оголодали, небось. Решила занести. Заодно и познакомиться – а то, слышала, вы обо мне у людей расспрашиваете.

Я хмыкнул. Ну, хороша. Слышала она, видите ли. В деревне из тридцати дворов, где каждый чих эхом гуляет. Удивительно было бы, если б не слышала.

Настасья тем временем расстелила полотенце на столе вместо скатерти – аккуратно, привычным движением, – и принялась выкладывать из корзины снедь.

Первым на свет появился хлеб – круглый, ржаной, с хрустящей тёмной коркой. Настасья разломила его руками, и по кабинету поплыл запах, от которого у меня мгновенно свело желудок. Я ведь, как позавтракал, маковой росинки во рту не держал, а времени прошло ой, как немало!

Потом рядом с хлебом появилось нарезанное крупными ломтями мясо. Холодное, понятное дело, но выглядевшее до того аппетитно, что я аж слюну сглотнул. Следующим Настасья выставила горшочек, накрытый тряпицей. Я принюхался, и в нос ударило грибами и луком. Кусок сыра – бледный, домашний, с плотной коркой. И, наконец, плетёная бутыль с чем-то золотистым.

– А вот это что? – я кивнул на бутыль.

– Вино, – Настасья улыбнулась. – Из одуванчиков. Сама делала. Вы ж не против, барин? Для аппетита.

– Для аппетита – не против, – хмыкнул я. – Надо же – из одуванчиков!

– Не хуже вашего столичного, – она сказала это без вызова, просто как факт. – Попробуете – увидите.

Я хмыкнул, поднялся и пошёл на кухню. Бокалов, понятно, не нашёл – зато отыскал в буфете два стакана, пыльных, но целых. Сполоснул, протёр тряпкой. Сойдёт.

Вернувшись в кабинет, я поставил стаканы на стол.

– Ну что ж, – сказал я. – Раз пришла знакомиться, составляй мне компанию за обедом. Заодно и про себя расскажешь.

Настасья разлила вино – тягучее, золотистое, с запахом, от которого в кабинете стало пахнуть летом. Одуванчики, надо же. Я пригубил, ожидая – ну, сладкую водичку, чего ещё ждать от деревенского самодела…

И ошибся. Вино было хорошее. По-настоящему хорошее – лёгкое, чуть терпкое, с медовым привкусом и долгим тёплым послевкусием. Не Бордо, понятное дело, но после Ерофеичевого самогона, выжигающего горло до состояния печной трубы, – просто божественный нектар.

– Недурно, – признал я. – Совсем недурно.

– Говорила же, – Настасья отломила кусок хлеба, положила сверху мяса. – Ешьте, барин. Проголодались же, наверное.

Я не стал упираться. Есть хотелось зверски – после пяти часов работы организм требовал еды с настойчивостью кредитора. Мясо оказалось тушёным с какими-то травами, нежным и пряным. Сыр – простой, крестьянский, но крепкий, острый и ядрёный, к хлебу и вину – самое то. М-да. Марфа, конечно, тоже готовила – моё почтение, но после щей да каш, успевших уже приесться, Настасьина стряпня показалась мне праздником.

Настасья ела немного – отломила хлеба, пожевала сыра, отпила немноговина. Всё больше смотрела на меня. Я старался не обращать внимания, но взгляд её чувствовал – спокойный, изучающий, без суеты. Так зверолов смотрит на зверя, которого выслеживает, боясь спугнуть.

Сравнение, надо сказать, мне не понравилось. Но от истины было недалеко.

– Ну, – сказал я, отодвинув опустевшую плошку и отпив вина. – Рассказывай. Кто ты, откуда, как давно тут живёшь. И, главное, откуда умеешь делать то, что делаешь.

Настасья помолчала, покрутила в тонких пальцах стакан.

– Мамка у меня травницей была, – заговорила она. – Из-под Великих Лук, оттуда мы и пришли. Тогда мне лет пять было, может, шесть. Мамка с отцом разошлась, а может, он помер – не помню толком, а она особо и не рассказывала. После этого коровий мор пошёл, и обвинили в нём, конечно же, мою матушку. Пришлось уходить. Пришли сюда, потому что деревня маленькая, глухая, и никому до нас дела нет. Дедушка ваш, старый барин, нас принял – дал избу на отшибе, разрешил жить. Мамка лечила деревенских, а я при ней росла да училась.

