Текст книги "Походы русских войск при Иване III"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

Но русские суда ходили не только по рекам. В июне 1493 г. к Иоганну (Юхану), королю Датскому, были отправлены русские послы Дмитрий Ларев Палеолог и Дмитрий Зайцев. Летом 1494 г. послы вернулись.^[799] Великокняжеская летопись не приводит никаких подробностей их путешествия, но Архангелогородский летописец сообщает, что, выехав из Москвы, послы «шли на Колывань» (т. е. Ревель, Таллинн) обычным для русских послов путем через балтийское море. Однако «назад туда не смели пройти. И они прошли на Двину около Свейского королевства и около Мурманского Носу морем-акияном мимо Соловецкий монастырь на Двину… Да с ними пришел датского короля посол именем Давид».^[800] Архангелогородский летописец помещает это известие под 7005 (1496/97) годом. Тут же приводится сообщение, что «того же лета князь великий Иван Васильевич смирился с великим князем Александром Литовским и дал за него дщерь свою». Хорошо известно, что мире Литвой был заключен 5 февраля 1494 г., а отправка великой княжны Елены в Вильно состоялась в январе 1495 г. Следовательно, поездка Зайцева и Ларева «морем-акияном» была, скорее всего, в 1494 г., что соответствует сообщению великокняжеской летописи о времени их возвращения. Известие о путешествии Ларева и Зайцева – первое летописное упоминание об океанском плавании русских людей.

К 1496 г. относится обратное плавание датского посла Давида Кохрана. Подробности плавания известны из рассказа толмача Григория Истомы Малого, записанного Сигизмундом Герберштейном: «Они сели в устье Двины на четыре суденышка и, держась в плавании правого (восточного) берега океана, видели там и неприступные горы… проплыв шестнадцать миль (примерно 80 верст. – Ю. А.) прибыли к левому берегу. Оставив справа (к северу. – Ю. А.) обширное море… они достигли земли Норботтен, подвластной королю шведскому; русские называют ее Каянской землей… обогнув с трудом излучистый берег, который тянулся вправо (к северу. – Ю. Л.), они прибыли к одному мысу, который называется Святым Носом… когда водоворот стал вдруг сильно засасывать корабль, на котором они плыли, то они едва спаслись, изо всех сил налегая на весла. Пройдя мимо Святого Носа, они прибыли к какой-то скалистой горе, которую надлежало обогнуть… несколько дней их задерживали там противные ветры… Корабельщик сказал им: "Эта скала… зовется Семес, и если мы не умилостивим ее каким-нибудь даром, то нам нелегко будет пройти мимо нее… затем ветры улеглись, и они отплыли… они плыли уже при попутном ветре… им попался навстречу огромный мыс в виде полуострова по имени Мотка, на оконечности которого находится крепость Вардехуз… этот мыс настолько вдается в море, что его едва можно обогнуть в восемь дней… они с великим трудом перетащили на плечах через перешеек в полмили шириной и свои суденышки, и поклажу… Затем приплыли… к месту по имени Дронт… там они оставили свои лодки и остальную часть пути проехали по суше на санях».^[801]

Рассказ Истомы неоднократно и содержательно комментировался, главным образом, с точки зрения географических реалий. Удалось установить, что русские суда дошли до Варангер-фьорда, а затем до Тромее, в котором можно видеть загадочный «Дронт».^[802] Но не меньший интерес представляют и морские реалии рассказа Истомы.

