Текст книги "Походы русских войск при Иване III"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

Вечевой, стихийный характер действий воев-добровольцев здесь проявляется в полной силе. Они сами избирают себе воеводу – вещь немыслимая в сколько-нибудь дисциплинированном войске, знающем субординацию. Воевода избирается общей сходкой «воев», вышедших из судов на берег, сохраняется и характерная терминология вечевых сходок – «много думав».

Избрание Ивана Руна объясняется, вероятно, исключительно его личными качествами. Он был известен, по-видимому, как смелый и опытный предводитель. Сам великий князь знал его и в предыдущую кампанию доверил ему посланных с Москвы на Север «казаков». Руно отличился и в бою с казанцами на Каме в 1468 г. Опыт прошлогоднего похода судовой рати во главе с Руном, очевидно, импонировал «воям», собравшимся в Нижнем Новгороде.

«И того же дан отплывше от Новагорода 60 верст, ночевали, и на утро обедали на Рознежи, и ночевали на Чебоксаре, и от Чебоксари шли весь день, да и ночь ту всю шли. И приидоша под Казань на ранней заре Майя 21, в неделю 50-ю».

Походные записи участника дают редкую возможность определить примерный темп движения судовой рати.

По карте от Нижнего до Чебоксар около 200 км. За первый день (вероятно, не полный – вышли не с рассветом) прошли 60 верст. Значит, за второй, с утра до ночи – 140 верст, верст по 10 в час. От Чебоксар до Казани – 120 верст, шли день и ночь (ночью, вероятно, медленнее) – примерно 5–10 верст в час. Всего от Нижнего до Казани по Волге – 320 км, как видно, три дня пути вниз по реке с ночевками.

Начало похода Ивана Руна состоялось, видимо, 18 мая. Идя вниз по течению, судовая рать достигнет Казани раньше, чем могла бы идущая по берегу конница, которой для преодоления 300 верст нужно не менее 5–6 дней.

При быстром движении по течению легко достигнуть эффекта внезапности. И он, очевидно, был достигнут.

«И вышед из суд, поидоша на посад, а Татаром Казаньским еще всем спящим».

Избранный воевода Иван Руно с самого начала грубейшим образом нарушил инструкцию, данную ему воеводой великого князя. Не воевали «Казанские места по обе стороны Волги», а устремились к самой Казани, хотя было прямо сказано: «к городу к Казани не ходите».

Велик был соблазн удара по вражеской столице, удара внезапного и потому допускавшего возможность эффектного успеха. И этот соблазн взял верх над воеводской инструкцией, над всем планом кампании, выработанным в Москве, в аппарате великого князя.

Суда служили только средствами передвижения. Боевые действия как таковые развертывались на берегу.

«И вышед из суд… повелеша трубити, и татар начата сечи и грабит, и в полон имати».

Трубили, вероятно, по боевому обычаю, а также для того, чтобы усилить панику у татар, захваченных врасплох нападением на утренней заре. Татары, видимо, не несли сторожевой службы на речных подступах к своей столице.

«А что полон был туто на посаде христианской, Московской и Рязанской, Литовской, Вяцкой и Устюжской, и Пермской, и иных прочих градов, тех всех о[т]полониша».

Дерзкий набег сопровождался не только избиением и разграблением татар, но освобождением христианского полона. По своему выгодному географическому положению Казань была важным пересыльным пунктом, откуда захваченный на Руси полон отправлялся далее – на восточные работорговые рынки. Освобождение пленников придавало набегу Руна нравственно возвышенную окраску и отличало этот поход великокняжеских войск от набегов удалых, но вполне беспринципных ушкуйников прошлых времен.

По словам очевидца-участника, посад города Казани был полностью разгромлен и сожжен, а население его беспощадно уничтожено, как полагалось по нормам средневековой военной этики по отношению к противникам-иноверцам.