– А сейчас мать где?

– Померла четыре года назад. Я осталась одна. – Настасья сказала это ровно, без надрыва, как говорят о чём-то, что давно пережито и уложено внутри на своё место. – Ну, деревня меня знает, я деревню знаю. Лечу, кого могу. Скотину, баб, ребятишек. Принимаю роды, зубы заговариваю, кости правлю…

– И мертвяцкую порчу выводишь… – задумчиво протянул я.

Девушка зыркнула на меня быстрым взглядом, но отпираться не стала.

– Это от матушки. Она умела и меня научила. И книги оставила кое-какие… Не те, что в церкви одобрили бы, – Настасья усмехнулась. – Отвары, припарки, наговоры. Мертвяцкий яд – он ведь не яд в обычном смысле. Он… как бы объяснить… Он живое в мёртвое превращает. Медленно, изнутри. А я – обратный ход даю. Тяну живое назад, не даю ему угаснуть. Пока яд не выгорит.

– И у тебя получается, – кивнул я.

– Не всегда получается, барин, – спокойно качнула головой девушка. – Если поздно привели, если яд глубоко ушёл – бывает, что и я бессильна. Двоих вот уже потеряла. Одного привели на третий день только, а надо было в первые часы. Второго – мальчишку… – Она замолчала и отпила вина. – Сильно его потрепали, порчи слишком много оказалось. Жалко…

Девушка вздохнула. Мы помолчали. Огонь уютно потрескивал в камине, за окном темнело.

– Ладно, – сказал я. – Про тебя понял. Теперь про меня. Дар, говоришь. Чёрные искры разлетаются… Если я всё правильно понимаю, церковники называют это некромантией.

Слово повисло в воздухе, как дым. Тяжёлое слово. Опасное.

Настасья медленно кивнула.

– Дак и что мне с ним делать? – спросил я прямо. – Можно как-то избавиться от гадости этой?

– Избавиться – уже нет, – Настасья покачала головой. – Это не болезнь, барин, чтоб вылечить. Оно в крови. Проснулось – и назад не уснёт. Избавиться, внутрь затолкать уже не получится. Так что вам остаётся только развивать дар.

– Развивать, – повторил я. – Некромантию. Чтобы на костёр побыстрее взойти?

– Ну, если кто-нибудь прознает, на костёр вы и так взойдёте, – Настасья посмотрела мне в глаза. – С развитым даром или без. Разницы никакой – горят-то все одинаково. Так не лучше ли хотя бы с пользой? Как считаете, барин, деревне станет лучше, если в ней появится тот, кто мертвяков отвадить сможет? Не саблей зарубить, не из ружья застрелить, а сделать так, чтоб они её десятой дорогой обходили…

Я задумался. А ведь права девка! Вот только боюсь до того, чтоб «отвадить» мне ещё ой, как далеко…

Последнее я, видимо, сказал вслух, потому как Настасья пожала плечами и проговорила:

– Любой дар развивать надобно.

– И как его развивать? – спросил я.

– О том я не знаю, – Настасья развела руками. – Мой дар – другой. Лекарский. Но я по себе скажу: чем больше даром пользуюсь, тем он сильнее становится. Поначалу могла только ушибы заживлять да простуду снимать, а теперь вон – мертвяцкий яд тяну. Думаю, и у вас так. Пользуйтесь, пробуйте. Ну и… Матушка мне книги кое-какие оставила. У вас тоже, – она кивнула на книжный шкаф, – библиотека имеется. Может, и там чего найдётся. Дед ваш, говорят, человек был дюже учёный.

Я посмотрел на шкаф. За пыльными стёклами темнели корешки. Я всё собирался туда заглянуть и всё откладывал. Может, и правда – пора. Правда, сильно сомневаюсь, что тут найдётся что-то, способное помочь мне в развитии дара.

– Ладно, – сказал я. – Подумаю.

Рациональное зерно в её словах было, и немалое. Дар и правда никуда не денется. И отмахиваться от него, пожалуй, что и неправильно. Ведь если научиться им владеть, если вправду можно отваживать мертвяков, подчинять их, остановить нападения… Это меняет очень многое, если не вообще всё.