Текст книги "(не) Молчи (СИ)"

Автор книги: Юлия Прим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

5. Помолчим немного

Я стою и смотрю в эти окна со стороны.

Я раздавлен, повержен, я изувечен

©Сплин

Мира

Наверное, мама решила, что это бунтарство, но стоило мне перешагнуть родной порог, как внутри всё закрутилось и завертелось до невозможности.

Срочно захотелось на воздух. А по-хорошему: свалить на пару часов от этого тотального и давящего контроля!

Мгновенно переодеваюсь в неброское, отсылаю Татке короткое: «Я с тобой. Объясню позже». И едва не вылетаю за дверь, целуя на лету папу. Бросая за спину обоим родителям:

– Буду не поздно.

Середина июля. Скоро день равноденствия и самая короткая ночь, а потом и вовсе грядёт конец лета.

Сколько я потеряю в итоге, если стану послушно сидеть под замком? Где мне искать на это силы? Когда он тут, а я…

Учить уроки и готовится к экзаменам больше не требуется. Всё сдано. Осталось ждать результатов: комиссия сама зачтёт на мою фамилию лучший из вариантов.

Не знаю на сколько сдала сегодня, но выполнила всё старательно и интуитивно правильно. Женька помог справиться с внутренним напряжением. Будь он рядом со школы – я бы и все экзамены с лёгкостью сдала на сто, из заявленных ста.

Кажется, за спиной запоздало прозвучал какой-то мамин вопрос. Я не стала сбавлять скорость сбегая по лестнице. Дверь в квартиру звучно захлопнулась. И я перед ней тоже.

Мне уже восемнадцать. Я примерно выполнила перед родителями все свои обязательства. Пусть смиряться с тем, что у меня тоже может быть личная жизнь. Я имею на это право. Сейчас. А не через пять лет по окончанию универа!

И это ни протест. Ни взыгравшие гормоны или юношеский максимализм. Это я. Просто я. И мои нереализованные желания.

В кратчайшие сроки оказываюсь во дворе нужного дома. На удачу, перехватываю железную дверь за вошедшим жильцом. Поднимаюсь по лестнице через ступеньку и оказываюсь у деревянного полотна, от которого так и тянет необжитостью, холодом.

Нажимаю кнопку звонка и слышу жуткую трель, что разносится в пустоте. От неё мигом потеют ладони и заходится сердце. Ноет, каком-то незнакомом, болезненном стоне.

Стою. Ни жива, ни мертва. И прислушиваясь к малейшим звукам в своём окружении.

Жду. И боюсь не дождаться.

Щелчок.

Кидаюсь ему на шею, раньше, чем тяжёлое полотно завершает движение. Женька крепко прижимает к себе и шепчет успокаивающим:

– Тише, Ветерок, тише.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто сдерживает захватом мои частые вздрагивания и усмиряет импульс своим дыханием. Расслабляет не только затёкшие мышцы, но и опустошает мне голову. Выгребает из неё весь хлам, оставленный мамой. Заменяет собой. Ощущениями. Прикосновения. Мягкостью. Силой. Уверенностью.

Так и стоим на пороге. Я в джинсах, футболке и кофте. Женька в спортивных штанах и, кажется, даже тапках на босую ногу.

После душа. Волосы ещё мокрые. И запах такой, что невозможно одним рывком надышаться!

– Можно я останусь? – прошу, не желая его отпускать. Руки так же крепко держат его в захвате, а губы так и льнут к стальной, крепкой шее. Целуют. Ненавязчиво нежно. И запускают вибрацию желания по всему телу.

– …до утра, Жень, – продолжаю с неоткуда возникшим упрямством. – Мама, она…

– Мама, – заключает беспрекословно. Не даёт вставить лишнее кроме тяжкого вздоха. – Отведу тебя позже домой. К полуночи будешь в своей постели.

