Текст книги "Ссыльный (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Илья Андреич с дальнего конца стола глядел на меня так, будто я сел не на стул, а на его любимую собаку.

При взгляде на бокал рот наполнился слюной – я только сейчас понял, какую жажду ощущаю, но, прежде чем начинать, следовало привести себя в порядок. Двадцать вёрст верхом, пыль, пот, пороховая копоть после утреннего мертвяка – за стол в таком виде садиться не принято.

Я уже открыл рот, чтобы попросить умыться, но не успел: рядом, как из-под земли, возник лакей. Немолодой, сухощавый, в чистой ливрее, держащий в руках медный таз, начищенный до такого блеска, что глядя в него, можно было бриться. По краю таза бежал чеканный орнамент. На руке у лакея висело белоснежное полотенце.

– Извольте, ваше благородие, – проговорил лакей, – умыться с дороги.

Ну что ж. Умоемся.

Я снял с плеча штуцер, отстегнул саблю – не спеша, привычными движениями, – и передал оружие другому слуге, подошедшему слева. Тот принял аккуратно, с видом человека, привыкшего обращаться с оружием, отнёс в сторону и поставил штуцер в оружейную пирамиду, стоявшую тут же, у стены дома.

Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.

Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер – и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все – кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер – капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом – среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.

Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.

Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул полотенце. Хорошо. После мертвяцкой дороги и конской пыли – почти блаженство. Поблагодарив лакея кивком, я занял своё место по левую руку от Козодоева.

Тут же подошёл другой лакей – помоложе, в такой же ливрее – и налил мне вина. Тёмно-красное, густое, с тем терпким запахом, от которого я за последние две недели успел отвыкнуть. Вино! Настоящее, не Ерофеичев свекольный первач, от которого глаза на лоб лезут. Я едва не расчувствовался.

Козодоев поднял свой бокал. За столом притихли.

– Ну что ж, господа, – произнёс он тем обстоятельным, округлым голосом, к которому, видно, все давно привыкли, – давайте-ка выпьем за неожиданное, но приятное пополнение за нашим столом. Не каждый день к нам соседи заглядывают, да ещё и такие…

Он не договорил – «какие» именно, оставил повисеть в воздухе. С дальнего конца стола робко подал голос Илья Андреич:

– Может быть, Михал Василич, дождёмся Варвару Михайловну?

Я машинально посмотрел на место справа от Козодоева – оно пустовало. Стало быть, ждём ещё кого-то? Козодоев усмехнулся и качнул головой.

– Не извольте беспокоиться, Илья Андреич. Когда Варвара Михайловна к нам соблаговолит вернуться, мы непременно повторим.

За столом засмеялись, а Илья Андреич покраснел и уткнулся в бокал. Козодоев повернулся ко мне, чуть приподнял бокал:

– Ну-с. За нашего гостя!

– За нашего гостя! – подхватили голоса.

Я поднял бокал, кивнул, выпил. Вино и впрямь было хорошим, а после недели Ерофеичева самогона – и вовсе как глоток воды в пустыне.

И всё же, ставя бокал на стол и оглядывая лица вокруг – улыбающиеся, любопытные, оценивающие, фальшивые, – я поймал себя на странной мысли.

В Малом Днище, за дощатым столом у Ерофеича, с мутной бутылью свекольного первача и Марфиными щами, я чувствовал себя сильно уютнее.

Глава 16

Козодоев откинулся на стуле, заложил пальцы за жилет и обвёл стол взглядом помещика, показывающего гостю своё хозяйство.

– Ну-с, Александр Алексеевич, позвольте представить вам наше общество. Народ простой, без столичных затей, но все люди достойные. – Он указал бокалом на дальний конец стола. – Вот, например, Лука Евсеич Бобров, из Дедовичей.

Пожилой мужик с обветренным, задубевшим лицом и руками, которыми впору подковы гнуть, кивнул мне, не выпуская вилки. Помещик, но из тех, что и сами за плугом ходят – по рукам видно.