Суда, на которых шло посольство, были небольшими («суденышки», «лодки»), однако, судя по тому, что они обогнули северную оконечность Европы, довольно мореходными. «Суденышки» могли ходить как на веслах, так и, очевидно, под парусом – им важен был попутный ветер. «Суденышки» можно было перетаскивать волоком на плечах – отсюда видно, что они, во-первых, были достаточно легкими, чтобы преодолевать волоки, во-вторых, располагали экипажем для переноса волоком. «Корабельщик» – бывалый моряк, хорошо знавший лоцию и морские предания. Наконец, путешествие совершалось в конце лета или осенью, когда уже можно было пользоваться в Северной Норвегии санным путем. «Суденышки» были настолько мореходны, а их экипажи настолько опытны, что могли выйти в море в такое время года, крайне неблагоприятное и опасное для плавания по океану. В то же время «суденышки» далеко от берега не отрывались, стараясь все время держать его в виду.

Рассказ Григория Истомы – первое описание плавания русских судов по «морю-акияну». Из этого рассказа можно заключить, что известия Вол.-Перм. летописи и Архангелогородского летописца о морском походе 1496 г. вполне правдоподобны. Плавание Григория Истомы совершалось в то же самое время (летом-осенью 1496 г.), что и морской поход князей Ушатых в Каянскую землю. Судовая рать шла тем же путем (другого не было), что и «суденышки» посла, – через Белое море, вдоль Кольского полуострова, может быть, волоком через перешеек полуострова Рыбачий, затем вверх по рекам Каянской земли, затем волоком в реки, впадающие в Ботнический залив.

Такова наиболее правдоподобная версия о походе лета 1496 г.^[803]

Легкие парусно-гребные «суденышки», аналогичные тем, на которых шли Григорий Истома и его спутники, вполне позволяли совершить дальний комбинированный морской-речной поход. Такие «суденышки» как прибрежные лучше всего соответствовали условиям плавания «по морю-акияну» и особенностям сухопутного театра с его реками и переволоками.^[804]

Опыт подобных комбинированных походов на Севере Руси существовал с давних времен. В 1311 г. «ходиша Новгородцы войною на Немецкую землю за море на Емь… и переехавше море, взяша первое Купецкую реку… потом взята Черную реку… взяша Кавгалу реку и Перну-реку, и выидоша на море».^[805] По мнению большинства исследователей, поход был направлен во внутреннюю часть осваиваемой шведами Финляндии и дошел до политического и стратегического центра края – шведской крепости Тавастборг (Тавастхус).^[806]

В 1318 г. «ходнша Новгородцы войною за море, в Полную реку, и много воеваша, и взята Людерев город сумьского князя…^[807] И. П. Шаскольский, комментируя это известие, устанавливает, что «Людерев город» – это Або, резиденция шведского наместника Людера фон Кюрена, а Полная – это река Аура-Иоки, впадающая в Ботнический залив около Або.^[808]

Но походы 1311 и 1318 гг. шли через Балтийское море, точнее, его заливы. Известия Вол.-Перм. летописи и Архангелогородского летописца о походе 1496 г. – первое свидетельство о дальнем морском походе русской судовой рати во главе с воеводами великого князя.

Терминология русских судов нуждается в специальном исследовании, однако можно заметить, что раньше и чаще других встречается название «лодья». По данным Повести временных лет, именно в лодьях в 882 г. совершал свой поход князь Олег во главе северного русского ополчения: подойдя к Киеву, он «похорони (спрятал) вой в лодьях». Как типично русское судно лодья названа в договорах Олега и Игоря с Византией. Упоминания о лодьях в летописях и других источниках настолько обычны, что не нуждаются в цитировании. Лодья, судя по всему, парусно-гребное судно со сравнительно небольшой осадкой. По летописным данным, лодьи ходили как по рекам, так и по морю. По Русской Правде, различались набойные лодьи и морские лодьи. «Продажа» (денежный штраф) за кражу их составляла соответственно 60 кун, 2 гривны (= 100 кун) и 3 гривны (= 150 кун), из чего можно заключить, что они значительно отличались по размерам. По-видимому, летописец не улавливал это различие. Были известны также насад, струг, учан, ушкуй, челн. Чем отличались, кроме размеров, эти типы речных судов, сказать трудно. Но можно более или менее достоверно установить основной факт – это были суда сравнительно небольшие, по преимуществу гребные, которые можно было перетаскивать волоком. Как тип речного судна оставалась и лодья: в 1471 г. в бою на Двине разбитый великокняжескими войсками новгородский воевода князь Василий Васильевич Шуйский «вметнувся в лодию, убеже на Колмогоры». Чаще всего, однако, летописец XV в. не называет конкретных типов речных судов, а дает им обобщенное определение «суда», чем косвенно подтверждает отсутствие принципиальных различий между ними.^[809]