– Не честно, – протестую, поднятая на руки. Ещё сильнее обхватываю его и тяну ближе. – Она совсем со мной не считается. Не понимает. Будто сама никогда не была молодой и влюбленной.

Дверь за спиной тяжело хлопает. Женька переносит мой вес на одну руку и запирает замок.

– Говорила с ней обо мне?

– Нет, – мотаю головой без возможного промедления. – Никому не говорила. Ничего.

– Вот и не надо, – скупо хвалит и уносит по коридору в сторону спальни. – Я решу этот вопрос. Сам. По возвращении.

Порог светлой комнаты. Матрас. Окно. Шторы. Темный рюкзак в уголке.

Плавно опускается со мной на колени. Укладывает на одеяло. Один вопрос. Многогранный. Вместительный.

– Веришь?

– Люблю, – шепчу, отбрасывая в сторону свою кофту.

Втягиваю в себя сладкие губы, которыми за весь день вдоволь так и не нацеловалась. – Очень люблю. Очень-очень…

Его губы на моей шее и руки, стягивающие одежду, вторят тем же словам. Только молча и жестами. Мы опять остаёмся только наедине и становится плевать на то, что кто-то может выступить против этого спонтанно образовавшегося союза.

Женька давно глубоко проник под мою кожу. Сроднился настолько, что без него, в дальнейшем, уже себя и не вижу.

Как можно вырвать из сердца эту любовь, когда каждый толчок внутри обнажает перед ним слой за слоем, раскрывая целую душу?

Подаюсь ближе.

Его крепкие руки держат меня под бедра. Контролируют угол и глубину начальных проникновений. По стальным мышцам видно насколько он напряжён, при этом действует с осторожностью, плавно, размеренно.

Любуюсь. Им. И не могу насмотреться.

– Женечка, – тяну сладко, ощущая, как сжимаются мышцы от этой медленной пытки.

Тело просит большего. Чаще. Сильнее. Глубже. Низ живота пульсирует так, что непременно пронизывает спазмами и его тоже.

– Здесь нет родителей. Прекращай меня мучить. Я хочу ощутить тебя в полную силу.

– Точно? – голос непривычно хрипит и пробивает очередным резонансом, усиливая в глубине болезненную пульсацию.

– Да, – выдыхаю осипшим, но ясным. – Очень хочу тебя. Правда.

Выгибает позвоночник толчком, вбивающим длину до самого основания. Рефлексивно выдыхаю стон и сжимаю пальцами его спину. Вцепляюсь, чтоб удержаться на грани. Возможно, делаю больно. Возможно, даже царапаю.

Мышцы растягивает от чужого присутствия. Боль увеличивает пульсацию и мышечные спазмы. Каждый новый максимальный толчок вышибает из груди воздух и заставляет глотать комки кислорода, в перерывах, на короткой дистанции.

Женька замедляется, но теперь уже я хриплю ему в ухо:

– Ещё…

И стону только громче, и слаще.

Ощущения сменяю грани, мощность, краски. Моё тело абсолютно мне не принадлежит: двигается в такт с мужским, подстраивается под его ритм, отзывается дрожью, мурашками, спазмами, на каждое прикосновение губ или пальцев.

– Мирочка, – шепчет Женька, а я перекрываю его обращение очередных звучным стоном. Глаза полуприкрыты, не столько вижу его улыбку, сколько слышу и чувствую. – Девочка моя, – хрипит выворачивая наизнанку всю душу. Вспарывает своей любовью и заглатывает, оставляя видимые, принадлежавшие только ему рубцы-шрамы. – Если бы я только знал, что ты существуешь. Такая. Моя. Я бы тебя никогда не оставил.

– Не уезжай, – целую со звучным выдохом и врезаюсь ногтями под кожу.

– Я вернусь, моя милая, – уверяет, вдалбливая это обещание в меня на всех из возможных уровней соприкосновения. – Никогда. Ни за что. Не смогу отдать тебя кому-то другому. Никогда. Ни за что. Не оставлю.

