Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Зов исчез.

На меня навалилась тишина. Полная, абсолютная. Камень лежал на груди, тёплый, тяжёлый – и молчал.

Чертовщина какая-то…

И в этот момент сверху раздался рёв.

Низкий, утробный, – и следом послышался удар. Тяжёлый, глухой, от которого пол подпрыгнул. Доски наверху затрещали, с потолка обвалился пласт глины, и я едва успел прикрыть голову. Новый удар – ещё сильнее предыдущего. Будто что-то ломилось в дом, и ломилось с такой силой, что стены ходили ходуном. Третий – и наверху с грохотом обрушилось что-то деревянное, а с потолка посыпалась труха.

Не знаю, что там происходило наверху, но ясно было одно – если это нечто продолжит своё занятие, то изба сложится, а меня попросту завалит в погребе.

– Этого ещё не хватало, – пробормотал я, перехватил поудобнее штуцер и полез наверх.

Глава 25

Наверху стемнело. Закат догорел, пока я возился в подвале, и через дыры в крыше проглядывало тёмно-синее небо с первыми звёздами.

За стеной что-то ходило. Тяжело, грузно – пол вздрагивал от каждого шага, и горшки на полке позвякивали. Не утопец. Утопцы шаркают, волочат ноги. Это ступало уверенно, и шаги были редкие – шаг, пауза, шаг. Тварь не торопилась, словно знала, что деваться мне некуда.

Вжав приклад штуцера в плечо, я медленно двинулся к дверному проёму… и едва успел отскочить в сторону.

Дверь вынесло внутрь – целиком, с косяком, с кусками стены. Грохнуло так, что уцелевшая ставня отлетела и покатилась по полу. Следом в проём ударило, стена прогнулась, из пазов полезла пакля, и сверху посыпалась глина.

В проёме показалось нечто, рядом с которым мельник Авдей показался бы дворовой собачонкой.

Ростом сажени полторы, не меньше. Существо пригибалось, упираясь в притолоку и всё равно не помещалось. Башка неведомой твари была покрыта костяным гребнем – жёлтым, бугристым, ото лба до затылка, и толщиной в кулак. Под гребнем виднелись маленькие глубоко утопленные глаза. Не бельма – багровые, тлеющие, как угли, которые забыли затушить. Ручищи были толщиной с моё бедро, и на концах – когти, чёрные, загнутые, длиной с добрую ладонь. Мускулатура вздута, перекручена, будто тело росло быстрее, чем кожа, и та лопнула в нескольких местах, обнажив бурое мясо.

«Мрецы, что питаются от плоти живой обильно, силу набирают невиданную и вида становятся страшенного» – пронеслось в голове. Вот, стало быть, кто хрустел костями на поляне. Жрал всё, что забредало на остров, и жрал давно – годами, наверное. Олени, лисы, случайные бедолаги, которых занесло в болото. И отожрался… До вот такого вот. Да что ж это такое-то, а? Мельник мне казался большим, но этот…

Тварь увидела меня, разинула пасть и заревела. Рванулась с места – два коротких шага на мощных ногах – и с разгона впечаталось в проём.

Брёвна лопнули, стена выгнулась, тварь протиснулась в проём по плечи и застряла, молотя когтями, круша дерево и ворочаясь. Но стены держали.

Пока держали.

Я навёл штуцер на чудовище, тщательно прицелился и выстрелил. С пяти шагов, в лоб, под гребень. Я хорошо заучил: чтобы убить мертвяка, бить надо в голову. Однако этот решил преподнести мне сюрприз.

Пуля ударила в кость – и отлетела. Я видел отметину: белое на жёлтом, вмятина, и всё. Свинец расплющился, как об стенку. И это штуцерная-то пуля, которая кабану башку простреливает…

Ну ни хрена ж себе!

Тварь дёрнула башкой, заревела громче и ударила снова. Проём расширился на два бревна. Ещё удар – и вылетело ещё одно бревно. М-да. Надолго он так не задержится.

Вешая разряженный, ставший бесполезным штуцер на плечо, я случайно коснулся ладонью камня – и тот полыхнул. Зелёный свет ударил сквозь ткань, и тварь в проёме взбесилась – заревела так, что я оглох на секунду, и ломанулась вперёд, выворачивая брёвна, как спички.