Реки и речные суда имели особенно важное значение на Севере России. В крае, покрытом дремучими лесами и непроходимыми болотами», лучшей, а по существу единственной в летнее время транспортной артерией была река, а единственным средством передвижения – легкое речное судно.

После включения северных земель в состав Русского государства судовые рати, набранные из их жителей, упоминаются постоянно. Характерно, что эти ополчения называются чаще всего по имени рек. Так, в 1489 г. важане (от р. Вага, левый приток Двины) «идут в судах» на Вятку во главе с великокняжеским воеводой Юрием Ивановичем Шестаком. В том же походе участвуют «в судех» и вологжане, и вымичи, и вычегжане, и двиняне, и каргопольцы, и сысоличи, и устюжане (во главе с великокняжеским воеводой князем Иваном Ивановичем 3венцом Звенигородским). Подобного рода судовое ополчение шло и в морской поход 1496 г. с воеводами князьями Иваном и Петром Федоровичами Ушатыми.

В источниках нет сведений об организации судового ополчения. Можно, однако, высказать предположение, что основу его составляло черносошное свободное крестьянство – хорошо известно, что в конце XV в. феодальное землевладение на Севере практически отсутствовало. Как и в соседней Норвегии, на русском Севере решительно преобладает свободное крестьянство, непосредственно подчиненное государственной власти.

Физико-географические условия театра военных действий, как уже говорилось, делают реки важнейшей (почти единственной) коммуникацией, тем самым основным родом войск становится пехота, посаженная на суда.

«В природных условиях Норвегии конное войско не находило простора для своих действий, и флот и пехота неизбежно должны были играть большую роль», – отмечает А. Я. Гуревич.^[810] То же можно сказать и о русском Севере.

В сходных социальных и природных условиях с необходимостью должны были выработаться сходные формы военной организации. Организация норвежского судового ополчения (лейданга) известна из нарративных источников (саги) и законодательных памятников XII–XIII вв. (Законы Гулатинга, Ландслов). В основе этой организации лежало деление побережья на округа, каждый из которых должен был выставить определенное число парусно-гребных судов, снабженных всем необходимым и укомплектованных боеготовым экипажем. Судовая морская повинность распространялась на все свободное население (в случае необходимости привлекались и зависимые). Сага об Олафе Трюгвассоне (XI в.) утверждает, что каждый округ (фюльк) должен был выставить 12 кораблей с 60–70 воинами на каждом. По Законам Гулатинга (ХІІ–ХІІІ вв.), с каждых трех дворов на корабль выставлялся один воин. Созыв судового ополчения первоначально происходил по инициативе местных властей и носил, таким образом, локальный характер. После объединения Норвегии под королевской властью право созыва судового ополчения стало прерогативой короля. Судовое ополчение превратилось в королевскую (государственную) повинность.^[811]

Отрывочные и случайные данные наших источников позволяют уловить некоторые аналогичные черты. Новгородская летопись говорит о судовых походах двинян, заволочан и т. п., почти никогда не называя воевод, стоящих во главе судовых ратей. Летопись рассказывает о речных походах вятчан по их собственной инициативе. Создается впечатление, что организация этих походов была делом местных властей.

С 70–80-х гг. XV в. характер известий о речных походах меняется. Они теперь совершаются в интересах Русского государства, по распоряжению великого князя и во главе с назначенными им воеводами. Надо полагать, что с этого времени судовое ополчение в северных землях России, как и в Норвегии, стало обязательным видом военной службы. Только в таких условиях и стал возможным большой поход через «море-акиян» в ходе Свейской войны.