– Хозяйство у Луки Евсеича крепкое, справное. Он и мужиков своих гоняет крепко, и сам не гнушается пример им подать, – продолжил Козодоев, подтверждая мою догадку. Что интересно, было видно, что такой подход сам Козодоев решительно осуждал, но впрямую Луке Евсеичу этого бы никогда не сказал. То ли боялся, то ли уважал, то ли зависел от него в чём-то. Запомним на всякий случай.

– Рядышком – Сергей Александрович Вершинин, из Бельского.

Худой мужчина средних лет, в пенсне и при трости, сидел с таким выражением на лице, будто ему плюнули в щи, и он об этом знал, но из приличия молчал. Привстал, качнул головой и сел обратно. Общительный, видать, малый.

– Сергей Александрович собак разводит. Начинал ещё его дед когда-то, для охоты, а Сергей Александрович приспособил их мертвяка чуять, а иногда и рвать. Его собачки во всём уезде спросом пользуются, очередь выстраивается. Так что если надумаете себе таких завести – знаете, к кому обращаться. Стоят, правда, недёшево, и не всякому по карману…

Кажется, Козодоев даже не пытался меня уколоть, а на самом деле испытывал глубокую грусть от цен, которые просил за своих питомцев Вершинин. А я подумал, что собаки, тренированные чуять мертвяков и будить людей, а не забиваться в ужасе под крыльцо, могут заменить если не караульных, то уж отца Никодима с его колоколом уж точно – если оный отец взаправду существует не только в бреднях Ерофеича. В общем, есть над чем задуматься. Вот только покупать не за что. Если уж Козодоеву собаки Вершинина не по карману, то мне и подавно. По крайней мере – сейчас.

Хозяин, меж тем, продолжал представлять гостей.

– Евграф Поликарпович Мошнин, ажно из Малого Храпья, – «ажно» Козодоев произнёс так, будто Малое Храпье располагалось где-нибудь за Уральским хребтом. Хотя… Если тут больше тридцати вёрст расстояние между поместьями, то с тем же успехом это самое Храпье могло находиться и за Уралом.

Евграф Поликарпович – рыхлый, румяный, с расстёгнутым жилетом, из-под которого выпирало пузо, – помахал мне рукой и тут же вернулся к пирогу с таким рвением, будто тот мог убежать.

– Евграф Поликарпович у нас по муке, значицца, специализируется. Высший сорт! Аж в сам Порхов поставляет. Какая сдоба из той муки получается – пальчики оближешь, – Козодоев невольно бросил взгляд на стол, и стало понятно, что хлеб на нём из той самой муки.

– Этот вот – Лихачёв Антон Иванович, из Волошова.

Лихачёв был из тех, кого замечаешь не сразу. Средних лет, средней наружности, бородка аккуратная, глаза чуть прищурены – но прищур не ленивый, а внимательный, цепкий. Из тех людей, что больше слушают, чем говорят, и запоминают всё. Я таких в Петербурге встречал. С ними стоило держать ухо востро. Особенно учитывая, что его «специализацию» Козодоев почему-то озвучивать не стал, сразу переключившись на следующего.

– Здоровяк наш – Дмитрий Александрович Сабуров, из Логвинова.

Здоровяк с усами – нет, не с усами, а с усищами, пшеничными, лихо закрученными вверх – кивнул мне коротко, по-военному. Бывший офицер, или я ничего в людях не смыслю. Кисти рук широкие, загорелые, и сидел он так, как сидят люди, привыкшие к седлу, – чуть развалившись, но собранно. С этим, пожалуй, было бы о чём поговорить.

– Дмитрий Александрович у нас отставной вояка. Гонял турок, гонял французиков, даже на Кавказе бывал. Сейчас гоняет мертвяков. Дмитрий Александрович сколотил ватагу, которую и предоставляет соседям и прочим заказчикам, у которых потребность в прореживании мертвяков возникает. Услуги недешёвые, но на результат пока никто не жаловался. Тоже имейте в виду, Александр Алексеевич. А то у вас-то в Малом Днище, войска не собрать, полагаю? – Козодоев посмотрел на меня с хитрым прищуром. Я в ответ лишь неопределённо пожал плечами, что трактовать можно было как угодно.

