Текст книги "Походы русских войск при Иване III"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Рассказ великокняжеской летописи о зимних походах 1467/68 г. носит по преимуществу официальный характер. Его источниками могли быть какие-то официальные документы: записи распоряжений великого князя и донесений воевод. В руках летописца эти документы подверглись, по-видимому, обработке – они были сокращены и сведены в единое целое и, возможно, соединены с рассказами участников событий, сохранившими эмоционально-оценочные черты (лютые морозы, полное разорение земли).

Это известие без существенных изменений вошло в Никон, летопись, что косвенно подтверждает его официальное значение.

Тип. летопись приводит свое известие: «Тое же зимы ходиша Галичане и с ними Двора князя великого полки на Черемису, и повоеваша их, и полон вземше, отъидоша. Быта же тогда мразы велицы, иззябша мнози».^[165] Подчеркнутое участие галичан – вероятно, это местная обработка и сокращение официального источника: опущены даты, имя воеводы, некоторые характеристики событий.

В осенне-зимней кампании 1467/68 г. можно отметить несколько характерных моментов.

Во-первых, великий князь личного участия в походах не принимает, что расходится с прежней практикой.^[166]

Вторая особенность – находясь в своей ставке, великий князь рассылает директивы воеводам и таким образом осуществляет свои функции главнокомандующего.

Третья особенность – в зимнем походе войска действуют на двух не зависимых друг от друга операционных направлениях. Руководство войсками в этих условиях могло осуществляться только из Ставки. Это требовало наличия соответствующего аппарата управления, хотя бы самого элементарного – для оформления директив великого князя и фиксации донесений воевод. В этом аппарате управления можно видеть зародыш нового явления – центрального военного ведомства в его первоначальной форме, по всей вероятности – в составе канцелярии великого князя.

Бели осенний поход Касыма носил характер скороспелой акции, был плохо подготовлен, совершен недостаточными силами и потерпел полную неудачу, то дальнейшие события осенне-зимней кампании отражают целенаправленную и продуманную работу оперативно-стратегической мысли. Приведение городов в осадное положение на широком фронте, создание оборонительных (заставы) оперативных группировок с поставленными перед ними активными задачами – проявление действенного руководства войсками из Ставки.

Наступление по двум направлениям было связано с большим риском, вело к разделению сил и создавало известную опасность для каждой группировки. Этот риск можно было ослабить, во-первых, энергичными наступательными действиями каждой группировки, что не позволяло противнику сосредоточить достаточные силы против каждой из них; во-вторых, внезапностью удара с неожиданного направления – таким был поход Северной рати князя Семена Романовича Ярославского через нехоженые лесные тропы в условиях суровой зимы.

Можно отметить, что Северная рать, несмотря на своя успехи, была по размерам небольшой. Об этом свидетельствуют молодость воеводы и сам характер набеговых действий.

Силы, действовавшие на волжском направлении, также едва ли были крупными. Об этом косвенно свидетельствует отсутствие имен воевод и сама постановка задачи «повоевать горы и бараты».

Главные силы русских войск еще не были введены в действие, и это – одна из основных особенностей осенне-зимней кампании 1467/68 г.

Известия об этой кампании носят характер контаминации – соединения официозного и частного источников (рассказов участников и местных записей). И те и другие летописец подвергает обработке. Следует отметить, что известия, восходящие к официальному источнику, не носят характера разрядных записей. Возможно, этих записей как таковых еще не было, и назначения воевод оформлялись как-то иначе.

Рассказав о зимних походах, великокняжеский летописец продолжает свое повествование.

«Тое же зимы князь великий за три недели до Великого заговенья (т. е. 7 февраля. – Ю. А.) поиде к Володимерю. ас ним братия его, князь Юрий, да князь Борис, да сын его князь Иван, да князь Василий Михайлович Верейский, и вси князи их и бояре, и воеводы, и со всеми людьми».^[167]

Это первое летописное известие о выступлении великого князя Ивана Васильевича из Москвы. Отъезды его из Москвы имели место и раньше и были, вероятно, нередки. Так, в апреле 1467 г. он находился в Коломне^[168] – важнейшем пункте южной оборонительной линии. О частых и долгих повадках великого князя пишут и иностранные современники. «У него был обычай ежегодно посещать некоторые местности своей страны», – пишет об Иване III Амброзио Контарини, посетивший Москву в 1476 г. Тот же Контарини отмечает особый интерес великого князя к южной окраине, «где жил один татарин, который за княжеское жалованье держал пятьсот всадников… они стоят на границах с владениями татар».^[169] Поездка Ивана III по стране заняла в 1476 г. около трех месяцев (с конца сентября до конца декабря).^[170]

Эти поездки не фиксируются летописью. Но февральский поход во Владимир имеет совсем другое значение. Это выступление войск, собранных со всего великого княжения, со своими князьями и воеводами. Великий князь с братьями и сыном шел во Владимир во главе служилого ополчения – главной силы Русской земли.