Поход, видимо, начался в июне, как указывает Вол.-Перм., а не весной (как пишет официальная летопись). Весной, вероятно, были отданы распоряжения о подготовке к походу – начался сбор войск и судов. К июню Белое море в основном освобождается от льда и парусно-гребные суда могут выйти в море.

По шведским данным, «русские вторгаются в Норботтен, жгут Сало, Люнннте, Йек, Тары и Кюн, а также Йокас у Улофсборга, вечером на Св. Улофа это и произошло», т. е. 28 июля. Русские быстро отступили – шведы не успели (не сумели) дать им бой».

В октябре русские суда были уже дома. Поход продолжался, таким образом, около четырех месяцев.^[812]

С точки зрения истории русского флота поход князей Ушатых – выдающееся событие, начало истории русского флота как составной части вооруженных сил России.

В масштабах Свейской войны 1495–1497 гг, весенне-осенний поход – третий по счету удар, нанесенный противнику – удар на новом операционном направлении, на левом стратегическом фланге шведов. Прежде всего, интересна сама стратегическая идея – вторжение на неприятельскую территорию с моря, в обход труднопроходимых лесов и болот северной Карелии. Победа над шведами в морском бою обеспечила успех стратегического замысла. Вторжение в Норботтен было, по-видимому, неожиданным для противника – во всяком случае, ни русские, ни шведские источники не сообщают о сопротивлении, оказанном нашим войскам.

Поход северной флотилии в 1496 г. – первый в истории Российского государства пример стратегического взаимодействия сухопутных и морских сил, впоследствии ярко проявившегося в походах Петра Великого и в войнах на Средиземном и Черном морях, особенно в Первой архипелагской кампании 1769–1794 гг. Речь идет именно о стратегическом взаимодействии – морская сила действует на самостоятельном оперативном направлении и решает самостоятельную задачу в общем стратегическом контексте.

Поход князей Ушатых можно сравнить с походами 1349 и 1411 гг. в тогдашних войнах Новгорода со шведами – это продолжение старой новгородской традиции. Однако, в отличие от тех походов, в 1496 г. было осуществлено вторжение в глубь вражеской территории не столько для разорения ее, но для решения политической проблемы – включения северных земель в орбиту влияния Российского государства.^[813]

Последнее известие о Свейской войне в Увар, читается под 7005 годом, хотя говорит о событии 7004 г.

«Августа 19, в пяток приидоша Немцы из мория, из Стеколна Свейского государства, князя Стенктура вскоре разбоем семьдесят бус в Нарову реку под Ивангород, и начата ко граду вборзе приступати с пушками и с пищальми, и дворы в граде зажгоша, огнем стреляя, понеже не бысть им супротивника. Удалый же воевода и наместник Иванеграду именем князь Юрий Бабич, наполнився духа ратного и храбра, нимало супротивясь супостатам, ни граждан окрепив, но вскоре устрашився и побеже из града. В граде же не бысть воеводы, и людей бе мало и запасу ратного не бысть в граде. А князь Иван Брюхо да князь Иван Гундоров стояху близко град и видяще град пленяем от Немец, и ко граду в помощь не поидоша. Немцы же град плениша и не обратиша в нем спротивящегося им, вскоре немилостивно пограбиша животы их и товара бесчислено, а людей иссекоша, а иных в плен поведоша. И тако вскоре возвратишася и побегошаот града в море».^[814]

Это же известие читается и в Никон., но год проставлен верно – 7004.

В Вол.-Перм. летописи рассказ о взятии Ивангорода изложен в несколько другой редакции.