Атака Казани, сожжение посада, освобождение пленников имели несомненный морально-политический эффект: впервые грозная столица казанских ханов увидела под своими стенами русские войска, впервые горели посады не русских городов, а ханской столицы.

Но, отвлекаясь от этого морально-политического эффекта, нельзя не отметить, что сожжение посада само по себе отнюдь не могло решить главной задачи – овладения городом.

«Погоревшим же посадам, и рать отступи от града, а уже и истомившимся им велми, и вседше в суды свои отъидоша на остров Коровнич, и стояша ту седмь днии» (т. е. до 28 мая).

Эффект внезапности был исчерпан, а силы войска Ивана Руна истощены. Пребывание на острове в непосредственной близости от Казани подвергало русское войско большой опасности и не имело, вообще говоря, никакого смысла, если только Руно не ожидал скорого подхода подкреплений из Нижнего Новгорода или удара северной рати вниз по Каме на Волгу. Но едва ли он мог строить свои расчеты на этих в высшей степени сомнительных предположениях. Напротив, были все основания ожидать контрудара со стороны казанцев.

«Ту прибеже к ним ис Казани полоняник Коломнятин, сказывая им, что до полна собрался на них царь Казанский Обреим со всею землею своею с Камскою, и с Сыплиньскою, и с К остяцкою, и Беловоложскою, и Вотяцкою, и з Башкирскою, и быть ему на вас на ранней заре и судовою ратью и конною».

Царь Обреим, ничем не скованный, имел полную возможность мобилизовать и стянуть свои силы для удара по судовой рати Руна, действуя по внутренним операционным линиям. Перечисление шести «земель» Обреима взято, вероятно, из какого-то официального (может быть, дипломатического) источника. Для нас важно, что это именно главные силы казанского царя.

«И то слышавши воеводы великого князя и все вой его, и начаша отсылати от себя молодых людей з большими суды, и сами осташася назади на брезе боронити тех. А повелеша им шед стати на Ирыхове острове на Волзе, а на узкое место не ходите».

Распоряжение отдает не единоличный воевода, Иван Руно, а «воеводы» и «вси вой». Опять происходит какое-то собрание, нечто вроде вечевой сходки, где и вырабатывается решение.

«Молодые люди» – беднота, маломощные и малодоспешные. «Большие суды» – значит, были и «малые», более маневренные. Возможно, на больших судах была добыча и припасы.

Оборона организуется на берегу, который, очевидно, прикрывает Ирыхов остров.

«Они же, не послушав, поидоша во узкое место, а в больших судех».

«Узкое место» – где-то между островами и берегом. «Молодые люди» оказались не более дисциплинированными, чем их старшие. Они не подчинились прямому распоряжению воевод и «всех воев» и со своими большими, громоздкими судами пошли в узкое место, подвергая и себя, и доверенные им суда большой опасности.

«И ту приидоша на них Татарове на конех, и начаша стреляти, хотяше бы бити их. Они же, противу им стреляюще, отбишася от них».

Конная татарская рать подошла к берегу и осыпала стоявшие в узкости большие суда тучами стрел. «Молодые люди», по словам летописца, «отбишася», не дав захватить суда. Бой, таким образом, носил характер перестрелки из луков.

Нельзя не подчеркнуть, что самостоятельные действия, нарушение дисциплины, снова ставили русские силы под угрозу поражения по частям. Дух вечевой вольности далеко не был изжит во всех эшелонах управления войсками и создавал большие трудности для проведения целесообразных и продуманных действий.

«А судовая рать Татарская, лучшие князи и людие, поидоша на великого князя рать на судовую, как пожрети хотяще, не многих бо видя их оставшихся».

Главные силы, «лучшие люди Татар», идут в судовой, а не конной, рати. Живописное выражение «как пожрети хотяще», носит традиционный характер – обозначение яростной атаки.

Оставшиеся в распоряжении Руна силы были немногочисленными. В бою за посад они понесли какие-то потери, оставшихся он разделил, отослав «молодых людей».