Летописная формула об атом событии носит чисто официальный характер, так мог начинаться походный дневник великого князя. Аналогичная формула встречается в великокняжеской летописи в 1445 г. в известии о походе великого князя Василия Васильевича на казанского царя Махмута.^[171]

Представляет интерес порядок перечисления князей. На первом месте после великого князя – его брат Юрий, а сын, князь Иван, – только на третьем месте, позади Бориса. Десятилетний Иван еще не имеет официального статуса наследника и не носит политических функций, – первый человек после великого князя – старший из его братьев. Перечисление князей в этой формуле носит официальный характер.^[172]

В поход идут не только воеводы великого князя с его служилыми людьми, но и его братья со своими воеводами. Собранное войско можно назвать княжеско-служилым ополчением.

«А князя Андрея Большого оставил князь великий на Москве, да и другого князя Андрея Меньшого».

Управление столицей было, надо полагать, в руках наместника (вероятно, кн. И. Ю. Патрикеева) и бояр великого князя. Был на Москве и митрополит Филипп. Выла и великая княгиня Мария Ярославна. Но упоминание князей, оставленных на Москве, может свидетельствовать об уровне доверительных отношений между братьями. Конфликты были еще впереди. Между братьями царило согласие – об этом косвенно говорит отсутствие каких-либо письменных докончаний между ними. Они жили по духовной отца.

«Тое же весны в Великое Говенье (т. е. после 27 февраля] пришел на Москву посол от короля Казимира, Якуб писарь да Ивашенец. И князь великий велел наехати ему себе в Переславле. А сам из Володимера с сыном иде к Переславлю, а братию и вся люди оставив в Володимере. И пришед к Переславлю посла отпусти, и възвратися опять к Володимерю».

Приезд королевского посла – важное событие. Там не менее великокняжеская летопись со времен Дмитрия Донского приезды послов не фиксирует, хотя с Литвой были оживленные дипломатические отношения (что видно, например, из наличия договорных грамот).

Посольство Якуба писаря зафиксировано, видимо, в походном дневнике, который велся во время «стояния» великого князя во Владимире. Наличие церковных дат может свидетельствовать о принадлежности к духовенству лица, ведущего походный дневник.

Великий князь придает такое значение своему пребыванию с войсками, что не едет для встречи с послом в Москву, а назначает ему аудиенцию в Переяславле.^[173] Не считает возможным принять посла во Владимире – очевидно, не хочет показывать ему войска, собранные там.^[174] Великий князь на встречу с послом берет с собой сына– и это едва ли не первое указание на особую политическую роль наследника.

Какую цель могло преследовать сосредоточение войска во Владимире? Известно, что в 1461 г. великий князь Василий Васильевич «поиде к Володимерю, хотя ити на Казаньского царя». В марте 1461 г. он был во Владимире «зарати бо ся тогда с царем Казанским».^[175] Мы уже видели, что, по сведениям Тип. летописи, осенью 1467 г. великий князь Иван был во Владимире и именно оттуда послал в поход войска с царевичем Касымом.^[176] Владимир – место сбора войск, передовая база, выдвинутая от Москвы к востоку, к казанскому рубежу.

Владимир – в 200 верстах от Москвы, на кратчайшем пути к Казани. Отсюда вниз по Клязьме в Оку, по Оке – к Волге или сухим путем. Владимир может быть исходной базой и для наступления, и дня обороны – противнику трудно его обойти.^[177]

Мобилизация и сосредоточение княжеско-служилого ополчения должны были занять достаточно длительное время. Так, столетие спустя сборы в Полоцкий поход 1563 г. заняли два месяца (начались в конце сентября, а войска прибыли в Можайск к месту сбора в начале декабря).^[178]

Подготовка к сбору войск для похода во Владимир могла начаться одновременно с отправкой войск к Галичу для похода Северной рати. Это значит, что мобилизация княжеско-служилого ополчения началась уже в ноябре 1467 г., непосредственно после похода Касыма. Не исключено, что в ходе мобилизации проводились смотры боеготовности служилых людей по уездам – о подобных смотрах впоследствии писал Герберштейн.^[179] Эти смотры, сопровождавшиеся составлением десятен, хорошо известны в XVI в. в условиях развитой поместной системы. Но в своей первичной форме такие смотры могли появиться гораздо раньше – без них едва ли было возможно функционирование военно-служилой системы.