«Тош же лета [7004] пришедша Немцы с моря в бусах взята Иван-город пищаль ми огненными. А воевода был тогда великого князя в том граде князь Юрьи Бабич, и убеже из града чрез стену, а княгиню свою наперед выправил».^[815]

Пск. I летопись (Погодинский список) содержит о событиях августа 1496 г. самостоятельный рассказ:

«Того же лета [7004] взяше Ивангород супротив Ругодива. И пришед Немцы Свеици, людей, мужей и жен, и детей мечю предаша, а во граде хоромы и животы огню предаша. Августа в 26 день. И пригониша гонец из Иванягорода князю Псковскому Александру Володимеровичу и посадником псковским, и ко всему Пскову. И князь Псковской выеха изо Пскова на третий день, в день недельный, а посадники псковские выехаши со всем войском своим и со псковичи месяца Сентября в 1 день, ко Гдову городку». «… приехал князь Псковской и с посадники псковскими, и з бояры, и со всею силою своею от Иванягорода, а приехали вси здоровы, месяца Декабря в 6 день. И были тамо 12 недель на великого князя службе».^[816]

Разрядные записи о событиях в Ивангороде не упоминают.

Таким образом, в нашем распоряжении два основных русских источника о взятии шведами Ивангорода – летописи великокняжеская и Пск. Оба источника имеют очевидную документальную основу и могут считаться официальными.

По данным Рифмованной хроники, шведы долго готовились к походу и отправились «на Россию с большим войском». Численность войска достигала 2 тыс. человек. Вскоре после Успения (15 августа) шведы подошли под «Ивана Великого», т. е. под Ивангород. Шведская флотилия состояла из больших и малых кораблей, «на которых стояли возы», т. е., вероятно, пушки и военное снаряжение. По мнению автора хроники, Ивангород был «крепким и мощным» и «имел добрый гарнизон с оружием и несравненной мощью». Тем не менее шведы после шестичасового боя овладели крепостью «при помощи пламени, стрел и мощи пушек». Внутри крепости находилось 3 тыс. человек, видимо, мирных жителей – «как мужчины, так и женщины принялись ужасно кричать». Все они были истреблены шведами, кроме трехсот человек, взятых в плен.

Город был разграблен, «нашлись сундуки, битком набитые серебром, мехами, воском и листовым золотом». Все это было погружено на корабли. Увозились также железные двери и причальные приспособления. Поход завершился к дню св. Мартина (5 сентября).

Таким образом, шведские известия, в принципе, не противоречат русским, отличаясь деталями и эмоциональной формой изложения. Общая картина представляется достаточно ясно.

Основное отличие шведских известий от русских – подчеркивание трудностей при взятии крепости, тогда как русские летописи говорят о слабости обороны. В данном случае, думается, следует отдать предпочтение русскому источнику. Автор шведской хроники субъективно был заинтересован в том, чтобы показать мужество и упорство шведов при штурме «крепкой и мощной» русской крепости «с добрым гарнизоном», русский же источник имел возможность более объективно рассматривать ход событий.

Нападение шведов на Ивангород произошло 19 августа – дата великокняжеской летописи может быть принята за основу. Дата Пск. летописи (26 августа) относится, очевидно, не к нападению на Ивангород, а к прибытию в Псков гонца с известием об этом событии. Двести верст от Ивангорода до Пскова гонец мог покрыть за 2–3 дня, следовательно, он выехал не ранее 23 августа. Он был послан не в первый день боев за город, а тогда, когда судьба города была уже решена – город был взят и сожжен.

Великокняжеская летопись подчеркивает отсутствие организованного сопротивления противнику. Нападение шведов с моря было, по-видимому, для русских неожиданным – город был не готов к отражению противника. Шведская флотилия из 70 бусов была способна перевезти не менее 4–5 тыс. воинов (считая, что по старым скандинавским законам на корабле полагалось иметь 60–70 воинов). Перед высадкой десанта город подвергся артиллерийскому обстрелу с кораблей, что вызвало пожары и, по-видимому, панику. Воевода князь Бабич проявил позорное малодушие. Обращает на себя внимание, что вблизи крепости стояли войска двух воевод. Очевидно, русское главное командование считало положение Ивангорода опасным и заранее стягивало сюда войска.