– И – отдельно, – Козодоев понизил голос и слегка подался вперёд, – хочу представить вам Калинина, Сергея Авдотьевича.

Калинин сидел напротив, и до этого момента я его, признаться, почти не замечал. Сухой, неприметный, в сером сюртуке, из тех людей, мимо которых проходишь на улице и не оборачиваешься.

Но когда Козодоев произнёс его имя, Калинин поднял глаза – и мне сразу расхотелось мимо него проходить. Глаза были бесцветные, водянистые, и смотрели так, как смотрит чиновник на прошение: с холодным профессиональным интересом.

– Секретарь канцелярии нашего Порховского уезда, – Козодоев ухмыльнулся с таким видом, будто выложил на стол козырного туза.

Ага. Канцелярия. Бумаги, прошения, жалобы. Человек, через чьи руки проходит всё и который знает про всех. Козодоев, стало быть, дружит с уездом, чем сейчас не преминул похвастаться. Впрочем, в этом я даже не сомневался.

Калинин чуть наклонил голову. Ни улыбки, ни слова – только этот короткий кивок и бесцветный взгляд, скользнувший по мне и убравшийся обратно к тарелке.

– А, ну и, – Козодоев махнул бокалом в сторону дальнего конца стола так, будто вспомнил о чём-то малозначительном, – Илья Андреич Краснов, любезно уступивший вам место. Сын нашего дорогого соседа Андрея Львовича из Узлова.

Илья Андреич, представленный последним, – скривился так, будто ему в рот засунули целый лимон. Козодоев это, разумеется, видел. И, разумеется, ему было наплевать. Мальчишку он унижал привычно, мимоходом, как унижают дворового – не со зла, а потому что так заведено. А тот терпел. Значит, либо папенька зависел от Козодоева, либо сам Илья Андреич – либо и то и другое разом.

– Вот, стало быть, – Козодоев развёл руками, – высший, можно сказать, свет нашего уездного дворянства. В которое теперь, стало быть, и вы входите, Александр Алексеевич.

За столом заулыбались. Натянуто, угодливо – так улыбаются по команде, когда хозяин дал понять, что сказал что-то значительное.

Высший свет. Пятеро помещиков, один из которых «из-под сохи», отставной вояка, секретарь канцелярии и обиженный мальчишка. Петербургский бомонд бы рыдал от зависти.

– Мы тут собрались, Александр Алексеевич, – продолжал Козодоев, – чтобы славненько поохотиться. Завтра с утречка, если погода не подведёт. Кабана хотим заохотить. Зверя в наших лесах, слава богу, пока хватает. Непокойцы, правда, повадились шастать, но мои егеря участок перед охотой подчищают, так что, – он вяло махнул рукой, – дело нехитрое. А вы-то к нам как – проездом али целенаправленно, так сказать, по делу?

Охотиться? Я с трудом подавил внезапно вспыхнувшее раздражение. Господа изволят развлекаться, пока у меня в деревне крестьян мертвяки доедают. Да уж… Сыто живут, ничего не скажешь… Ну да ладно. Не затем я ехал, чтоб завидовать.

– Ну, в первую очередь с соседями дорогими познакомиться, – я обозначил лёгкий полупоклон, адресованный сразу всем находящимся за столом, – но и по делу тоже, чего скрывать. Есть у меня к вам, Михаил Васильевич, разговор.

– Ну, дела подождут, – Козодоев откинулся и улыбнулся с видом человека, для которого чужие заботы – не повод портить обед. – Дела, Александр Алексеевич, за столом не обсуждают. За столом – трапезничают. Сначала вас надо накормить с дороги. – Он оглянулся и мгновенно переменился: – Гришка! – рявкнул так, что я невольно дёрнулся. – Почему у его благородия приборов до сих пор нет⁈ А ну, пулей! Высеку, мерзавца!

Из-за угла метнулся лакей. Через полминуты передо мной появились тарелка, приборы и салфетки. Козодоевская дворня своё дело знала – и знала, что будет, если хозяин недоволен.