Тем не менее «си же не убоявшеся поидоша противу Татар, аще и мнози суть, и много бившеся прогониша Татар до самого города Казани полоем и под стену, и возвращьшеся, сташа шед на Ирыхове острове, и совокупишася ту вместо и з большими суды».

Итак, бой главных сил судовых ратей был, по словам летописца, выигран русскими, но фактически закончился их отступлением к Ирыхову острову. Отражение удара казанцев имело тактическое, а не оперативное значение. Проблемы остались те же – Казань не взята и взята быть данными силами не может; стоянка на Ирыхове острове продолжает оставаться и опасной, и бесперспективной, если только не изменится оперативная обстановка (подход сил из Нижнего, удар по Казани с тыла северной ратью).

«Стоящим же им на том острове, и ту прииде к ним Константин Александрович Беззубцев, воевода их болшей». Прибытие воеводы Беззубцева, очевидно, с какими-то силами улучшило положение судовой рати на Ирыхове острове. Во всяком случае, произошло соединение русских сил, шедших Волгою, что уменьшило опасность стояния под Казанью и увеличивало шансы на последующий успех.

Воевода Беззубцев пошел под Казань либо по своей инициативе, либо, что более вероятно, – по директиве великого князя, во всяком случае, с ведома последнего. Главное командование, видимо, решило продолжить операцию против Казани, согласно первоначальному плану (как этот план вырисовывается из апрельско-майского развертывания войск).

Воевода Беззубцев «пришед, посла к Вятке великого князя, словом к Вятчанам, чтобы пошли к Казани ратью, и срок им учинил от того дни полчетверты неделим. Воевода Беззубцев выступает как доверенное лицо верховного командования, действует от его имени (по его уполномочию).

«Вятчане же отвечаша: коли подъидут под Казань братиа великого князя, тогды пойдем и мы».^[224]

Ответ вятчан характерен для межкняжеских договоров, обязывающих стороны выступить при определенных условиях. Во всяком случае, он означает фактический отказ от совместных действий с войсками великого князя – в соответствии с вятско-казанским докончанием, на которое ссылались вятчане в переговорах с северной ратью. Таким образом, основная идея плана – удар на Казань с двух сторон – окончательно отпала. Реальные военные действия развертывались совсем не по тому сценарию, который был составлен в Москве перед весенним походом. Действительность оказалась гораздо сложнее и неблагоприятнее.

Отказ вятчан от взаимодействия с войсками воеводы Беззубцева делал дальнейшее пребывание этих войск у стен Казани совершенно бессмысленным.

«Костянтин же за тот срок со всею силою стоял другую полчетверты недели, а от великого князя воевод и от Вятчан не бывала к ним никакова весть. А у них начат уже корму не ставати, немного бо с собою запаса имали, понеже шли изгоном».^[225]

Положение судовой рати, пытавшейся взять Казань изгоном, стало критическим. Наладить снабжение войск за счет грабежа окрестных мест, очевидно, не удалось. Войска стояли в центре враждебной страны и могли ежедневно ожидать нападения крупных сил противника. Никакой связи с верховным командованием не было – войска были предоставлены сами себе, и их воевода должен был принимать самостоятельные решения. Таким образом, верховному командованию не только не удалось организовать оперативное взаимодействие Северной и Волжской ратей, но и сохранить связь с Волжской ратью. На этом критическом этапе кампании главное командование утратило управление войсками. Теперь все зависело от самодеятельности воевод, начальников оперативных групп, разобщенных между собой и не связанных с центром.

Сказался основной недостаток подготовки Волжской рати – она не была ориентирована на длительную, упорную борьбу за Казань. Расчет строился, очевидно, на быстром решительном двустороннем ударе, и запасы имелись только в ограниченном количестве.

«И поиде Костянтин со всеми вой с Ирыхова к Новугороду к Нижнему вверх». Этим обозначилась полная неудача похода Волжской судовой рати и фактически неудача всей кампании.