6. Не зли моих ангелов

Сгоревшие заживо,

Рождаются заново…

…и целые полчища,

Сражённые падают

©Би2

Мира

Всё последующие дни Женька только и делал, что окружал меня теплом и заботой. Говорил о любви. Писал. Читал мне стихи.

Ласкал на всех уровнях, начиная с ментального. Был со мной всё возможное время, в которое я могла выбраться за пределы дома. И ночью. Был тоже. Настолько близко, что я уже и забыла как спать без него на всей ширине своей узкой постели.

Всё это время… Татка прикрывала меня перед мамой. Татка задавала вопросы. Татка доставала меня звонками и сообщениями.

Я молчала первые дни и ссылалась на тотальный контроль от родителей. А потом…

В один день пришлось просто с улыбкой молчать, при очередном звонке по видео связи, на все поступающие от неё вопросы. Не могла ни ответить, иначе было бы хуже. В тот день звонков от неё последовало не менее десяти к ряду, но рядом был Женька. Всегда. Постоянно. Я не могла подставлять его перед камерой. Пришлось отойти в сторонку, показать, что жива-здорова, кратко упомянуть о том, что у меня всё хорошо, и обещать подруге перезвонить позже.

Солнечный день. Речка. Пригород. Татка не дура и быстро смекнула, что одна я там находиться никак не могу, да и нуждаться в отмазках для мамы я стала, считай постоянно. А Женька…

Он наблюдал молчаливо за моим ярым смущением, но в завершении разговора, так и не высказался, хотя, я и ожидала укора.

– Женечка, она – моё алиби, – нервно пожимаю плечами, не находя в своё оправдание других аргументов. – И она не болтливая. Честно. Иначе бы я не стала ей прикрываться перед мамой.

– Мира, по минимуму, – просит он скупо, а сам не предлагает иной альтернативы. – Пожалуйста. По минимуму.

– Да, – обещаю и отбрасываю телефон в сторону. Виновато обрамляю ладонями его гладкие щеки. Зацеловываю их часто и много. Прошу прощения за то, что ставлю нас под удар. Его. Себя. Понятия не имея, как выйти из этой ситуации правильно.

– Ты – мой секрет, – шепчу заговорщически, прикусывая его губы. – И я не собираюсь тобою ни с кем делиться. Понятно?

– Обещаешь? – уголки любимых губ соглашаются с озвученным и приподнимаются вверх.

Целую каждый из них и чеканю уверенным:

– Обещаю, Женечка.

– Больше жизни тебя люблю, – заключает мой хороший смиренным. И за эти слова я готова стерпеть всё на свете: и претензии мамы, и допросы от Татки, и даже выговор папы, если такой так же последует.

«Доживаем» вместе наши часы. Возвращаемся в город до приезда с работы родителей. Впереди ещё вечер и ночь. Вместе. Если получится.

Запираю все эмоции на глухие замки и вздыхаю про себя, наблюдая на пороге Скворцову в компании мамы. Я же обязалась перезвонить позже… В итоге само «позже» застало меня раньше, чем успела об этом подумать.

– Мирка, срочно надо поговорить, – хватает за руку Татка и утаскивает в сторону моей спальни. – Тёть Ань, сделайте чая, пожалуйста. Спасибо, – бросает вдогонку маме.

– Ну и? – осаждает, как только за её спиной плотно закрывается дверь.

– Тат, не лезь, – прошу тихо и прячу глаза, по которым и без слов всё понятно.

– Коза ты, Мирка! – цедит повышенным шепотом. – Разве подруги так поступают? Давай, показывай!

– Что? – тушуюсь и поджимаю губы, что неминуемо тянет сложиться в улыбку. – Тат, я обещала…

– Фотки показывай! – наседает не унимаясь. – Страничку его, переписки! Я от любопытства с ума сойду! Уже неделю прикрываю тебя и сама не врубаюсь зачем? Да и вообще в то, как всё так вышло!