А я отметил, как быстро он переключился. Только что был благодушный хозяин, обходительный, округлый. Мгновение – хлёсткий окрик, от которого лакей побелел. И через миг снова улыбка, радушие. Щёлк – другой человек. Это я тоже запомню.

Козодоев уже снова улыбался – но тут улыбка его изменилась, стала другой. Не показной, не для гостей – тёплой, настоящей, и морщины у глаз собрались лучиками, и на мгновение он стал похож на доброго дедушку из тех, что качают внуков на коленях и суют им леденцы за щёку.

– О! – сказал он. – А вот и Варвара Михайловна к нам пожаловала!

Все за столом уставились словно бы в одну точку, и я тоже повернул голову, пытаясь понять, что такое чудное они там увидели.

Кажется, понял.

По дорожке от дома в сторону стола шла девушка, и я, при всех данных себе клятвах не повторять прежних ошибок, на секунду забыл, где нахожусь.

Девушка была высокая – мне по плечо будет, не меньше. Светлые волосы, длинные, распущенные, лежали на плечах так, будто она только что вышла из-за туалетного столика, хотя скорее всего просто не стала заплетать – и правильно сделала, потому что заплетённые они бы так не играли на солнце.

Платье – простое, светлое, без той провинциальной пестроты, которой грешил козодоевский дом, без лент и кружев, но издалека видно было – ткань хорошая и очень дорогая. Платье сидело по фигуре, и фигура, чёрт её побери, была такая, что платье своё дело делало и без всяких украшений.

Лицо у девушки было не кукольное, не сахарное, а живое, выразительное, с высокими скулами, чуть вздёрнутым носом и подбородком, который намекал на характер. И шла она так, как ходят женщины, знающие, что на них смотрят, – не жеманно, не медленно, а просто уверенно, ровно, как по собственному дому.

Собственно, это и был её собственный дом.

В том, кто такая Варвара Михайловна, у меня больше не оставалось никаких сомнений. Фамильные черты прослеживались на её милом личике, вот только они были сглажены, и подчёркнуто миловидны. Не могу сказать, что дочь Козодоева была чертовски красива – но при этом она была настолько мила, лучилась обаянием и какой-то внутренней харизмой, что я, не ожидая увидеть подобный цветок среди сорняков здешнего огорода, на какой-то момент даже растерялся.

Козодоев встал, шагнул навстречу девушке и улыбнулся. Причём улыбался он сейчас совсем иначе: по-настоящему, тепло, по-отцовски. В этой улыбке на миг проскользнул совсем другой человек. Не тот расчётливый и насмешливый хозяин, который минуту назад рявкал на лакея.

– Варенька, – сказал он, – позволь тебе представить новое лицо за нашим столом. Александр Алексеевич Дубравин. Из Малого Днища, сосед наш, хоть и не самый близкий. – Он повернулся ко мне. – А это, Александр Алексеевич, Варвара – дочь моя. И, по совместительству, главное моё сокровище.

Я поднялся. Это вышло само – не по этикету, не потому что положено, а потому что сидеть, когда она стояла рядом, было бы просто глупо.

Девушка смотрела на меня. Глаза – большие, светлые, голубые, и в них было что-то такое… Не кокетство, не вызов – интерес. Спокойный, внимательный. Я взглянул в эти глаза, и тут же утонул. Причём, кажется, это было настолько хорошо видно, что в уголках губ девушки шевельнулась тень улыбки.

– Рад знакомству, сударыня, – сказал я, и голос, слава богу, не подвёл: звучал ровно и спокойно, словно я был на приёме в Петербурге, а не в поместье забытой всеми богами Псковской губернии.

Девушка чуть отвела руку – вроде бы невзначай, вроде бы поправляя складку платья, но ладонь оказалась именно там, где должна оказаться, когда дама позволяет себя приветствовать. Я перехватил её пальцы – тонкие, прохладные – и слегка коснулся губами.

Девушке жест определённо понравился, она даже руку не сразу отняла. С ещё большим интересом она смотрела мне в глаза, а тень улыбки стала чуть заметнее.