Но усилия оказались тщетными. На оперативно-тактическом уровне под Ивангородом русские войска понесли самое тяжелое поражение за много десятков лет. Взятие и разгром Ивангорода – реванш шведов за их поражение в Гамской и Каянской землях и эффектное окончание вооруженной борьбы.

Два основных факта обеспечила успех шведов.

Первый из них – конструктивные недостатки самой крепости. Заложенная четыре гада назад, она была еще недостроена. Возведенная на утесе (слуде) над Наровой, крепость не имела фланкирующих бойниц с юго-восточной стороны, откуда, вероятно, и подошел шведский десант.^[817] Силы гарнизона и близрасположенных войск были, вероятно, недостаточными.

Еще более важной причиной быстрого падения Ивангорода является отсутствие прикрытия его с моря. Отсутствие флота, который мог и должен был контролировать подходы к русским берегам, сыграло здесь роковую роль. Море – путь вторжения на вражескую территорию. Поход флотилии князей Ушатых в северную Финляндию воочию доказал это. Не менее очевидным доказательством было и овладение шведами Ивангородом. Выход к морю, обладание морским побережьем делает необходимым иметь морские силы, способные защищать этот выход и это побережье.

Судя по имеющимся данным, создание флота на Балтике входило в планы Ивана III,^[818] однако на данном этапе этот план остался неосуществленным, и только через два века на Балтике появился русский флот, а вместе с ним пришла и победа над Швецией.

Обращает на себя внимание активная роль псковской рати на этом последнем этапе войны. Господин Псков быстро мобилизовал свои силы и двинул их на помощь Ивангороду – собственно, для обороны от шведского десанта. Выступив из Пскова 1 сентября, войска могли подойти к Ивангороду около 10 сентября, когда шведы уже эвакуировались.

Шведы не намеревались удерживать Ивангород, не имея для этого необходимых сил. По иностранным источникам, «так как крепость была слишком далеко от прочих шведских владений, то шведы предлагали Лифляндскому ордену (магистру Ливонии. – Ю. А.) взять ее себе, но Орден отказался: тогда шведы, разрушив ее почти до основания, вернулись в Выборг».^[819]

Никаких сведений о боевых действиях в районе Ивангорода после его захвата шведами в источниках нет. Однако псковская рать вернулась домой только 6 декабря, проведя на службе великого князя 12 недель. В этом случае она должна выступить из района Ивангорода около 25 ноября, проведя там примерно два с половиной месяца, т. е. 11 недель. Двенадцатой неделей псковичи считали, видимо, время на марш-маневры.

По шведским данным, Стен Стуре начал готовить новый поход против России. «Он пускается в путь со ста тремя судами, их он намерен причалить в России». Одна из причин нового похода – быстрое восстановление русскими Ивангорода. «Теперь русские снова подходят к Ивану-Великому и дерзко издеваются над шведами. Им очень важен Иван-Великий, и они вовсю еще более укрепляют его».

Но новый поход Стену совершить не удалось. Судя по Рифмованной хронике, «простые люди тогда стали несговорчивее… простолюдье желало отправиться в Швецию, и они исчезли с глаз господина Стуре без следа», т. е. попросту разбежались. «Вскоре закончился этот долгий поход – к самому Рождеству». Долгая война оказалась Швеции не по силам.

К походу готовились и русские. Согласно разрядной записи, «того же лета (7004 = 1496] в Августе князь великий Иван Васильевич всея Русин приговорил послать воевод на свейские немцы и быстъ по полком:

В Большом полку – князь Данило Васильевич да Яков Захарьин.