Длительное пребывание во Владимире могло быть использовало для проверки боеготовности войск, для росписи их по полкам (в 1562 г. в Можайске эта роспись заняла две недели). Главной целью было, вероятно, создание стратегического резерва для дальнейших действий.

Между тем военные действия продолжались. «А Татарове казанские тое же весны шед взята Кичменгу и зажгоша. Князь же великий посла переимати их».^[180]

Кичменга – левый приток р. Юг, в устье ее – городок (примерно в 120 верстах к югу от Устюга), который, очевидно, и был сожжен казанцами. От Устюга до Владимира – не менее тысячи верст. Гонец мог покрыть это расстояние не менее чем за 10–15 суток, а на получение во Владимире известий о нападении на Кичменгу и передачу приказания должно было уйти несколько недель. Приказание могло иметь смысл как распоряжение нанести ответный удар по казанцам на этом направлении, т. е. к югу от Устюга, послать войска на Кичменгу и т. п. Важно то, что нападение казанцев вызвало какие-то ответные меры со стороны главного командования – оно старалось держать управление войсками в своих руках. Связь между войсками на театре Военных действий и главным командованием в тылу поддерживалась – об этом свидетельствует запись в походном дневнике «Владимирского стояния», которая, по-видимому, была последней: «Прииде князь великий на Москву в пятой великий вечер (15 апреля. – Ю. А.)».

Итак, во Владимире вместе с великим князем был его аппарат управления, через который и осуществлялось управление войсками. По-видимому, аппарат военного управления как таковой еще не оформился, как не было и особого аппарата для управления посольскими делами. Канцелярия великого князя еще не дифференцировалась. По крайней мере, в источниках нет явных признаков функциональной документации – ни военной, ни посольской.

Дошедшие до нас дневниковые записи (в их летописной интерпретации) отразили только часть работы Ставки – в нее стекались донесения, а из нее шли директивы, свидетельствующие о работе аппарата управления войсками.

Ближайший аналог дневниковых записей 1468 г. – записи 40–50-х гг. о походах великого князя Василия Васильевича. Эти записи сохранились за 1445, 1450, 1452, 1456 гг.^[181] Общее в них – более или менее точная датировка движения великого князя и некоторых его распоряжений. Даты приводятся как по церковному, так и (реже) по светскому календарю (6 июля 1445 г., 27 января 1450 г.). В некоторых случаях дневниковые записи перемежаются с воспоминаниями участников событий (Суздальская битва, бой под Галичем). Таким образом, известный опыт ведения походного дневника и его отражения в великокняжеской летописи уже имелся.

Напротив, летописи Ерм., Тип. и Уст. не содержат никаких упоминаний о «Владимирском стоянии». Это объясняется, видимо, более или менее частным характером этих летописей, не связанных непосредственно с официальным великокняжеским летописанием и его источниками. Нет сведений о «Владимирском стоянии» и в сокращенных Сводах – вероятно, к 90-м гг. эти события потеряли свою значимость, с точки зрения составителей Сокращенных Сводов.

Рассказ великокняжеского свода о «Владимирском стоянии» без каких-либо изменений перешел в Вол.-Перм, Сп.-Прил., Увар., Никанор., и, что особенно важно, в Ник., что подчеркивает его официальный характер.

«Владимирское стояние» в глазах официозного летописца занимает центральное место в ряду событий зимы 1468 г. Прибытие великого князя во Владимир состоялось, когда результаты похода Северной рати князя Семена Романовича Ярославского были уже, вероятно, известны в Москве. Какие бы ни строились предположения о цели и задачах «Владимирского стояния», ясно одно – главные силы русских войск были собраны именно здесь и составляли фактически стратегический резерв для будущих операций.

Новый этап войны с Казанью начался с наступлением весны. Как мы видели, в глазах великокняжеского летописца первым актом новой кампании было нападение казанцев на Кичменгу, что вызвало соответствующие распоряжения великого князя, находившегося еще во Владимире.

