Текст книги "(не) Молчи (СИ)"

Автор книги: Юлия Прим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

1. Маяк

И в пролет не брошусь, и не выпью яда,

И курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда,

Не властно лезвие ни одного ножа

©Сплин

Мира

Кабинет начальства, добротный длинный стол, часовая стрелка, что кренится к одиннадцати. За плечами уже ни один час разговоров. Стараюсь держаться, а папа…

С каждой фразой, что озвучивали по поводу Михаила, лицо отца становилось всё более хмурым и уязвимым. Дыхание ощутимо сбоило. Он часто переводил на меня короткие взгляды и мотал головой из стороны в сторону. Толи отгоняя от себя какие-то мысли, толи не хотя во всё это верить.

Люди за широким столом обсуждали производство, транспортировку, оптовую реализацию веществ, которые вели, если не к гибели, то к сильней зависимости. Назывались известные фамилии, высокие чины, главы богатых семей нашего города и региона. Михаил был «лицом» фирмы. По документам в состав учредителей входил большой список разных имён. Но кто из них стоял за ним? Оказалось, что многие из тех, кто не названы в официальных документах. Таким бизнесом невозможно управлять в одиночку. Такое нереально скрыть от глаз правосудия без его же помощи, или слепоты, полного бездействия. На столе было много бумаг. Те, что я видела утром? Вряд ли, но и этого на сейчас было достаточно.

В долгом разговоре назывались чины. Готовились лететь звёзды и головы. По крайней мере на словах… Всё было так, как предрекал ночью Свят… Сложно в одночасье привыкнуть к новому имени и понять подходит ли оно владельцу. Сложно перекрыть свою память и отвыкнуть от мелодичного имени, которое дала сыну…

Свят. О нём больше не говорили. По крайней мере пока, при отце, и за общим широким столом. Обсуждали других. Вываливали на папу всю грязь. Рассказывали подноготную тех, с кем он общался, дружил и работал.

Ему было невыносимо наблюдать за крахом привычного мира. Мне в очередной раз приходилось молчать, чтобы не причинить родному человеку ещё большей боли. Наблюдать и молчать. Не в силах как-то и что-то исправить.

В какой-то момент я просто сжала под столом его ледяную ладонь, а он в ответ, крепко вцепился в мою. И непонятно было, что превалировало в этом жесте? Пытался ли отец как-то защитить меня от вражески настроенного мира, или же наоборот, находил в моей поддержке защиту?

В небольшом кабинете за эти часы собралось семь человек: мы с отцом, мужчины в форме и одна солидная женщина. Лишь она импонировала мне мягким взглядом, при строгом лице.

Как такового допроса и не было. Он перешёл в подобие доверительного разговора. На меня уже не наезжали особым тоном и издевками, что звучали вчера. При отце ко мне общались учтиво и больше поясняли, чем обвиняли. Больше говорили, чем спрашивали.

Мой статус так и остался прописанным прежде: «свидетель». При этом, с ним уже не звучало то правило, что мне нельзя покидать родной город. Наоборот, женщина в строгом костюме, дважды указала отцу на то, что для большей безопасности, моей и сына мне необходимо задуматься о скором отъезде.

Куда? На этот вопрос никто не мог дать ответа. Мне пояснили про то, что брак считается зарегистрирован. Я имею права претендовать на наследство, если в определенный период не вскроется завещание. Однако, сейчас все счета Михаила подлежат заморозке, а то самое имущество – переписи. Это не означает то, что необходимо покинуть квартиру, скорее наоборот, она является островком безопасности, но… Но.

– Не могу больше вас задерживать, – поднимается с места важная леди. – Озерцов хоть и натворил за свою короткую жизнь, однако и он достоин того, чтобы ему была отдана дань уважения и проводы в последний путь. Мои наставления остаются в силе, Роман Николаевич, – напоминает отцу. – Примите мои соболезнования, Мирослава, – по-человечески отсылает мне. – Слышала о вас только хорошее. И берегите мальчика, – заключает хмурясь. – Бизнес Озерцова предполагает финансовые обязательства перед разными людьми. Мы с коллегами пытаемся обеспечить вашу защиту, но никто не всесилен. У меня и самой внучка практически такого же возраста. Маленькие дети так доверчивы и любопытны. За ними только глаз и нужен.

– Спасибо, – опускаю взгляд в полупоклоне. Встаю. Мужчины в зале встают тоже.

– Всего доброго Мария Степановна, – кланяется папа. Крепче сжимает мою ладонь и тянет на выход. – Приедем незадолго до начала, – комментирует мне по пути.