Камень её бесил. Или манил. Не знаю уж точно, как на самом деле. А ещё я при этом ощутил мертвяка. Ясно, целиком, как будто головастика на ладони рассматривал. Дохлый мозг – тупой, злобный, огромный – но доступный. Без усилия, без крови из носа, без ломоты в висках. Убрал руку от камня – ощущение расплылось, пропало. Положил обратно – снова чётко. Ага. Вот, стало быть, зачем ты мне нужен…

Я потянулся к твари даром, не убирая руки с камня, и скомандовал ей убираться. Вот только не тут-то было. Яростно взревев, чудовище снова рванулось вперёд.

Изба скрипела, стонала, ходила ходуном. Стропила над головой прогнулись. Продольная балка – толстая, просевшая, державшая остатки крыши, что упиралась одним концом в стену, другим в печь, согнулась, опасно затрещав. Я огляделся по сторонам, увидел окно в дальнем конце сруба и понял, что нужно делать.

Просто потому, что больше ничего не оставалось.

Тварь снова взревела и ломанулась ко мне. Стена лопнула, проём разверзся, и эта туша ввалилась в горницу, сметая лавку, опрокидывая стол. Пол прогнулся, потолок треснул, вся изба заходила ходуном, а я подскочил к балке, упёрся плечом и ударил снизу – всем телом, как бьют в заклиненную дверь. Балка хрустнула, сдвинулась, отошла от стены…

И я побежал. Через горницу, к дальнему окну. Три шага, прыжок – плечом вперёд, прикрыв голову. Рама вылетела вместе со мной, я пролетел через кусты и покатился по траве.

За спиной ухнуло. Треск, грохот – и крыша сложилась, погребая под собой всё, что было внутри. Я откатился от стены, поднялся, стряхивая с себя щепу и труху, и посмотрел назад, ощущая ликование. Живой! Опять живой. А огромная тварь внутри – нет. Погребло, придавило балками, раздавило крышей…

Из-под завала донёсся рёв. А чудовищный удар разметал доски, часть обрушившейся крыши съехала набок, и в образовавшейся щели показалась когтистая лапа, которая скребла по брёвнам, выворачивая их, как морковку из грядки.

Ух чёрт…

Из руин вылетело бревно – целиком, сажени в две, – пролетело через поляну и воткнулось в землю. Над обломками показался костяной гребень. Тварь выбиралась, и выбиралась быстро.

Когда-то давно, прививая мне правильное и достойное воспитание, дядька Фома говаривал, цитируя какую-то из многочисленных книжек, которые возил с собой: «Лучший бой – тот, который не состоялся». Мне кажется, сейчас был как раз такой случай. И даже суровый мой дядька, прошедший не одну кампанию, будь на моём месте, не придумал бы ничего лучше, чем…

Бежать!

Я развернулся и опрометью бросился прочь – через поляну, через одичавший сад, через сломанный забор, к тропинке, к лесу. За спиной ревело и трещало, и от этого бежалось удивительно быстро.

Только бы добежать до болота, только бы успеть…

Лес промелькнул полосой тёмных стволов – я нёсся по тропинке, не разбирая дороги, хлеща себя по лицу ветками и перепрыгивая корни. За спиной трещало, ломалось, и земля вздрагивала от тяжёлых шагов. Тварь не отставала. Деревья, через которые я продирался с трудом, она проламывала, не замечая.

Берег. Болото. Слега лежала там, где я её бросил, – на траве, у самой воды. Подхватил на бегу, перепрыгнул на ближайшую кочку, оттолкнулся, прыгнул на следующую. Кочка – слега – прыжок. Тот самый ритм, который я ненавидел час назад, – теперь он мог спасти мне жизнь.

Отдалившись от берега шагов на двадцать, я обернулся.

Тварь стояла на краю, у самой кромки воды. Громадная, чёрная на фоне тёмного леса, – только гребень поблёскивал в звёздном свете. Стояла и смотрела прямо на меня. Багровые глаза горели, когти скребли по корням, но в воду она лезть не спешила. Перетаптывалась, рыла землю передней лапой, как бык перед атакой, но не шла. Болото ей не нравилось. Мертвяки воду не любят – это я давно заметил. Утопцы, которых я сегодня встретил впервые в жизни, были, видать, исключением из правила.

– Ну чего стоишь? – крикнул я, перепрыгивая на следующую кочку. Тварь дёрнулась на голос, качнулась вперёд – и отступила. – Иди сюда! Чего боишься?