– Нет ничего, – прячу губы и веду плечами в знак аргумента.

– Мирка, завязывай! – хмыкает Скворцова, высказывая одним взглядом всю гамму своего недовольства.

– Тат, у меня реально ничего нет.

– С ним? Ни в жизнь не поверю! – фыркает и осматривает меня сверху донизу. – И как только твоя мама не замечает? Совсем нюх потеряла за своими вербальными признаками! От тебя же просто прёт эта бешеная энергетика! У тебя вид залюбленной и обласканной с макушки до кончиков пальцев!

– Дура, – выпаливаю беззлобно, на что получаю ответку мгновенно:

– Ты – да! Мирка, я, конечно, рада, что ты не останешься старой девой с большим количеством кошек, но, что за прикол с конспирацией? – стоит, уперев руки в бока и не собирается отступать, пока во всём досконально ей не покаюсь. Давит морально и, одновременно, до боли, до жути к себе располагает. Мне так хочется с кем-то поговорить о нём… О нас.

«По минимуму, пожалуйста» – всплывает его отголосок назидательным тоном в обрывках памяти.

– Показывай, давай всё! Пусть у меня не так много опыта, но хоть что-то я тебе подскажу! – кривится и не отстаёт Татка. – Или ты так сильно маму с папой боишься? Парень-то вроде серьёзный был?!

– Да не ведёт он соцсети и фотографий у меня, так же как переписки, нет. Мы разговариваем, Тат, – выдыхаю, не зная, где правильно ставить точку во всей этой теме.

– Ага, – фыркает подруга. – Только разговариваете и спите вместе. Понятно. А что ещё надо-то?

– Та-а-ат, – искривляю губы в гримасу и давлю тихим тоном, уводя голос в грубость.

– Ты его любишь. Окей, – заключает Скворцова. – А он? Дай Бог памяти, парень не местный? Залётный?

– Прекрати, – оседаю на постель и беспомощно закрываю глаза руками. – Он уедет…

– Когда?

– Не зна-а-аю, – тяну, а слёзы опережают первый сказанный слог и изливаются на щёки волной, будто на аварийном участке прорывает плотину. – Не знаю, Тат. Он вернётся… Ко мне…

– Точно? – выдыхает устало. Прогибает матрас падая рядом.

– Да-а-а, – шепчу болезненным стоном, а она утыкает мою голову в своё плечо и начинает плавно гладить от макушки и вниз, цепляя спутанные от купания волосы.

– Дура ты, Мирка, – шепчет мягко, по-дружески. – Кто б мог подумать, что ты так вляпаешься? Всегда правильная. Девочка-умница.

– Не говори никому, – прошу, продолжая периодически всхлипывать.

– Не стану, – парирует пофигистическим тоном. – Больно надо. А ты будь аккуратнее, окей? Собиралась на поступление тебя шампанским баловать, а тут вскоре походу водкой отпаивать.

– Тат…, – сглатываю, не понимая, что стоит ответить.

– Не пропадай и звони, – шикает, как большая. – Понятно?

– Да…

– А как свалит…, – выдыхает. – В общем, сразу звони, окей? Я приду. Будет плакать.

Обнимаю её крепче, и уже начинаю. Горько, но тихо. Пропитывая плечо светлой кофты разводами соли.

– Спасибо тебе, – глотаю слоги, но говорю, потому что сейчас невозможно молчать. – Я тебя люблю, Тат. Я не знаю, как после этого выживу…

– Ты главное звони, – заключает подруга. – Как там твоя мама учила? Нельзя молчать? Любую боль надо разбирать и проговаривать? Вот мы с тобой перепьём и переплачем. А не поможет, так провернем то же самое ещё раз по кругу! Будем плакать и пить, пока не отпустит, а там… Может ещё посмеемся.