Покидаем серые стены. Садимся в машину. Скупо. Тревожно. Каждый думает о своём и всё-таки вместе.

– Кто эта женщина? – задаю вопрос, лишь бы отвлечься по пути в церковь. Видеть Михаила в гробу, даже после услышанного…

– Главный прокурор, – поясняет отец. – Одна из тех, кто курирует это дело. Именно она настояла на твоём переезде. Филатова.

– Как ты сказал…? – хмурюсь, обращаясь к отцу.

– Филатова Мария Степановна, – повторяет папа, не отрывая задумчивого взгляда от дороги. – Главный прокурор. У неё невестка Полина, дочь моего друга и сын при должности на заводе.

– Да, – выдыхаю протяжно. – Я поняла о ком ты. Женечка знает маленькую девочку.

«Мама при такой должности, а он не волшебник…» – хмыкаю про себя, припоминая слова Глеба. Ну-ну. Он всегда знал больше, чем выдавал…

– Приехали, – вырывает папа из мыслей. – Повязка, цветы, – напоминает мне мягко.

Киваю и фиксирую волосы. Он помогает выйти из автомобиля, ведёт сквозь парковку и толпу ко входу.

Крещусь у небольшой церквушки. Молчу, лишь кивая на всё поступающее от знакомых и тех, кого вижу впервые. Принимаю чужие слова. Выслушиваю о том, что родители Михаила тоже рано ушли, а он был единственным сыном.

Свечи. Запах ладана. Гроб…

Всё дальнейшее стирается в один длинный трагичный кадр. Я почти не моргаю, не плачу, отрешаюсь от всего и смотрю вперёд.

Невеста – ни невеста. Вдова – ни вдова. Но та, которая обязана проводить и оставить какую-то добрую память… Несмотря на…

Лишь к вечеру возвращаюсь в квартиру. Спешу нырнуть под ледяную струю и смыть с лица всю тяжесть и горечь этого дня, а потом нырнуть в объятия сына и им надышаться.

– … Мария Степановна уверяет, что ей придётся уехать, – слышу разговор родителей в кухне. Мама делает чай, папа монотонно описывает вкратце минувшее.

– Куда? – задаётся она обеспокоенно.

– Не знаю, Ань, – устало принимает поражение тот, кто всегда чётко знает наперед всё в этой жизни.

Выхожу, покачивая ребенка. Мама усаживает нас обоих за стол, уточняет необходимость остаться. Отказываю мягко и вежливо. Сетую на то, что необходимо привыкать справляться самой. Папа поддерживает и в этом, уверяет, что одним днём всё не закончится, будут продолжаться описи, аресты и обыски. Ко мне явится специальная группа…

Провожаю их после заката, а ещё спустя час вновь натыкаюсь на присутствие того, при ком сын в одночасье лишается сна и становится активным, заинтересованным.

– Там вторые ключи у двери, – выдаю в виде напутствия. – Может ты перестанешь меня пугать такими вторжениями и просто ими воспользуешься?

– Так у меня давно есть ключ, – подмигивает, ловко крутя и подкидывая на руках сына. – Если вдруг решишь поменять замки, – угрожает смеясь, – он тоже будет.

– Не решу, – выдыхаю смиренно. Подхожу, чтобы оказаться прижатой к нему на правую руку. Левая держит у сердца сына.

Мотаю головой и целую. Поясняю, жестом своё молчание и утыкаюсь в родное плечо.

– Иди отдыхай, – шепчет нежно. – Пост сдал. Пост принял.

Целую щеки обоих любимых мужчин и иду. Отдыхать от всего. В тихой надежде, что если не думать, то что-то получится…

2. Моё сердце

И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе

Даже если уснули в разных местах

Мы идём ставить кофе под Элвиса Пресли

Кофе сбежал под Propellerheads, ах!

© Сплин

Мира

Спустя неделю страсти вокруг дела Озерцова ещё не улеглись. Мы с отцом так и остались завсегдатаями допросов, дознаний. В квартире, где мы временно проживаем с сыном, был проведен доскональный обыск, с последующей описью всего имущества и наполнения сейфа.

Двух недель также стало мало для того, чтобы страсти улеглись и о Михаиле слегка позабыли. Город маленький. Резонанс дошёл до Москвы, не считая многочисленных облав по всё области.