Тип. летопись пишет о событиях весенней кампании гораздо подробнее.

«Тое же зимы на Вербной неделе (4–10 апреля. – Ю. А.) взяша Татарове Казанъскии две волости Костромских – Кусь и множество полону взяша, а иных изсекоша. Князь же Иван Васильевич Стрига Оболенский ходи за ними и до Унжи с Костромы, и не достиже их».^[182]

Это самостоятельное сообщение из источника, не известного великокняжескому летописцу. Известие, вероятно, местного происхождения: Кострома, и в Ростове могли быть осведомлены о костромских делах.

Татары разграбили восточную костромскую волость. Река Кусь – правый приток р. Нямды, которая в низовьях сливается с Унжей, близ ее устья в Волгу, напротив Юрьевца.

Воевода князь Иван Стрига стоял, очевидно, в Костроме и погнался за татарами. До Унжи он должен был пройти примерно 150 км, на что в условиях апрельской распутицы должно было понадобиться не менее 5 дней.

Не сказано, что он пошел в поход по велению великого князя. Вероятно, он стоял со своим полком в Костроме и принял решение сам, по вестям, иначе поход его не имел бы никакого смысла. Такие решения воевода должен принимать самостоятельно, исходя из конкретной обстановки.

Сам набег татар носил характер именно набега– «изгоном», для грабежа и устрашения, примерно такой же характер, как зимний поход князя Семена Романовича Ярославского.

Нападение на костромские волости сочеталось с нападением на устюжскую Кичменгу. Казанские отряды действовали на широком фронте и на разных направлениях.

Таким образом, известия Тип. летописи дополняют картину, содержащуюся в великокняжеской летописи.

«Тое же весны те же Татарове имаша около Мурома в неделю святых Мироносиц (1–8 мая. – Ю. А.), и отъидоше».

«Те же», т. е. казанские, а не обязательно те именно, которые разграбили Кусь. Нападение на Муром еще раз показывает масштабы действий казанцев весной 1468 г. Муром, в каких-нибудь 120 км от Владимира, был атакован всего через две недели после отъезда в Москву великого князя. Возникает мысль, что сосредоточение войск во Владимире могло преследовать и оборонительные цели – на случай большого наступления татар. Не являлся ли и зимний поход на Черемису попыткой отвлечь внимание татар от Владимирско-Московского направления? «Того же лета Татарове Казанские имаше около Муроме и много полону взяше». Это, очевидно, второе нападение на Муром – после пожара Москвы в ночь на 23 мая, отмеченного в Тип. «Князь же Данило Дмитриевич Холмский иде за ними из Мурома, и постиже их, и бив их, полон весь отъиме. А ини, с коней сметався, уидоша на лес».

Из этого известия вытекает, что в Муроме, как и в Костроме, стоял гарнизон во главе с воеводой. Князь Данило Дмитриевич оказался более удачливым, чем князь Иван Стрига. Он сумел догнать и отбить полон. Любопытная деталь: татары, бросив коней и добычу, скрываются в лесу – густой лес недоступен для конницы. Это первое известное летописи упоминание знаменитого впоследствии воеводы дает исходную дату перехода его из Твери на службу великому князю Московскому, что могло быть связано с мерами по усилению великокняжеского войска.

«Того же лета Татарове Польстии побиши сторожев наших в Поле, и пришед без вести, и взята Беспуту, и множество полону вземше, отъидоша».^[183]

В Поле (Диком), за Окой стояли наши «сторожи», сторожевые посты, обязанные предупреждать о приближении татар.^[184] Но на этот раз «польстии», т. е. степные, ордынские. Татары побили сторожей и «безвестно» напали на Беспуту – русскую волость на правом берегу Оки. Служба на Берегу не смогла предотвратить это нападение. Она, видимо, была развернута только на левом, русском берегу реки. Во всяком случае известие Тип. летописи еще раз напоминает о реальном существовании угрозы с Юга, со стороны «Татар Польстиих», т. е. степняков-ордынцев. Эта угроза в любом случае не могла игнорироваться в Москве, она требовала внимания и сил; она как бы накладывалась на все остальные планы и действия русского командования. Правобережные волости были фактически беззащитны перед угрозой из Дикого Поля.