В Передовом полку – князь Осиф Андреевич Дорогобужский, да князь Федор Семенович Хрипунов, да князь Василей Ромодановский.

В Правой Руке – князь Федор Васильевич Телепень да Дмитрий Васильевич Шеин.

В Левой Руке – Иван да Петр Борисовичи.

А князем Воротынским, князю Дмитрею, да князю Семену Федоровичу, да князю Ивану Михайловичи» быти в Левой же Руке своим полком».^[820]

По-видимому, походу придавалось важное значение – во главе войск был известный воевода, победитель Вятки и Вязьмы.

В походе должны были принять участие новгородские силы – вторым воеводой был наместник Новгорода.

Можно предполагать, что в походе должны были участвовать служилые люди из Тверской земли, трое воевод – тверичи, которые возможно, шли со своими земляками.

Пятеро воевод – представители старых московских служилых родов; можно думать, что они шли во главе среднерусских полков.

В походе должны были участвовать полки князей, только что перешедших на службу великого князя. Эти полки должны были выдвинуться с юго-западной окраины и сохранять относительную самостоятельность в управлении, как и в недавних походах на Литву.

Представляется, что на Свею должны были двинуться войска из Новгорода, юго-западных княжеств, по всей вероятности – Тверской земли и коренных московских уездов. Мобилизация охватила большую часть территории страны.

Однако новый поход не состоялся.

Под заголовком – «О Казани» великокняжеская летопись сообщает: «Тое же весны Майя прииде весть к великому князю… от казанского царя Мегмет-Амина. что идет на него Шибанский царь Мамук со многою силою, а измену чинят казанские князья Калимет да Урак, да Садырь, да Агыш. И князь великий послал в Казань… воеводу своего князя Семена Ивановича Ряпловского с силою и многих детей боярских Двора своего, и понизовских городов детей боярских: новгородцы, и муромцы, и костромичи, и иных городов мнози».^[821]

Таким образом, в самый разгар Свейской войны открылось новое восточное стратегическое направление.

На это направление выдвигаются силы из ближайших уездов, которые, очевидно, не принимали участия в Свейской войне. Во главе войск поставлен воевода, имевший опыт войны с Казанью в 1487 г. Обращает на себя внимание отправка в поход «многих детей боярских Двора» великого князя. Это свидетельствует о значении, которое придавалось казанскому направлению в Ставке ВГК и о наличии стратегического резерва, не задействованного на северо-западном фронте.

По словам летописи, мятежные казанские князья при известии о движении войск князя Ряполовского «выбежа ис Казани ко царю Мамуку, сам же Мамук возвратися восвояси».

С этой точки зрения поход князя Ряполовского был вполне успешным. Этот успех, однако, был непрочным.

Сам Магмет-Амин «отпусти воеводу великого князя и с Казани… со всею силою к Москве о Семене дни, уже бо не чаящу прихода Мамухова х Казани».

К сентябрю казалось, что кризис на восточном направлении преодолен. Тогда-то, вероятно, и возник замысел нового похода на свейских немцев.

Однако обстановка на востоке внезапно резко изменилась. По словам летописи: «Не по мнозе же времени сведал царь Мамук Шибанский, что воевода великого князя пошел из Казани со всею силою назад к Москве, понеже в Казани измена бысть над царем Магмет-Аминем, и вести из Казани к Мамуку присылаху. Мамук на царь вборзе прииде с ратию под Казань со многою силою нагайскою и со князи казанскими. Царь Магмет-Аминь… блюдяся измены от своих князей и выбежа и с Казани и со царицей и со остаточными князи своими, и прииде ва Москву к великому князю, лета 7005 ноября».

Новый кризис на восточном направлении внес серьезные изменения в планы русского ВГК.

«Князь великий из Свейского походу воевод убавил, а приговорил на весну послати воевод на Казань.

А на Свейскую землю велел идтить воеводам по полком:

В Большом полку – Яков Захарьин.