Тварь издала рёв. Долгий, злобный, от которого по воде пошла рябь. Но не сделала ни шагу.

Ещё прыжок, ещё кочка. В голове моей созрел план. Развернувшись, я полез за пазуху, нашарил цепь – и вытянул камень наружу. В темноте тот засветился, и тварь на берегу его заметила. Башка дёрнулась, глаза впились в зелёный огонёк, и по всему раздувшемуся телу прошла судорога.

– Ты ведь вот это хочешь, а? Ну так иди и возьми!

Тварь заревела – и бросилась в воду.

Ой.

Кажется, я немного недооценил прыть монстра. Тварь двигалась по болоту не как мертвяк – не шаркала, не вязла. Она прыгала. Огромными скачками, отталкиваясь от кочек задними лапами и приземляясь на передние, как чудовищная лягушка, – и кочки под ней расплющивались, а вода разлеталась фонтанами брызг. Расстояние между нами сокращалось так быстро, что у меня похолодело в животе.

Я развернулся и запрыгал прочь. Слега, кочка, прыжок, слега, кочка – без оглядки, без проверки, без осторожности. Перемахнул промоину, ещё одну, едва не соскользнув с мокрого мха. Позади слышался плеск, хруст, бульканье, и с каждой секундой они раздавались все ближе. Пока всё шло по плану.

Я точно знал, куда веду ужасную тварь. Трясина – та самая, в которой я чуть не отдал богу душу по дороге сюда. Я хорошо запомнил место – слева кочка, похожая на собачью голову, слева из воды торчит гнилая берёза. А между ними – ровная, гладкая поверхность, которая выглядит как мелководье, дна под ней нет. Я сам проверил, до сих пор портки мокрые.

Вот тварь уже в десяти саженях позади. В пяти… Я слышал, как она дышала – утробно, хрипло, с присвистом. Три сажени, две… Будь у меня были глаза на затылке, я бы уже видел оскаленную морду.

А вот и то самое место.

Коротко разбежавшись по махонькому островку, я оттолкнулся, вложив в прыжок все оставшиеся силы, и полетел. Через ровную гладь, над тёмной водой, в которой не было дна. Долетел, рухнул на кочку по ту сторону, вцепился в мох, проехал коленями по воде – но удержался. Удержался, чёрт побери!

Тварь прыгнула следом.

Прыгнула – и с размаху, всей своей чудовищной тушей, обрушилась прямо в центр трясины, подняв мириады брызг. Трясина приняла её с жадным чавканьем и держала, как держит капкан медведя, с каждой секундой засасывая всё глубже.

Вот только в последний момент, уже уходя под воду, тварь успела выбросить лапу – и сграбастала меня за ногу.

Чудовищные когти сомкнулись на моей щиколотке, тварь дёрнула – и я упал. Ударился грудью о кочку, пополз… Пальцы рвали мох, хватались за корни, скользили, но сделать я не мог ничего: монстр был слишком силён. Тварь уходила в трясину, но хотела забрать меня с собой.

И это у неё, разбери её черт, получалось!

Взвыв от ужаса, я выхватил саблю, извернулся и что было сил рубанул держащую меня лапу – по запястью, туда, где пальцы с ужасными когтями переходили в предплечье. Клинок вошёл в мёртвую плоть, хрустнул о кость, едва не застрял. Рванул, ударил снова – по тому же месту. И ещё раз. И ещё! Мох под локтями разъезжался, ноги тянуло вниз, трясина жадно чавкала, и от твари на поверхности остался один гребень: жёлтый, мокрый, медленно уходящий в чёрную жижу.

Понимая, что в следующий миг я сам соскользну в тёмную жижу, и тогда мне уже никто не поможет, я яростно вскрикнул, размахнулся и ударил саблей в четвёртый раз. Послышался хруст, рука переломилась в кости, и, оставив пальцы сомкнутыми у меня на сапоге, тварь с бульканьем скрылась под водой. Некоторое время вода колыхалась, словно под её гладью шло настоящее сражение, но вскоре всё затихло.

Булькнуло – крупно, утробно. И всё.

– Уф…

Пинком сбросив с ноги всё ещё цеплявшуюся за сапог лапу, я, обессилев, повалился на спину.

Я лежал на кочке на спине, разбросав руки. Мокрый, грязный, ободранный. Грудь ходила ходуном, в горле хрипело, рёбра опять болели так, будто по ним проехала телега. Сабля лежала рядом, в бурой дряни по самую рукоять… Но тем не менее, я победил. Победил ужасную тварь, ушёл с острова, унеся с собой его секреты, и прихватив кое-что ещё. Что-то, чьё назначение мне ещё предстоит разгадать.