Я выпустил её руку, выпрямился и по тишине за столом понял, что мой жест заметили решительно все присутствующие. Сабуров хмыкнул в усы. Лихачёв чуть прищурился, а Бобров уставился в тарелку. Калинин смотрел на нас своими бесцветными глазами, и выражение его лица не изменилось ни йоту, но выглядело это красноречивее любого хмыканья.

Козодоев широко и довольно ухмыльнулся.

– Стало быть, и у нас тут есть чем гордиться, – сказал он. – Не одним Петербургом, так сказать, красота жива.

Илья Андреич на дальнем конце стола побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за него: как бы удар не хватил парня…

– Ну! – Козодоев хлопнул ладонью по столу. – Давайте-ка теперь выпьем, как полагается! Гришка! Ещё вина всем!

Вино и впрямь оказалось недурное, густое, терпкое, с тёплым ягодным привкусом…

– Крымское, – самодовольно сообщил Козодоев, заметив мой взгляд. – Ещё не все виноградники там мертвяк потоптал, кое-что уцелело. Пейте, пейте, Александр Алексеевич, не стесняйтесь – такое нынче и в Петербурге поискать!

Я не стеснялся. А заодно и к еде приложился – после Марфиного узелка с салом, съеденного в пути, в животе было пусто, как в мельнице после зачистки.

Стол у Козодоева, надо отдать ему должное, был накрыт с размахом. Великий пост миновал, Пасху отгуляли, начался весенний мясоед – и хозяин, судя по всему, относился к этому серьёзно.

За горячее здесь были щи – мясные, наваристые, с жирным янтарным бульоном. К ним шёл белый хлеб с маслом, и в масло явно добавили какие-то травы. По центру стола бесстыдно развалилась утка – румяная, с хрустящей корочкой, разложенная на блюде с мочёными яблоками. Рядом – гусь, заливной судак, дрожащий студнем на серебряном подносе, маринованные грибочки, квашеная капустка, пироги с начинкой, от запаха которых у меня снова свело скулы.

Но настоящим центром стола был картофель. Нарезанный ломтями, запечённый с чесноком и маслом, томящийся в большом блюде. Это блюдо как бы намекало, что Козодоев – человек прогрессивный. Много где к картофелю до сих пор относились с подозрением, считали чёртовым яблоком и сажать отказывались, не то, что к столу подавать. А тут – пожалуйста, на барском столе, как само собой разумеющееся.

В общем, стол ломился.

После взаимного представления потянулось классическое поместное застолье. Наливали – пили – закусывали – наливали и пили снова. Под действием действительно очень недурного вина развязались языки, потёк разговор. Поначалу, как водится, о хозяйстве: кто чего посеял, какие виды на урожай, почём нынче лес и железо…

Потом разговор свернул на оборону от мертвяков. Бобров из Дедовичей жаловался, что нежить прёт со стороны болот и никакой частокол не спасает. Сабуров на это рубил коротко: мол, частокол спасёт, если людей на стены поставить и стрелять научить, а не по избам прятаться – и в этом наши мысли сходились. А ежели своих сил не хватает, добавлял он, всегда можно позвать тех, кто в этом деле собаку съел. Вершинин, которого явно пытался поддеть этим оборотом Сабуров, что-то едко и не без юмора отвечал, а Мошнин из Малого Храпья поддакивал всем подряд, не переставая жевать.

Потом разговор перешёл на журналы и книги, и тут я обнаружил, что в этой глуши за столичной жизнью следили с жадностью голодающих, прильнувших к витрине булочной. Все дружно сетовали на почту, которая работала из рук вон – журналы из Петербурга доходили с опозданием в месяц, а то и в два, газеты – и того хуже.

Мол, «Библиотека для чтения» за февраль пришла на Пасху, и то слава богу. Лихачёв, молчавший до сих пор, вдруг подал голос – тихий, ровный – и процитировал что-то из последнего номера «Вестника Европы» с такой точностью, что я невольно покосился на него с уважением. Интересно, интересно. Не все тут в глуши совсем уж от цивилизации оторваны. Полагаю, будет о чём поговорить с этим, несомненно, заслуживающим внимания персонажем…

Козодоев слушал всех, кивал, распоряжался подлить вина и явно наслаждался происходящим за столом. Потом разговор, понятное дело, перетёк на меня.