Днём, помимо властей, меня начали осаждать звонки с просьбой прокомментировать то или иное обстоятельство жизни и смерти Миши. Сменить номер мне было нельзя. В бумагах, что были подписаны ранее, это обстоятельство шло основополагающим. Оставалось только молчать, вновь испытывая себя на прочностью. А после заката, за крепким замком сильных рук, напитываться необходимой жизненной силой и ещё большим терпением, что продолжали из меня щедро высасывать.

«Ты – мой остов спокойствия в этом мире» – гласила надпись на стопке потрепанных писем. Я постепенно открывала их одно за другим. Дышала эмоциями любимого человека. Пропускала их сквозь себя. Впитывала. Добавляла новые кирпичики в наш стабильный, крепкий фундамент. Укрепляла его, пока мои любимые мужчины были заняты какой-либо игрой, или просто друг другом. Искоса наблюдала за ними, а сама продолжала выстраивать наш общий тихий мир, в котором искоренялась вся боль и обиды. В нём больше не оставалось места для этих эмоций. Слишком многое и масштабное занимала любовь и правда.

Прошло три недели. Расследование вышло на новый уровень. В официальном деле скопилось столько томов, что они вполне могли обеспечить Михаилу ни один срок на пожизненное. В этом Свят оказался прав.

Всё это время он тоже не сидел на месте и его усилиями… Его… работой, возможно, спасли тысячи жизней, которые могла загубить впоследствии циничная кучка людей… Я всё больше уверяла себя именно в этом. Подменяла понятия? Думаю нет. Скорее правильно расставляла факты, аргументы на чаши весов. И наблюдала с холодным рассудком за тем, что перевешивает по итогу, а не за тем, что прежде трогало сердце.

Три недели. Папа всё ещё периодически упоминал при мне разговоры о неминуемом переезде. На примете были родственники, ближние, дальние и Москва, в которую вскоре надо было возвращаться по осени. Ненадолго, для прохождения заочного курса перед ожидаемой сессией, но…

В общем, разговоры присутствовали, как с одной, так и с другой стороны. Свят тоже готовил меня. Только иначе. Более плавно и тихо. Объяснял, буквально на пальцах, что мы сможем: одни, где-то далеко и совершенно с нуля, начать новую жизнь без боязни выйти на улицу вместе с сыном и необходимости постоянно оглядываться, уверял, что мы справимся, вдвоём, без поддержки извне, с нашим ребёнком… А с двумя?

Именно этот вопрос уже почти сутки не даёт мне покоя. Мучает. В большей части физически.

Недомогание накрыло вчера, а догадка, об истинной причине, отчего-то явилась лишь к вечеру. Слишком мало времени, казалось вначале. А потом накрыло улыбкой, от неминуемой мысли и осознания с кем вновь угораздило по жизни связаться.

Вечер. Тесты в это время суток менее объективны. Да и возможности выйти из дома, без объяснения причины, фактически не было. Пришлось дождаться раннего утра, чтобы прогуляться перед самым завтраком до ближайшей аптеки.

И вот…

Держу пластиковую полоску в руке, смотрю на две ярко алые, перечеркнувшие белизну реагентом, и, с каждой секундой, всё меньше понимаю, что мне с этим делать. Со смерти Михаила ещё не прошло и сорока дней. Юристы улаживают все детали, касаемо нашего брака, а тут… Он не успел усыновить Женечку, но ребенок рождённый после заключённого брака должен быть автоматически прописан по мужу. Пусть этот муж и не успел побыть им и вовсе…

Сижу в ванной хороший десяток минут. Смотрю на тест и вновь, как и прежде, совсем не понимаю, как объяснить это папе и маме. Не впервой. Вроде. А не менее боязно.

Аккуратно зажимаю пластик в своём кулаке. Направляюсь к выходу из ванной, чтобы сыскать в границах квартиры какой-то поддержки. Хотя бы в слезах… Которые совершенно не хотят проливаться. Хотя бы в улыбке сына… Который всегда смотрит на меня со всей снисходительностью и любовью, похожей на ту, что наполнены и глаза его папы.

– Привет, – мягко целую в щеку того, кто поутру в одних штанах готовит кофе в турке, попутно, выполняя одновременно несколько дел: мешает детскую кашу на соседней конфорке, ещё и урывает момент зацепить мои губы своими, присматривая за сыном. Уточняет лукаво:

– Куда ходила?

На часах было шесть. Я старалась не разбудить, но Свят спит слишком поверхностно, один шорох – он мгновенно на стрёме.

Видно и тут что-то услышал.

– Ты хочешь мальчика или девочку? – задаюсь простым вопросом, не предлагая иные альтернативы. Разжимаю ладонь, держу на весу подрагивающий пластик на пальцах.