Надо мной висело тёмное апрельское небо, и звёзды на нём горели ярко и близко, как будто кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть серебряных монет. Вокруг было тихо, только сверчки стрекотали где-то далеко да тихонько шевелилась в заводях вода.

Я лежал, смотрел на звёзды и думал, что давно не видел неба таким красивым. Да что там говорить – за всеми хлопотами и заботами я и вовсе забыл на него смотреть! А оно ведь – вот оно. Низкое, близкое, рукой подать…

Я счастливо засмеялся равнодушно глядящим на меня звёздам, нашарил саблю и сел на кочке.

Пора собираться. Путь впереди лежал неблизкий.

* * *

Когда впереди показались крыши Малого Днища, стояла глубокая ночь. Луна висела над лесом, бледная и равнодушная, и в её свете деревня выглядела так, словно её нарисовали серебром по чёрному. Частокол, крыши, дымок из труб…

Странное дело – ещё недавно я проклинал это место, а теперь при виде косых ворот и кривых изб что-то отпустило в груди, и стало легче дышать. Даже рёбра вроде поутихли.

Я шёл по дороге, подволакивая ногу, грязный, уставший, и думал о том, что ещё никогда и ни о чём мне не мечталось так яростно, как сейчас о доброй чарке свекольного первача. Отцовские письма, «Некроника» в кожаном переплёте, зелёный камень на серебряной цепи, висящий под сюртуком – всё потом.

А сейчас… Завалиться к Ерофеичу, под его встревоженное причитание выпросить у Марфы баньку, смыть с себя болотную грязь, а потом напиться. Вдрызг, так, чтоб не осталось сил дойти до дома. Упасть на худую перину за занавеской у Ерофеича и проспать до утра. Без утопцев, секретов, чудовищных тварей, прыгающих по болоту, как по суше… Небогатые, прямо скажем, запросы для дворянина и барина. Но после сегодняшнего дня хватило бы и этого.

Вот только моим мечтам сбыться было не суждено.

Шум я, утомлённый на редкость тяжёлым днём, услышал, только повернув к воротам. Голоса, много голосов. И звучали они незнакомо. Потом я разглядел в лунном свете несколько телег с впряжёнными лошадьми. На телегах сидели незнакомые бабы, закутанные в платки, и прижимали к себе детей. Дети плакали – не громко, а устало, измученно, как плачут от бессилия, а не от испуга. Старики горбились рядом, молча, с пустыми лицами. А у самых ворот, сбившись в кучу, стояли мужики – человек десять, с котомками, вооружённые – кто с топором, кто с рогатиной, кто ещё с чем. Мужики громко о чём-то спорили.

Вернее, спорили двое. Остальные стояли и слушали.

Я протиснулся через толпу и узнал в одном из спорщиков Ерофеича. Мой староста стоял по ту сторону ворот, в щели между створками, и загораживал проход собственным телом. Рядом маячили Григорий со штуцером и Егор с фузеей – молчаливые, невозмутимые, но с полными решимости лицами.

Напротив Ерофеича стоял мужик – невысокий, крепкий, круглолицый и светловолосый. Под охотничьей курткой и странной круглой шапкой виднелась подпоясанная кушаком вышитая рубаха, на плече висел… Лук. Самый настоящий, всамделишный охотничий лук! Я даже глаза протёр, но лук никуда не делся. Как никуда не делся и колчан со стрелами, и топорик на правом бедре, и большой охотничий нож – на левом. Лицо у неизвестного было обветренным и усталым.

– Да я тебе в пятый раз говорю – не велено никого пущать! – почти кричал Ерофеич – не понимаешь русским языком, что ли?

– Да у меня тут бабы и дети, башка ты соломенная! – охотник ткнул рукой за спину. – Куда нам деваться посреди ночи⁈

– Да куда хотите, туда и девайтесь! – Ерофеич побагровел, но стоял насмерть. – Не велено! Без барина никого не пущу!

– Так зови барина! – кажется, охотник начинал выходить из себя. – Мы сами с ним потолкуем!

– А нет его! Уехал!

– Куда уехал⁈

– А не твоего ума дело, куда барин ездит! А без барина пущать не велено!