Составитель Тип. летописи имел какие-то источники информации, независимые от источника великокняжеской летописи. Что это за источники, сказать трудно, но они скорее документального, чем частного характера. В пользу этого говорит наличие дат и имен воевод. Во всяком случае, известия Тип. значительно расширяют и уточняют представление о начале весенней кампании. Русские войска во главе с воеводами стояли в городах, где ожидалось нападение. Вероятно, это и были «заставы», о которых пишет великокняжеская летопись осенью 1467 г.

Задачи, объективно стоявшие перед главным командованием русских войск весной 1468 г., были достаточно сложными. Стратегическая инициатива была в руках казанцев. Нападения казанцев заставляли держать гарнизоны в пограничных городах, т. е. разбрасывать силы на широком фронте от Устюжских волостей до Мурома. Постоянная угроза из Дикого Поля вынуждала держать силы на рубеже Оки. В этих условиях необходимо было принять стратегическое решение на летнюю кампанию с целью изменить обстановку в свою пользу. Как почти во всех случаях, существовал выбор между оборонительным и наступательным образом действий.

В первом случае следовало усиливать гарнизоны в пограничных городах и держать их в полной боевой готовности для отражения внезапного нападения и одновременно формировать достаточно крупные силы стратегического резерва для нанесения контрударов.

Во втором случае необходимо было перейти в наступление на важнейших направлениях, чтобы вырвать у противника стратегическую инициативу и заставить его перейти к обороне.

«И тое же весны по Велице дни (17 апреля. – Ю. А.) князь великий многих детей боярских, Двор свой, послал на Каму воевати мест Казанских».

«С Москвы к Галичу Руна с казаки, а из Галича Семеновых детей Филимонова Глеба, Ивана Шуста, Василия Губу. И поидоша к Вологде и Руно вместе с ними».^[185]

Если учесть, что великий князь прибыл в Москву в Страстную пятницу (15 апреля), то отправка Двора в поход на Каму состоялась в самые ближайшие дни после «Владимирского стояния».

Очевидно, решение было принято и вся необходимая предварительная подготовка проведена во время этого «стояния».

Летняя кампания началась. Отправка детей боярских Двора великого князя, т. е., надо полагать, отборных войск, свидетельствует о большом значении, которое придавалось походу. «Казаки» – видимо, добровольцы из детей боярских. Имя Ивана Руно встречаем здесь впервые, он не принадлежал к княжеско-боярской элите, и назначение его главой детей боярских Двора, посланных из Москвы, может свидетельствовать о его выдающихся личных качествах, известных великому князю.

Галич – сборный пункт для войск, предназначенных для похода (как уже было в зимнюю кампанию). Собравшись в Галиче, эти силы двинулись к Вологде – вероятно, по рекам Вексе и Леже, которая впадает в Сухону ниже Вологды.

«А с Вологды поидоша с Вологжаны в судех на Николин день (9 мая. – Ю. А.) к Устюгу».

Если Руно выступил из Москвы сразу после Великого дня (17 апреля), для сосредоточения войск к Вологде через Галич понадобилось три недели.

«И с Устюга поиде князь Иван Звенец с Устюжаны, а Иван Игнатьевич Глухой – с Кичменжаны». Князь Иван Звенец Звенигородский и Иван Игнатьевич Глухой (из рода Морозовых) были, вероятно, наместниками в соответствующих городах.

Обращают на себя внимание родственные связи. Из пяти поименованных воевод (не считая Руна) четверо принадлежат к роду Морозовых. Они – четвероюродные братья от общего предка Семена Мороза, жившего, по-видимому, в первой половине XIV в.^[186] Фамильное прозвище не упоминается в летописи – видимо, оно не имело особого значения для родства в четвертом колене.

Тем не менее родственные связи играют роль в служебных назначениях. Между родственниками сохраняется определенная корпоративная связь.

Князь Иван Иванович Звенец – из князей Звенигородских, совершил позднее выдающуюся карьеру как дипломат (именно ему удалось в 1480 г. заключить докончание с Менгли-Гиреем – важнейший договор Ивана III), в данное время был, вероятно, еще молодым человеком, впервые упоминаемым в источниках (ум. 90-х гг. во время своего второго посольства в Крым).^[187]

Устюжане и кичменжане, а также вологжане – вероятно, местное земское ополчение (сколько-нибудь развитого служилого землевладения в этих местах не известно). В 1462 г. устюжане и вологжане уже ходили в поход по северным рекам во главе с воеводами великого князя.^[188] Кичменжане в таком походе упоминаются впервые.