Киваю. И понимаю, что эту ночь точно проведу вне дома. У меня слишком мало времени на то, чтобы быть с ним. Запомнить. Прожить. Надышаться.

Татка прикроет, если и вернусь под родную крышу только с рассветом.

Там не тут. Ни одна ночь, проведенная с родителями за стенкой не сравниться с той свободой, что открывается в его пустой и необжитой квартире.

– Придумай что-нибудь, – прошу подругу, вкладывая в интонацию всю боль и надежду, что позволяет впитать в себя просьба. – Мне очень нужно уйти вечером и вернуться только под утро.

– Придумаю, – парирует звучно. – Сейчас пойдём пить чай, вот с твоей мамой и поговорю.

Глава 5

1. Бой!

Не выбросить ни слова из песни,

Не заменить, не забыть.

Нельзя наполовину быть честным,

Наполовину любить

©Слот

Женич

– Подъём, боец, – слышится у уха вместо привычной трели будильника. – Час на сборы и с вещами в распределение части.

Одномоментно собираюсь морально и подскакиваю с матраса. Прикладываю руку к невидимой бескозырке.

– Так точно, товарищ полковник. Готовность десять минут.

– Свят, – меняет тон на отеческий, привычный мне с детства. – Заверши дела. Попрощайся с кем надо.

– Не с кем, Степан Андреевич, – чеканю бесстрастным. – Мать не знает. Вы в курсе.

– Друзья, девушки? – поднимает седую бровь, натягивает морщины на лбу. Напоминает привычку отца, не моргая вглядываться в лица во время допроса. Каким бы он был сейчас? Спустя столько лет. Сдал бы, как Кашин, что стоит передо мной, заметно втянувши живот под формой, или остался бы почти неизменным? Седые виски, на плечах новые звёзды…

Сложно ответить. Время никого не щадит. Служба тоже.

– Товарищ полковник, – выдерживаю тон, обращаясь чин чином по всей строгости и серьезности. – Вы видели результаты тестирования. Ни одной болевой точки или других отклонений. Готов прямо сейчас под командование Старовойтова.

– Свят, – переходит в панибратство, жестикулируя послабление одеться. – Сообрази кофе. И покрепче. Я сам тебя довезу до распределительного. Мишка столько лет проработал бок о бок с твоим отцом, но не факт…

– Слушаюсь, – бросаю на автомате раньше, чем он завершает и наблюдаю его надменное цоканье. Типа он со мной общается на человеческом, а я опять перехожу на вдолбленный официальный.

Штаны, кофта. Секундное облегчение от мысли, что проводил в ночь до дома Миру, а не оставил в угоду своих желаний. Или не позволил остаться ей до утра… Просила. Чувствовала?

Отцовские часы транслируют семь. Длинная стрелка не успевает скакануть и на пару делений, а я уже ощущаю невидимый нож, которым на живую вспарываю себе сердце. Самолично, с мыслью о ней, ввожу его по рукоять между рёбер.

Кашин остался в комнате. Беру телефон раньше, чем ставлю на плиту турку с кофе. Молниеносно поддеваю чехол и вынимаю скрепкой сим-карту. На всё уходит пара секунд, в отсутствии возможности передумать.

Сим-карта ломается по чипу в одно движение, а во второе уже летит в урну представляя собой две равные бесполезные части.

Вода. Газ. Подожжённая спичка.

Смотрю на пламя, а пытаюсь выкинуть из мыслей её. Девчонку, что одномоментно перевернула всё в жизни. Подорвала веру, устои. Научила любить.

Пытаюсь заставить себя не думать о ней. Ищу аргументы. Обманываю сам себя. Вымаливаю для своей совести немое прощение.

Нельзя. Теперь. Уже. С ней.

Ещё. Нельзя. Нам. Не время.