Свят растягивает губы в улыбке, молча выключает кофе, отодвигает с плиты детскую кастрюльку, а уже после заверяет серьёзно:

– И того, и того. И в тех количествах, насколько моя любимая разрешит позволить.

– Не боишься? – задаюсь, всё же отпуская слёзы. Только проливаются они от любви и от счастья. Улыбаюсь его поцелуям и рукам, точно зная наперёд, что только в них одних могу в жизни расслабиться. Скинуть броню. Позволить своему мужчине взять всё под контроль.

Свят легко проследит за всем даже в этом моменте. Увидит, чувствует, что с сыном рядом всё в полном порядке. Будет точно знать о том, что он спокойно играется в стульчике со своей яркой машинкой, фигурным печеньем и терпеливо ожидает свой завтрак.

– Я очень боюсь, Ветерок, – признаётся он честно. – Я теперь вообще один большой набор болевых точек. Нашпигован так, что бесконечно боюсь оступиться.

– С этим придётся что-то решать.

– Точно, – заключает он тихим смешком. – Пора просить позволения командования на твоё знакомство с моей мамой. Если привезу ей сразу пятерых внуков – она ошалеет.

– Женич, я тебя люблю, – улыбаюсь, сквозь слёзы, а он убирает со щек мокрые, кривые дорожки губами.

И неправду говорят, что не важно, что дальше. Очень важно. Потому что дальше та самая настоящая жизнь. Обычная, естественная, без прикрас и постановочных кадров. В любви они не нужны. Достаточно доверия, правды.

– Мирочка, – шепчет он нежно и убаюкивающе, – Ты же не будешь против, если я оставлю тебе и детям твою фамилию?

Отвечаю ему взглядом и подначиваю улыбкой:

– Жёны офицеров редко спорят с решением мужа.

– Верно, – соглашается флегматично. – Но моя жена на каждый вопрос имеет своё личное мнение и я стараюсь к нему прислушиваться.

– Я не буду против, – констатирую без утайки. – Я всегда буду за тебя и детей, может даже ещё и за кошку с собакой.

– Значит днём к родителям? – уточняет нейтрально.

– Если ты готов…

– С первого взгляда, любовь моя. Ты ведь это сразу почувствовала, правда?

Эпилог. Небо в алмазах

Господь дал нам маковый цвет, дал нам порох, дал имя одно на двоих

И запеленал нас в узоры чугунных решёток

И стало светло, как бывает когда в самом сердце рождается стих

И кто-то с любовью помянет кого-то…

© Сплин

Мира

– Я открою, – отсылаю родителям на долгий дверной звонок, случившийся ожидаемо и совершенно внезапно. Я вроде смотрела в окно, но каким-то макаром смогла проворонить?

– Это Мария Степановна, – выкрикивает папа из кухни. – Как раз ставлю чай. Она позвонила с просьбой зайти.

– Господи, даже дома не оставят в покое, – бурчит мама, забирая на руки шилопопого внука. – Пойдём, мой хороший. Пусть дед с тетей сам, без нас пообщается.

Кусаю губы, выдыхаю, стараясь делать так, чтобы это было бесшумно. А внутри всё вибрирует и ликует. Страшно, боязно, но до жути неимоверно приятно и весело.

Открываю дверь, слыша вежливое приветствие истинной леди, в привычном брючном костюме:

– Как поживаете, Мира? – уточняет нарочито мягко, опускает глаза, прослеживая мою скованную улыбку.

– Всё хорошо, – парирую нервно. – Спасибо, Мария Степановна.

– Роман Николаевич, – отсылает она при входе в квартиру, – Простите за вторжение, но я не одна. Необходимо кое-кого вам представить… И лучше, это сделаю я, – проговаривает окончание для меня заговорщическим шёпотом.

Заходит, а за ней ещё двое. Я только и успеваю монотонно кивать. А потом и вовсе кусаю губы и молчаливо смеюсь, глядя в бездонные родные голубые глаза, что идеально сочетаются с цветом берета на парадной, идеально сидящей форме.

– Великолепен, – посылаю одними губами.

– Полностью согласна, – отзывается прищуром мама Глеба, а я стыдливо увожу взгляд в пол от ещё одной женщины и прошу тихим шёпотом:

– Извините.

Она осматривает меня в ответ и так же молча кивает. Высокая, стройная, примерно одного возраста с моей мамой. Женщина, в более скромном, но тоже костюме, с простой, но одновременно элегантной прической. В её образе слишком легко и понятно считывается профессия. Не хватает только указки в руках и раскрытого учебника с длинной плетеной закладкой.