Итак, в поход идут дети боярские Двора (Руно), местное служилое (галичане) и земское (вологжане, кичменжане, устюжане) ополчения. Это своеобразный воинский контингент, который можно назвать земско-служилой ратью.^[189]

«И сняшася вси вместе на Вятке под Котельничом и оттоле поидоша с ними Вятчане мнози».

Без волока не обойтись. Волоком, вероятно, шли из Юга в Молому, и по Моломе вышли на Вятку (реку) значительно ниже Хлынова. От Котельнича по Вятке прямой путь на Каму.

«Вятчане мнози»– это добровольцы, а не вятское ополчение как таковое. Грабительский по форме поход судовой рати сулил добычу и привлекал добровольцев.

«И бысть весть Вятчанам, что идут на них Казанцы, и възвратишася назад к Вятке. А с триста их поидоша с великого князя воеводами».

Нападение казанцев на Вятку – эффективный контрудар по тылам русского войска, двигающегося на Казань по северным рекам. Вятчане фактически отказываются от похода. По-видимому, только незначительная часть вятчан-добровольцев продолжает поход с воеводами великого князя.

Создается новая оперативная обстановка – Вятка вышла из союза с великим князем, путь через Вятку теперь закрыт, судовая рать отрезана от своей базы.

Здесь летописное изложение приобретает характер рассказа участника похода и теряет официозные черты. Но в руках рассказчика могли быть и документы, содержащие, например, имена воевод.

«Казанцы приидоша со многою силою к Вятке, и не возмогоша Вятчане противитися им, предашася за Казанского царя Обрейма».

Тип. летопись приводит свою версию этого события.

«Того же лета идоша Татарове казанский к Вятке. Вятчане же обеща им дань давати гобины деля, отняша бо у них гобину, потом же не дата им. Татары же идоша прочь, не сотвориша зла никоего же».

Эта версия нападения казанцев на Вятку независима от великокняжеской летописи и опирается на какой-то свой местный источник.

Как впоследствии выяснилось, речь шла не о переходе Вятки под власть Обреима и не о выплате дани, а только об обязательстве не участвовать в войне против него. Но, во всяком случае, это событие существенно понижало шансы на успешные действия северной рати. Задуманный в Москве мощный удар с севера теперь состояться не мог, и поход судовой рати приобретал характер операции с ограниченными целями.

«А воеводы великого князя повоеваша Черемису по Вятке реке и поидоша из Вятки по Каме на Низ, да воевали и до Тамлуги,^[190] и гостей побили многих, и товару у них поимаша много».

Вятка впадает в Каму примерно в 150 км на восток от устья последней и на таком же расстоянии – на юго-восток от Казани. Судовая рать подошла достаточно близко к Казани. Но это был набег, не имевший существенного стратегического значения.

«Ходили до перевоза Татарского, да опять воротились вверх, воюючи Казанские же места, и в Белую Волошку^[191] ходили воевати».

Поход чисто грабительский по своей форме – захват товара, разорение местности. Отзывается удалью новгородских ушкуйников старого времени, совершавших такие же лихие походы, но на собственный страх и риск, а не под знаменами великого князя.

«А в то время Казаньские Татарове двесте человек воевати же пошли, и дошед до тое же Волошин на конех, и пометав туда кони у Черемисы, поидоша из Вол[о]жки в судех вверх по Каме».

Поход этого отряда имел, вероятно, цель нападения на русскую рать, грабившую казанские места. Конный отряд, оставив коней на попечение дружественной Черемисы, пересаживается в суда и в таком виде идет на сближение с ратью великого князя. Очевидно, речной путь был самым коротким и надежным.

«Рать великого князя пришед и ту Черемису повоевали, а люди иссекоша и кони и всякую животину, и тех татар кони иссекоша… и поидоша за теми Татары по Каме».

Русские оказались позади татар. Татары, видимо, были плохо осведомлены о пути движения русской рати.

«И яко услышали, что уже близ их те Татарове, и ставше воеводы, и избраша вси, который же от своих людей, семь насадов, да отпустиша с ними воеводу Ивана Руна».

Считая среднее число воинов в насаде 30 человек,^[192] против казанцев был сформирован отряд силою примерно в 200 человек – равный отряду казанцев. И выбор добровольцев, и выбор воеводы – все это отзывается стариной, временами вольных походов без непосредственного руководства со стороны великокняжеских властей. Такие традиции, естественно, могли лучше всего сохраниться в среде земского ополчения, еще не охваченного служилыми отношениями.