Кажется, диалог угрожал зайти на очередной круг, и я решил вмешаться, пока здесь не началось смертоубийство.

– В чём дело, Ерофеич? – спросил я, выступив из темноты и подойдя к воротам. – Здесь я. Выкладывай, что тут у вас творится.

Ерофеич обернулся – и лицо у него поехало. Побелел, покраснел, покраснел, потом расплылся в такой широкой улыбке будто ему Марфа сама бутыль свекольной поднесла.

– Барин! – выдохнул он. – Ляксандр Ляксеич! Живой! Господи, живой!

– Живой, – буркнул я. – Не голоси. Что у вас тут за дела?

Охотник повернулся ко мне. Оглядел – быстро, цепко, внимательно. Если его и удивил мой внешний вид – барин, весь в грязи, с ног до головы перепачканный жидкой грязью да болотной тиной, – виду он не подал.

– Здравия желаю, – поздоровался он. – Вы здешний барин будете?

– Буду, – кивнул я. – Дубравин Александр Алексеевич. Вы кто такие? Чего надобно? – спросил я, быть может чуть строже, чем следовало бы.

– Беженцы мы, ваше благородие. Из Валуек. Прошлой ночью мертвяк полез – пожрал всех, и барина нашего тоже. Вот, – он кивнул на телеги, на баб, на детей, – все, кто остался. Шли весь день, ночлега ищем.

Я посмотрел на людей за его спиной. Баб десятка полтора, детей с дюжину да мужиков человек десять. Много. Почти как у меня в Малом Днище-то. Целая деревня, снявшаяся с места и бредущая по ночной дороге.

– Как же получилось, что мертвяк напал и пожрал всех, а вы целой деревней отбиться не смогли? Сколько вас тут?

– Тридцать человек, ваше благородие. Может, чуть поболе, – спокойно отвечал охотник. – Все, кто остались. А всего в Валуйках душ под сто пятьдесят было… Упокой, господи, души их грешные.

– Сто пятьдесят? И вы отбиться не сумели? – я не мог поверить своим ушам.

– Сложно отбиться полутора сотням от пяти, – мрачно проговорил мужик. – А то и семи…

– Сколько???

– Мертвяков-то? – переспросил он, хмыкнув. – Говорю же – голов пятьсот, ваше благородие. А то и поболе. Не считали, знаете ли. Некогда было.

Пятьсот⁈

Ерофеич, стоявший рядом, посмотрел на меня круглыми глазами. Я посмотрел на него.

– Беда, барин, – проговорил он тихо. – Не иначе – орда идёт.

Мне стало не по себе.

Не так давно меньше десятка мертвяков, пролезших сквозь дыру в заборе, для нас проблемой были. А тут – пятьсот. Орда. Явление, о котором старые вояки в салонах рассказывать любили, да только не все спешить им верили. Думали, привирают для красного словца. И – вот оно. Нате, Александр Алексееич. Кушайте, не обляпайтесь…

Валуйки, если я верно помнил карту, лежали верстах в тридцати к югу. Стало быть…

– С юга пришли мертвяки, – будто подслушав мои мысли, проговорил охотник. – Слыхали мы, там люди пропадали, хутора мертвяк вырезал… Да только значения не придавали. И вот, пожалуйте, дождались. Будто бы из самой чащобы они на север прут. Будто зовёт их кто-то…

Я вздохнул. На север, значит. То есть в нашу сторону.

Замечательно.

– Ерофеич, – повернулся я к старосте. – Открывай ворота. Всех впустить. Баб и детей – по избам разместить, накормить. Мужиков… Придумай, что-то тоже. Караулам – не спать, смотреть во все глаза. А ты… – я посмотрел на охотника. – Ты, стало быть, за старшего у своих?

– Вышло так, – пожал он плечами.

– Присмотри, чтоб твоих разместили, никого не обидели. А утром… Утром поговорим. Расскажешь, как дело было.

– Спасибо, барин, – серьёзно кивнул тот. – Спасибо. Век не забудем.

– Угу, – рассеянно кивнул я. «Век»… Прожить бы век-тот… Оно и раньше сомневался, что получится, а уж теперь…

Махнув рукой, я прошёл в ворота и направился к Ерофеичевой избе. Напиться сегодня уже точно не получится, но отмыться мне всё равно надо. И чарку пропустить, а то и не одну.

Потому как что-то мне подсказывало, что вскоре мне станет не до этого.