Сколько же простояла русская рать под Казанью?

Появившись 21 мая, она до 28-го стояла под самым городом. С 28-го – на Ирыхове острове. Через какое-то время появился воевода Беззубцев и стоял здесь то ли З½, то ли дважды три с половиной, т. е. всего семь недель. Бели считать, что Беззубцев прибыл через неделю после отхода к Ирыхову острову, т. е. 5 нюня (допущение совершенно произвольное, основанное только на предположении, что Беззубцев не мог надолго терять из виду свои войска, ушедшие к Казани), то срок появления вятчан был назначен на 1 июля. Если он простоял на Ирыхове два таких срока («другую пол четверти недели»»), то отход начался примерно 25 июля. Если так, то «стояние» под Казанью длилось два месяца. Если же считать, что отход начался после истечения первого срока, назначенного вятчанами, то это событие произошло в первых числах июля, и срок «стояния» на Ирыхове соответственно сокращается в два раза.

Все, что мы знаем об этом «стоянии» – из рассказа очевидца-участника, который не приводит ни цифр, ни точных дат (за исключением даты подхода к Казани и ее атаки). Ничего не известно о каких-либо действиях русских и татар в течение месяца или двух «стояния» у Ирыхова. Само отсутствие известий в рассказе участника может косвенно свидетельствовать о том, что крупных событий (вроде повторной атаки казанцев на судовую рать или попытки новой атаки на Казань со стороны русских) за это время не было. Собранная у Ирыхова судовая рать фактически бездействовала, и положение ее неуклонно ухудшалось. Никаких дальнейших перспектив не было видно. В этих условиях решение воеводы Беззубцева об отходе к Нижнему Новгороду следует считать единственно правильным, соответствующим сложившейся обстановке. Как и осенью 1467 г., после неудачной атаки царевича Касыма, приходилось отступать под давлением непреодолимых обстоятельств и по собственному решению воеводы.

«Гребшим же день той и на утрее до полутора, и ту срете их царица Касимова, Казанского царя мати Обреимова». «… и начат говорите воеводам великого князя: "князь великий отпустил меня к моему сыну со всем добром и с честью, то уже не будет никоего же лиха межи их, но все добро будет"».

Речь царицы была либо умышленной ложью, либо неумышленным заблуждением. Из ее слов можно было заключить, что между Москвой и Казанью достигнуто соглашение и военные действия прекращены. Следует еще раз обратить внимание на полное отсутствие связи между Москвой и судовой ратью: воеводы не имели никакого представления о том, что делалось в Москве. В этих условиях дезинформация могла иметь определенное значение.

«И поплы мимо их, а ини вверх поидоша. И приишед на Звенич, ночеваша ту с субботы на неделю».

По данным Тип. летописи, Звенич Бор – в 40 верстах от Казани.^[226] Грести приходилось против сильного течения Волги, и до Звенича Бора добрались только к вечеру второго дня.

«Ив пол утра повелеша в неделю себе обедню служити сущим с ними священником, а ести на себя чинити. Отслуша обедню, хотеша сести ести, а у иных церквей еще не успеша и обедни отслужити».

В судовой рати была не одна походная церковь.

«И в то время приидоша на них Казаньстии Татарове, вси князи и вся земля их, судовою ратью и конною по берегу».

Вероятно, татары следовали за судовой ратью Беззубцева по пятам, отстав от нее на два дневных перехода. В отличие от русских, татары имели не только судовую рать, т. е. пехоту, но и конную. Нападение татар было, видимо, неожиданным. Конница шла, очевидно, по левому берегу Волги.

«Видевше же то, воеводы великого князя и вси воя его поидоша в суда свои и погребоша противу судовой рати Татарские и начата битися с ними».

Бой происходит в данном случае на воде, суда сражаются с судами.