– А скажите, Александр Алексеевич, – Козодоев повернулся ко мне с видом добродушного любопытства, – как поживает ваша двоюродная тётушка, Анна Ильинична? Здорова ли?

Столь глубокого знания членов моей семьи я не ожидал. Хотя, с другой стороны – и вправду ведь соседи. Почему бы и не знать?

– Жива-здорова, вашими молитвами, – ответил я. – Младшую дочь недавно замуж выдала, за штабс-капитана.

– Ну и слава богу, слава богу, – Козодоев покивал. – Хорошая женщина, достойная. Помню, помню…

– А позвольте полюбопытствовать, – это подал голос Вершинин, поправив пенсне и глядя на меня с видом судейского чиновника, допрашивающего свидетеля, – какого, собственно… то есть, я хочу сказать… что вас, Александр Алексеевич, привело к нам сюда, в Порховский уезд? Молодой человек, столица, служба, балы, красавицы, лакеи, юнкера – и вдруг – деревня?

Вот он, вопрос, который висел над столом с самого начала, как дождевая туча. Все ждали, все хотели спросить, и Вершинин вызвался первым – возможно, потому что был кислее прочих и меньше стеснялся.

Врать было нельзя – не удивлюсь, если их благородия и сами были в курсе событий. Слухи расходятся быстрее мертвяцкого мора, и сейчас господа просто ждали, что на это отвечу я. Но и правду целиком выкладывать тоже не стоит. Не за первым же обедом. Вполне возможно, что эта компания только посмеётся, и я в их глазах стану совсем своим парнем… А может быть и наоборот. Так что не стоит рисковать.

Кроме того, мне совсем не хотелось обозначать причину дуэли, что привела меня в эту глушь. Во всяком случае – не при Варваре Михайловне.

– Дошли до меня вести, что родовое имение совсем захирело, – сказал я, отрезая кусок утки, и постарался, чтоб голос звучал буднично, без надрыва, – людям помощь нужна, рука крепкая. А тут как раз выдалась возможность этим заняться. Вот и принял наследство Дубравиных.

Вроде и не соврал – возможность ведь действительно выдалась, – а вроде и правды не сказал.

Козодоев, прищурившись, посмотрел на меня. Прав я оказался, точно знал помещик причину, что привела меня в Малое Днище. Но и оспаривать он не стал. Придраться-то не к чему. Возможность выдалась? Выдалась. Наследство принял? Принял. И чего вам ещё надо?

– Похвально, похвально, – протянул Козодоев и поднял бокал. – Не дать мертвякам дожрать своих крестьян, бросив ради этого Петербург – это благородно. Так что – за благородство, стало быть!

Все поддержали тост хозяина, и застолье продолжилось.

Варвара, сидевшая по правую руку от отца, до сих пор молчала – слушала, наблюдала, и я периодически ловил на себе её взгляд – быстрый, внимательный, но стоило мне повернуть голову, как она отворачивалась в сторону. Через некоторое время девушка всё же заговорила.

– Расскажите про Петербург, Александр Алексеевич, – голос у неё оказался ниже, чем я ожидал, с лёгкой хрипотцой, и это почему-то мне понравилось. – Как там живётся, под надёжной обороной? Дают ли балы? Ставят ли в театрах пьесы? Или мор и до столицы добрался?

– До столицы мор не добрался, – ответил я. – Петербург стоит крепко, гарнизон усилен, стены в порядке. Многие внутри городских стен даже ни разу непокойца не видели – живут себе, как жили. Балы дают, в театрах играют, по Невскому гуляют. А высший свет и вовсе, считай, мертвяцкого мора не замечает – разве что военные. Для остальных это – что-то далёкое, из газет. Страшная сказка, которая случается с кем-то другим.

– Как удобно, – сказала Варвара, и в голосе её мелькнуло что-то острое. – А мы тут, значит, и есть – те другие.