«И угониша Татар. И увидевше их Татарове выметашася на брег, Руно же повеле своим за ними же на брег выйти, а Татарове забегше за речку ы начата с ними битися».

Речные суда – только средство передвижения, а не боевое средство. Бой мыслится как таковой только на суше.^[193]

«Милостию же Божиею начата одолети Христиане и приидоша на Татар за реку ту» – вероятно, за приток Камы. «Бились», видимо, не только в рукопашную, но и стреляя стрелами через реку.

«И тако избита их и воеводу их Тулазия изънимаша княжа сына Тарханова, да другого Берды-шпика, а прочих всех избиша».

«А Руси на том бою дву человек убили, а раненых бы с шестьдесят человек, но милостью Божиею все живы».

Цифры потерь реалистичны. Рассказчик – очевидец, участник похода.

Судовая рать сделала, что могла. Она глубоко проникла в землю, подчиненную царю Обреиму, предавая все огню и мечу. Тактика норманнов, тактика ушкуйников – передвигаясь по воде, нападают на землю, но за нее не держатся.

«И поидоша оттоля на Великую Пермь да къ Устюгу. И тако приидоша к Москве все по здорову, а Татар приведоша полоненых к великому князю».

Вверх по Каме до волока на бассейн Вычегды. Шли кругом, через Великую Пермь, а не кратчайшим путем, через Вятскую землю, волоками в Юг – вероятно, потому, что Вятская земля заключила договор с Обреимом.

Уст. летопись приводит свой рассказ о походе судовой рати.

«Того же лета князь великий посылал рать на Черемису: двою Ивана Ивановича Глухово да Ивана Руна, а с ними Устюжане да Галичане. И шедше на Каму, да изымали языка, а сказывает, что Татарове пошли вверх по Каме в Великую Пермь. И воеводы, шедше за ними в погоню, да их побили. Тогда убили на том бою ватамана устюжского Саву Осеива. А рать великого князя, Устюжане и Галичане, шли в Великую Пермь и на Устюг».^[194]

Рассказ, независимый от великокняжеской летописи, по всей вероятности – местного происхождения. Возможно, со слов участника, хотя живых деталей похода, обычных для такого рассказа, нет. Характерно внимание к устюжским сюжетам, в том числе к «ватаману», павшему в бою. Устюжане – не дети боярские, а городовое (земское) ополчение, может быть, охочие люди во главе со своими «ватаманами» Наличие такого «ватамана» – важная черта организации земского ополчения, существенно отличающая его от служилого ополчения во главе с руководителями, назначенными великим князем.

Таким образом, известия устюжского летописца, несмотря на свою краткость, могут служить ценным дополнением к рассказу великокняжеской летописи.

Рассказав о походе северной рати, великокняжеская летопись приводит известие о боевых действиях на волжском направлении.

«… месяца июня 4 дня из Новагорода из Нижнего застава князя великого князь Федор Хрупин [= Хрипун] с Москвичи идоша на Волгу и побиша Татар Казаньских, Двор царев, многих добрых. Тогды убили Колупая, а князя Хозум Бердея изымав привели к великому князю на Москву».^[195]

Князь Федор Семенович Хрипун Ряполовский упоминается здесь в летописи впервые. В 70-х гг. был еще жив его отец, князь Семен Иванович Хрипун, активный деятель 40-х гг. в борьбе с Шемякой. Сам князь Федор известен как воевода в 80–90-х гг.^[196] Из всего этого вытекает, что в 60-х гг. он был еще молодым человеком, и ему вряд ли были доверены крупные силы. В Нижнем Новгороде он командовал «заставой», в состав которой, по буквальному смыслу летописного известия, входили служилые люди только Московского уезда.

Тип. летопись пишет об этом событии гораздо подробнее.

«Того же лета иде князь Федор Семенович Ряполовский Хрипун из Новгорода Нижнего, и поби заставу Казанскую на Звениче бору, за 40 верст до Казани, и князей многих Казанских поби. Ту же и богатыря их уби, Колупая, и не пусти ни единого, иже бы весть несл к Казани, и князя их единого, руками изымав к великого князя приведе. И стояв ту два дни на побоищи том, возвратися с честью».^[197]