«И одолеша христиане Татаром, они же бежали к берегу, иде же конная рать их бяше. Коннии же татарове начата з брега наших стреляти, и они отступиша от них к своему берегу: А судовые Татарове опять воротишася за ними, си же обращяшася про го ниша их к своим».

Бой шел с переменным успехом. Преимущество в судовой рати было у русских, но конная рать татар играла роль второго эшелона и не давала возможности развить успех боя на реке.

«И тако бишася весь день той и до самые ночи, и раззидошася кииждо на свой берег начевати».

Бой фактически закончился вничью. В условиях действий на реке, хотя и широкой, наличие у одной из сторон конной рати давало ей неоспоримое преимущество. Отбив все атаки татар, русские могли рассчитывать только на возможность дальнейшего движения вверх по Волге, т. е. отступления, находясь при этом в невыгодных условиях из-за владения одним из берегов татарской конницей.

На этом рассказ очевидца, полаженный в основу летописного известия, прерывается. Далее – киноварный заголовок «Знамение» и рассказ о событиях апреля 1470 г. («Месяца Апреля в 15 день…»).^[227]

С точки зрения истории летописания представляет интерес разрыв в известиях, на который обычно не обращают внимания.^[228] Этот разрыв – во всех летописях, где есть рассказ участника похода Волжской рати.^[229]

Итак, рассказ великокняжеской летописи о летней кампании 1469 г. представляет собой соединение двух известий: о походе Северной рати князя Данилы Васильевича Ярославского и о доходе Волжской рати Константина Александровича Беззубцева. Основное внимание великокняжеская летопись уделяет именно ему. Рассказ великокняжеской летописи конца XV в. по Уваровскому списку об этом походе без существенных изменений вошел в другие летописи великокняжеского цикла.

Оригинальный рассказ приводит Уст. летопись.

«Мая 6970, на пятой неделе по Пасце, женился князь Андрей Васильевич…».

Известие не на месте. Оно относится к 1470 (6978) г. Взято из великокняжеской летописи и сюда искусственно вставлено.

«Тое же весны князь великий Иван послал рать судовую на Казань.

А братью свою, князя Юрия да князя Андрея Большого, послал берегом с конною силою, да с ними воеводы и князи, и Двор великого князя.

А судовая рать наперед пришла под Казань Майя в 10 д в неделю пятидесятую.

А воеводы судовые рати нелюбья держат промеж себя, друг под другом ити не хочет.

И передумав, да поставили себе воеводу от середних бояр Ивана Дмитриевича Руна.

И приидоша под город Казань, в неделю пятидесятую утре, на ранней заре, безвестно; и сторожи Татарские не слыхали.

И взяти им было Казань; татарове спят, а рать судовая о стену пришла.

И поноровил татаром Иван Руно, отбил рать от ворот го родных прочь и сам велел трубити во многие трубы.

И татарове, заслышаша, нарядилися».^[230]

Уст. летопись проявляет зависимость от великокняжеской. Ряд известий ее опущен. Дата прихода под Казань перепутана, но рассказ содержит важные реалии, отсутствующие в великокняжеской летописи. Первая из них – известие об одновременной отправке в мае 1469 г. судовой и конной ратей является, по-видимому, ошибочным: оно не находит подтверждения ни в других источниках, ни – главное – в последующих событиях. Второе известие – об обстоятельствах выбора на должность воеводы Ивана Руна – представляет интерес. Оно, по-видимому, взято из рассказа участника событий. Не поддержанное другими источниками, это известие не может быть безоговорочно принято, но не лишено правдоподобия – не противоречит известным фактам.

Зато третье известие – об измене Руна, «поноровившего» татарам и тем самым спасшим Казань от взятия, представляется досужим вымыслом, явно недостоверным, что уже отмечалось исследователями.^[231]

Значительно больший интерес представляют известия Уст. летописи о походе северной рати.