Она смотрела на меня прямо, без кокетства, и в голубых глазах стоял не упрёк, не обида, а холодная констатация факта. Умная девушка. Козодоевская дочка. Яблоко от яблони, как говорится… Только яблоко посимпатичнее.

– Стало быть, так, – сказал я, пожав плечами.

Козодоев кашлянул и перевёл разговор на другую тему.

– А скажите, Александр Алексеевич, как там Малое Днище нынче? Поместье-то раньше справным было. Господский дом хороший, на века рубленый. Заводик селитряный на округу славился – при Григории Павловиче, деде вашем, туда со всего уезда за селитрой ездили. А нынче-то что, как?

– Восстанавливаем помаленьку, – отделался я замечанием вскользь. – Есть планы кое-какие, но пока рано о них говорить.

– А садик? – вдруг спросила Варвара. – Садик при господском доме, помните, папенька? Он же на весь уезд славился. Цветы диковинные, травы ароматные… Маменька моя, царствие ей небесное, туда ездила любоваться, когда я ещё маленькая была.

– Не застал, – покачал головой я. – Видимо, запустили.

– Жаль, – она вздохнула. – Красиво там было…

Вот тут-то Илья Андреич Краснов, молчавший до сих пор и молча наливавшийся крымским вином до цвета варёной свёклы, и заговорил. Может, его подтолкнуло то, что Варвара весь обед смотрела не на него, в то время, как он её глазами буквально пожирал, не скрываясь. Может, вина он выпил больше, чем следовало… А может, просто дурак. Бывает и такое.

– Говорят, зельем из цветов и трав того садика, барина тамошнего, Алексея Григорьевича, и приворожили, – громче, чем стоило бы, проговорил он, как бы ни к кому не обращаясь. Он же, говаривают, с ведьмой болотной путался. Вот она и опоила возлюбленного, чтоб к себе привязать. Даже удивительно, – он хихикнул, пьяно и гаденько, – что не лягушонок вместо наследника получился.

За столом стало тихо. Козодоев замер с бокалом на полпути ко рту. Сабуров перестал жевать. Лихачёв опустил глаза. Варвара побледнела.

Все напряжённо и немного испуганно ждали моей реакции – и она таки воспоследовала.

Молча взяв свой бокал, в котором оставалось ещё на треть тёмного, густого и такого вкусного крымского вина, я встал, слегка потянулся – и выплеснул вино прямо в лицо Краснову.

Вино потекло по его щекам, по подбородку, по щегольскому сюртуку, закапало на скатерть красными пятнами. Краснов разинул рот, заморгал, задёргался…

Тишина стояла такая, что я слышал, как вино капает со стола на траву.

– Если вы сейчас не возьмёте свои слова обратно, – тихо и спокойно проговорил я, – мы будем стреляться, и оскорбление, нанесённое мне, памяти моего отца и моей матери, вы смоете кровью.

– Да я… – Кажется, Краснов понял, что зашёл слишком далеко. Он хватал ртом воздух, шаря глазами по лицам за столом в поисках поддержки и не находя её ни в ком из присутствующих. – Да я же не… я просто… к слову пришлось… Я…

Я посмотрел на его залитый вином сюртук, на трясущиеся губы, на бегающие глаза… Ни извинения, ни отказа – мычание. Как будто он тянул время, надеясь, что кто-то вмешается, разведёт, замнёт…

Вот только желающих не находилось. Да и я не собирался давать ему время на то, чтобы обладатель этой тупой башки сообразил, что извинения – это самое малое, чем он может сейчас отделаться. Уж очень руки чесались прострелить гадёнышу голову.

Я бросил взгляд на Козодоева – тот сидел неподвижно, с каменным лицом, и с интересом наблюдал за ситуацией. Стало быть, хозяин стола не будет против того, что обед завершится столь неожиданно.

– Ну что ж, – я поставил бокал на стол. – Извинений я не услышал, а, стало быть – будет дуэль.

И в повисшей над столом тишине стало слышно, как где-то за оградой закаркала, будто рассмеялась, ворона.