– Свят, зря ты на всё это подвязался, – тяжело выдыхает Андреич, начиная запоздало учить уму разуму. – И матери не рассказал правды, а если что пойдет не так?

– На всё есть устав и протокол, – комментирую сухо, а сам жму кулаки сдерживая спазмы внутренней боли.

– Как я ей объясню? Вначале мужа не уберёг, потом сына?

– Я везучий, товарищ полковник.

– Этого мало, сынок, – бравирует, хотя сам знает лучше меня, что в нашей стезе дела так не делаются. Подал прошение – будь готов отвечать за каждое слово по совести. Подписал перевод или контракт – отступать назад уже некуда.

Кофе поднимается пеной. Уменьшаю огонь. Монотонно помешиваю. Вещи в рюкзаке. Осталось сгрести мыльно-рыльное из ванны. Еда, постельное – всё уберут. Квартиру подготовят другому на сдачу. На передержку. Так же. От месяца до пары недель. Короткий срок, без чёткого временного ограничения. Пока не придёт ответный приказ: отказ или подтверждение.

– Степан Андреевич, – смягчаю тон, разливая терпкий напиток в две чашки. Оборачиваюсь. Усаживаюсь ровно напротив. За старый стол, что использовал обширнее классического назначения. И перед глазами тут же вновь возникает она: доверчивая, нежная, ранимая.

Глотаю кипяток, обжигая горло. Не чувствую боли. Грудь давит сильнее.

– Подскажите лучше, под кого мне копать кроме Старовойтова, – прошу, уводя глаза в деревянную поверхность. – Там сейчас почти все рядом, только чины и звания теперь разные.

– Если бы я знал, Женич, – выводит натужно, а в голосе так и слышится банальное старческое опасение, помимо командирского боевого напора. – О тех событиях могли рассказать только свидетели. Доверенных мне на земле не осталось. Другие подписали бумаги о неразглашении. Я, как мог, почтил честь своих ребят, а рыть глубже и узнавать…

– По сроку давности, – глотаю горечь, не чувствуя вкуса, – их подписка уже аннулирована. Говорить могут.

– Захотят ли, Свят? Ты, конечно, сын друга, товарища, но, чем чёрт не шутит. Каждый большой начальник крепко держится за своё кресло. Эти ребята новички в управлении. Слишком шустрые. Слишком амбициозные. Какой прок ворошить прошлое, которое не изменишь?

– Я должен закрыть эту тему.

– Сынок, твой отец – герой, – заключает устало и проваливается голосом в бесконечность болезненных воспоминаний. Навевает ту самую обстановку, что помню из раннего детства. Когда за одним бесконечно длинным столом, по форме, торжественно собирались все офицеры. По левую руку, у сердца, неизменно с женой. Говорили тосты за здравие. Вспоминали ушедших.

– На памяти о таких офицерах держится вся страна и патриотизм, – тоскливо выводит Андреич. – Мир, Свят. Тот, который мы собирались сделать мирным для наших детей. Тот, который бесценен.

– Степан Андреевич, мне необходимо сохранить о нём эту добрую память. Ради моих будущих детей. Ради мамы.

– Храни тебя Бог, – выводит тот, кто в советское время не признавал церковь, а чтил только устав и законы. Знал наизусть, до последней точки и понятия не имел о едином слове из самой простой молитвы. – Главное вернись оттуда живой и здоровый. На моей совести уже слишком много крестов. Твой придавит могильной плитой дряхлое сердце.

– Я везучий, товарищ полковник, – напоминаю мягче и с подобием грустной улыбки. – Да и здесь ещё дела не закончены. Дом не построен, дерево не посажено, сын не родился. И ветер тут мирный… Как сюда не вернуться?

Он монотонно кивает, а я вновь отпускаю глаза и допиваю кофе. Десять минут уже на исходе. Звонить ей нельзя. Оставить записку тоже.

Год. Для меня: бесконечная паршивая вечность.

Для неё… Может стать в разы хуже.