– Ирина Константиновна, – протягивает она в мою сторону руку, но передумав на середине подаётся вперёд и приобнимает меня по плечам. Лишает этим жестом возможности говорить, отвечать, полностью дезориентирует сбивая дыхание… Обнимаю в ответ, а смотрю на того, кто за спиной матери просто и необязывающе ведёт плечами. Вроде: «Я же говорил, что возьму разрешение? Получайте».

– Очень приятно, – всё же вывожу скомкано. – Я Мира…

– Я знаю, деточка, – отзывается она так же нервно и отчасти глухо. Отпускает меня, отступая немного в сторону.

– Добрый день, – тут же ввязывается в некое обсуждение папа, и наверняка осматривает всех с полнейшим недопониманием.

– Роман Николаевич, – уважительно выводит генеральный прокурор в лице главной сводницы. – Вам случайно не нужен зять? У меня тут есть один стоящий кандидат.

– Тот самый, – ухмыляется невесело папа, – насколько я понимаю.

– Так лучший, – заключает Мария Степановна. – С детства его знаю. Друг сына.

– Ясно, – гулко выдыхает отец. А мама тут же подхватывает, наверняка «ненароком» подслушивая:

– Господи! То ни одного, то на тебе! Второй за истекший месяц? Мирослава?!

Малыш срывается с её рук быстрее, чем получается остановить или замедлить. Несётся со всех ног к тому, кто уже присаживается на корточки прямо напротив. Женщины даже слегка расступаются в стороны, а довольный ребёнок буквально прыгает на крепкие руки и уверенно, чётко выводит громогласное:

– Папа!

– Я… Это…, – дую на глаза, пытаясь чем-то заполнить повисшую паузу. – Я беременна, мам, пап. Ну вот, как-то…

– Господи-и-и-и…, – глубокомысленно заключает мама.

– Полагаю ей действительно необходимо уехать, Мария Степановна, – подытоживает ещё одним выдохом папа. – В этом предложении вы совершенно правы.

– Как обычно, – мягко подтверждает Филатова. – И в том, что этот лучший тоже не допускаю ошибки. Прислушайтесь, Роман Николаевич. На внука гляньте. Один в один ведь…

До заявленного чая все, естественно, не доходят. Спустя минуты, мужчины, привычно занимают зал, мамы – кухню, а мы с сыном и матерью Глеба – детскую.

– Даже не бойся, – рассматривая моего мальчика ближе, науськивает госпожа-прокурор. – Святик всегда был из всех самым серьёзным, слишком продуманным. Помню часто ставила его в пример сыну. Глеб рос безрассудным. Только любовь и исправила. А Свят в отца весь. Был бы он жив, ты бы ему тоже понравилась. Мужик был хороший, сильный, красивый и честный. Не чета нынешним, взять хоть того же Озерцова.

– Формально я всё ещё замужем, – протягиваю, убирая улыбку.

– Милая, с тобой рядом мужчина, способный думать за всех четверых. Отдай ему право решать и расслабиться. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра… Сильные мира сего, между собой всё решат и на всем сойдутся. За Женичем тоже не простые люди стоят, но об этом не будем, дабы никто не услышал.

– Думаете всё получится?

– Думаю, что не достигает цели тот, кто не начал движение, – мягко улыбается она одними глазами. Дополняет более тихо: – А он ради тебя прошёл многое и вернулся. Не каждый вообще возвращается. К семье. К мирной жизни.

Молчу и киваю. Стираю слёзы и так же выражаю «спасибо». Безмерное. Бесконечное. Молчаливое. Тихое. Одними глазами.

Сын приковывает своё внимание к двери и ещё более чётко выводит новое необъятное слово:

– Папа!

***

Город N. Место где сбылись все мечты и воскресли надежды

Спустя время

– А глазки-то голубые-голубые! – озорно смеётся медсестра, перекрикивая малышку, что исходится на весь родильный зал звонким криком.

– Цвета мирного неба, как у мужа, – улыбаюсь, не сдерживая радостных слёз.

И жалко родную до щемящей боли в груди. И сладко от этого сильного крика.

– Красивая, крепкая, – продолжает весёлая женщина.

– Вся в папу.

– Значит счастливая будет! А назовешь-то как, придумала, мамочка?

– Любовью, – заключаю единственно верным.

– Тоже в честь папы? – смеётся весёлая женщина, перенося дочь в прозрачный кювет.

– В честь всего, во что верю, – заключаю устало. – И в честь самого чистого, мирного неба.

Конец