В Передовом полку – князь Федор Семенович Хрипун да Воротынские князи своим полком, князь Дмитрей Федорович да князь Иван Михайлович, а князь Семен Михайлович не ходил, был болен.

В Правой Руке – князь Федор Васильевич Телепень Оболенский.

В Левой Руке – Иван Борисов Бороздин».

Число воевод, назначенных в Свейский поход, было уменьшено с девяти до пяти, что почти несомненно свидетельствует о соответствующем уменьшении численности войск.

Важны и изменения в командном составе.

Отсутствие князя Данилы Щени может свидетельствовать о желании иметь его в резерве ВГК, отсутствие князя Осифа Дорогобужского и одного из двух Бороздиных – об уменьшении доли тверских войск.

Соответственно увеличивалось значение новгородских войск, чей воевода Яков Захарьич стал теперь командующим всею ратью.

Однако по-прежнему в поход идут старомосковские воеводы и князья Воротынские.

Тем не менее теперь внимание Ставки приковано, в основном, к восточному направлению, хотя сам поход отложен до весны. По разрядной книге: «А под Казань нарядил князь великий воевод, а срок учинил им стати под Казань с краю вместе». (Что значит выражение «с краю» установить не удалось.)

«В судовой рати, в Большом полку князь Семен Иванович Ряполовский.

В Передовом полку Ондрей Иванович Коробов. В Правой [Руке] Петр Борисович, в Левой [Руке] Василей Борисович.

А в конной [рати] в Большом полку князь Василей Иванович да князь Олександр Васильевич Оболенский;

В Передовом полку князь Федор Васильевич Телепень;

В Правой Руке князь Михайло Иванович Телятевский;

В Левой Руке Семен Карпович».^[822]

Судя по числу воевод, готовился большой поход. Как и в 1487 г., намечалось тактическое взаимодействие судовой и конной ратей.

Поход по Волге, естественно, не мог начаться раньше вскрытия рек, т. е. середины апреля – начала мая.

Но события развернулись по-другому. Судя по рассказу великокняжеской летописи, Мамук, овладевший Казанью осенью 1496 г., не смог в ней удержаться. Своих вчерашних союзников, мятежных князей, он «изымал и гостей и земских людей пограбил». Не имея, видимо, широкой общественной поддержки, он вскоре освободил заточенных князей и начал поход на Арский городок. Однако «Арские князи града своего не здаша, но бишася с ними крепко».

Неудача похода на Арск вызвала развал в стане Мамука: «… князи Казанские отъехаша от Мамука в Казань, и град окрепиша и царя Мамука в град не пустиша».

Изгнав фактически Мамука, казанцы обратились к великому князю. В Москву был послан Бараш-Сент «бити челом… от всея земли, чтобы их великий князь пожаловал, а нелюбия им и вины им отдал». Казанцы просили не присылать к ним Магмета Амина, а назначить на «царство в Казань Абдыл-Летифа царевича, Абреимова сына, меньшого брата Магомед-Аминя».

Узнав о переговорах казанцев с великим князем, Мамук отступил от Казани «в свояси и на пути умре».

В апреле 1497 г. Абдыл-Летиф был отпущен из Москвы в Казань на царство в сопровождении князя Семена Даниловича Холмского и князя Федора Ивановича Телепня. «Они же, пришедше в Казань месяца Мая, Абдыл-Летифа посадиша на царство, да и к шерти приведоша всех князей Казанских и уланов и земских князей и людей по их вере за великого князя».^[823]

Крупный конфликт на восточном направлении удалось разрешить относительно мирным путем, во всяком случае, без непосредственного вооруженного вмешательства. Несмотря на колебания и нестабильность в казанских верхах, партия, стремившаяся к союзу с Москвой и ее покровительству, оказалась сильнее, чем партия, желавшая отдать город и страну под власть шибанского хана – и это несмотря на крайнюю непопулярность прежнего ставленника Москвы.