«А вторую рать послал князь великий на Казань – князя Данила Александровича Пенка, да Никиту Константиновича, да Петра Плещеева, и иных многих, с ними Устюжане да Вятчане».^[232]

Известие – местного устюжского происхождения. Имена воевод даны неточно: князь Данило Ярославский – не «Александрович Пенко», а Васильевич,^[233] как и написано в великокняжеской летописи. Плещеев – не «Петр», а Тимофей Юрло,^[234] что также написано в великокняжеской летописи. Эти ошибки свидетельствуют о невысоком ранге автора рассказа, не знавшего точно имена воевод.

«А пошла рать мимо Устюга и Вятки. И пришли на Каму реку, и увидели Татарина на берегу, и начата спрашивать: "Где рать великого князя стоит?" Он же сказал им: "Была рать у города да царь с князем Юрием мир взял и рать пошла прочь"».

«И князь Данило Александрович с воеводами и со всеми ратью пошел мимо Казань к Новогороду Нижнему.

А царь Абреим скопил много силы на Волзе в судех, а иных на конех по берегу, и доспел переем на рать. А князь Данило того не ведал».

Это известие представляет большой интерес. В основе его – рассказ очевидца-участника. Идя по Каме, судовая рать спустилась в Волгу, тут-то и произошла встреча с татарином, давшим ложную информацию. Судя по этому рассказу, рать князя Данилы Ярославского должна была выйти к Казани и соединиться с войсками великого князя, т. е. с ратью, шедшей по Волге от Нижнего. Показания татарина влекли русских в западню.

«И пришли под Казань, а татарове Волгу суды застали, и великого князя силы мало».

«И начата битися на Волзе в судех за руки имаяся секлись. Князя Данилу убили, и Никиту Константиновича. А Петра Плещеева со многими товарыщи полонил в Казань. А Григорий Перхушков пробежал, не бившеся. А Устюжане билися. А князь Василий Ухтомский велми бился, и бил их, скачючи по судам, ослопом.

И многих Татар топили, и с суды, занеже Тотарове, пойдучи на бой, суды вязали».

Перед нами – уникальное описание боя на реке, на судах, очевидно, со слов участника.

«А Устюжане сквозь рать татарскую пробилися, да и князь Василий Ухтомский да и ушли к Новугороду Нижнему.

А Устюжан убили: Андрея Федорова сына Коленова, да Степана Брыкова, а иных в полон взяли. А всех Устюжан погибло 110 человек, а татар бесчисленно побили и потопили.

А вси русские силы погибло 430 человек, и побили, и в полон вели, и во Орду свели. И князь великий многих из Орды выкупал».

Цифровые данные представляют, как всегда, особый интерес. Они реалистичны – счет идет не на сотни тысяч, как в мифотворческих летописных рассказах. Тут каждый человек на счету. Судя по потерям, устюжане составляли примерно четвертую часть русской судовой рати. В бою погиб личный состав примерно четырех устюжских насадов, а всего – примерно пятнадцати насадов.

Считая (по позднейшим псковским нормам) по одному воину с пяти дворов, получаем, что погибшие устюжане представляли примерно 550 дворов, а всего погибшая русская сила могла быть набрана с двух-двух с половиной тыс. дворов.

Если рассказ о подвиге князя Василия Ухтомского мог принадлежать только очевидцу-участнику событий, то перечисление имен погибших устюжан явно свидетельствует о частном местном устюжском происхождении источника.

Источник рисует тяжелую картину поражения северной рати. Не имея связи с верховным командованием, не имея никаких сведений о положении дел на фронте Волжской рати, северная рать попалась в ловушку, подстроенную казанцами, в частности их агентом, высланным навстречу русской рати. Отразив к этому времени Волжскую рать Беззубцева, татары имели полную возможность бросить свои главные силы навстречу северной рати. Заграждение Волги судами поставило рать князя Данилы Ярославского в безвыходное положение – надо было вступить в бой в крайне невыгодных условиях и либо пробиться, либо всем погибнуть. Пробиться удалось, по-видимому, только меньшей части войска – об этом свидетельствует гибель главного воеводы и пленение «многих». В данном случае удивляться нужно тому, что хоть кому-то удалось прорвать татарское заграждение и на веслах подняться вверх по Волге.

Основная причина поражения и тяжелых потерь – слабость верховного командования, которому не удалось организовать связь, управление и взаимодействие между двумя оперативными группами, которые вступили в бой поодиночке. Можно отметить также отсутствие тактической и агентурной разведки на уровне северной (а также Волжской) рати.

«А Устюжане, пришед к Новугороду, стояли 3 недели, и бить челом посылали великому князю, чтоб пожаловал.

И князь великий послал дважды по деньге золотой.

Они обе деньги попу Ивану, кои с ними под Казанью был [отдали], а велели Бога молити о государе и о всем его воинстве».

Продолжается рассказ участника, возможно, самого попа Ивана.

«А в третье послал [ужину] запас Устюжанам: 700 четвертей муки, да 300 пудов масла, да 300 луков, 6000 стрел, да 300 шуб бараньих, да 300 однорядок сипских, и пунских, и новогонских, и трекумских, да 300 сермяг. А велел еще им идти под Казань со князем Юрием на зимование».^[235]

Последняя часть участника рассказа содержит высокоценную информацию. По челобитью устюжан великий князь послал им запас, по размерам которого можно судить о примерной численности отряда, пробившегося к Нижнему. В его состав входили, по-видимому, 300 человек (по числу присланных шуб, сермяг, луков и т. д.). Если известно, что в бою на Волге погибло 110 устюжан, то общая численность их ополчения в походе 1469 г. – 410 человек с учетом примерно 450 человек, ранее погибших или отставших. Это экипаж 15 насадов, контингент, выставленный примерно с 2250 дворов (все эти цифры, разумеется, приблизительные, дающие не точное число, а только порядок величины).

Важно также, что устюжское ополчение для «зимования» снабжается за счет государственных запасов. На каждого ратника – лук с 20 стрелами, шуба, сермяга и однорядка. На каждого – пуд масла. На всех вместе – 700 четвертей муки, т. е. 2⅓ на каждого. Считая в четверти до начала XVII в. 4 пуда,^[236] получаем примерно 10 пудов муки на человека. Это – для излюбленного толокна, основной пищи воина в походе, простой в приготовлении и питательной.

Считая, что на 300 человек приходится 10 насадов, получаем, что на каждый насад для зимнего похода готовилось 100 пудов груза – продовольствия. На человека – З⅓ пуда, т е. около 55 кг. Считая в среднем в день 2 кг на еду, получаем, что присланных запасов должно было хватить примерно на месяц «зимования».

Важно, что устюжане получают приказ идти на «зимованье» с князем Юрием Васильевичем: готовится новый поход.

Известно (из сообщения той же летописи), что князь Юрий Васильевич подошел к Казани 1 сентября, следовательно, вышел из Нижнего со своей конной ратью за 5–7 суток до этого (320 км по воде, немного больше – по сухопутью). Устюжане стояли в Нижнем 3 недели; если они пошли с князем Юрием или вскоре после него, то они прибыли в Нижний около 1 августа. Эту ориентировочную дату можно сопоставить с данными о походе Волжской рати – она, вероятно, прибыла в Нижний раньше: иначе, по всей вероятности, автор устюжского рассказа упомянул бы о встрече с ней на Волге.

Таким образом, неофициальный источник Уст. летописи содержит ценнейшие цифровые и календарные данные, значительно расширяющие и уточняющие сведения, приводимые официальной великокняжеской летописью.

Как мы видели, рассказ великокняжеской летописи о кампании 1469 г. заканчивается (вернее, обрывается) известием о бое у Звенича Бора.

Другие великокняжеские летописи после отмеченного нами разрыва летописного текста излагают события осени 1469 г.

Никон, летопись дословно воспроизводит рассказ великокняжеской летописи о летней кампании, содержащийся в летописи по Уварове кому списку, делает вставку о князе Ряполовском («побил татар на Болзе июня в 4 день»),^[237] взятую из известий за 1468 г.»^[238] Далее следует текст: «Того же лета бой был и сеча зла на Волге устъ Камы с Устюжаны и с великого князя дворяны татаром казанским, и множество ту убьяно бысть от обоих. Тогда же убили Никиту Константиновича, а Юрла Плещеева полонили и его товарищев. Прочим же Устюжане пробишася под Новгород».^[239]

Это известие от соответствующего рассказа Уст. летописи отличается отсутствием каких-либо подробностей и правильным наименованием воеводы Плещеева. Возможно, это официальная переработка устюжского рассказа.

Далее следует текст, отсутствующий в Увар.

«Того же лета князь великий Иван Васильевич всея Руси послал братию свою, князя Георгия, и князя Андрея Большого, и князя Василия Михайлова сына Андреевича и иных своих воевод со многими людьми на конех ратию на Казань».

Это – официальное известие о начале нового, осеннего похода на Казань. На этот раз двинута конная рать – очевидно, служилое ополчение во главе с князьями и воеводами, т. е. главные силы великого княжества Московского. Поход начался, по-видимому, в самом конце августа – следующая запись относится уже к новому, 6978, году.

«В лето 6978 Сентября 1 князь Юрий Васильевич всеми вой Московскими прииде под Казань, и судовые рати приидоша пеши ко граду. Москвичи же погониша их и сбеша под городом, и отъяша у них воду – царь же Обреим… добил челом… по всей воли великого князя. И возвратишася в Москву со всем воинством».^[240]

Таково известие о победе над Казанью, отсутствующее в своде конца XV в., но включенное в своды XVI в.

Известие носит вполне официальный характер и весьма лаконично. Оно не похоже по форме ни на рассказ очевидца (нет деталей и эмоций), ни на разрядную запись (нет имен воевод). Возможно, это плод работы великокняжеской канцелярии – обработки первичных записей и донесений.

То же известие и в других летописях.^[241] Уст. летопись, приводя тот же рассказ, дает свою редакцию: «… со всею силою Московскою и Устюжскою, и конною, и судовою… и поидоша к городу нарядяся… сила русская стала около града и острог доспели».^[242]

Несмотря на свою лаконичность, известие об осеннем походе весьма содержательно. Этот поход отличался от всех предыдущих двумя важными чертами. Во-первых, удар наносился по одному операционному направлению, что принципиально облегчало управление войсками и позволяло сосредоточить все силы. Во-вторых, конная рать действовала в тактическом взаимодействии с судовой, т. е. конница действовала совместно с пехотой.

Вылазка казанцев была отбита, город был окружен; согласно устюжскому известию, был построен острог – контрвалационная линия. Решающее значение имело, по-видимому, перекрытие источников питьевой воды, для чего требовалось хорошее знание местности.

Итак, долгая и трудная война с ханом Обреимом закончилась полной победой – триумфом русского оружия впервые после Куликовской битвы. «А стояли под Казанью 5 дней смиряся, и прочь пошли».^[243] Утверждение устюжского летописца, что царь Обреим «полон выдал за 40 лет», в других источниках не подтверждается. К. В. Базилевич считает его малоправдоподобным.^[244] М. Г. Худяков, напротив, видит в этом условии решение задачи, поставленной московским правительством, которое «желало добиться освобождения из неволи попавших к казанцам русских людей. Казань вела крупную торговлю рабами…».^[245]

Память об осенних боях под Казанью отразилась в рассказе об Афанасии Никитине, авторе «Хождения за три моря». «Ходил, сказывает, с Василием с Папиным… коли Василий ходил с кречаты послом от великого князя». Василий Папин «за год до казаньского похода пришел из Орды. Коли князь Юрий под Казанью был, тогды его под Казанью застрелили».^[246]