Текст книги "(не) Молчи (СИ)"
Автор книги: Юлия Прим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
2. Легион
Мы на линии фронта войны с судьбой.
Маршируем на войне с названием «Моя Жизнь»,
Завоевываем дом, семью, друзей,
Но обдумываем смысл лишь у могил,
Зачем?
©Би2
Мира
Год назад казалось, что я знаю смысл значения словосочетания «тяжелые взгляды». Год назад казалось, что я слышала и смирилась со всеми ругательствами и обидными словами, что бросали мне в спину.
Нет. Эта жизнь ещё способна меня удивлять, а жестокость людей оказывается куда масштабнее. Она не знает границ. Да и злые языки, на деле, длиннее, чем кажутся.
– Мам, пап, пожалуйста, ничего не надо. Я справлюсь, – уверяю родителей, помогающих перевести наши с сыном вещи на первое время.
Чемодан и несколько сумок находят пристанище в чужой широкой прихожей. Я была здесь всего несколько раз вместе с Мишей и с присутствием кого-то из родителей. Я знаю расположение комнат, но также, здесь мне всё незнакомо. Мелочи, запахи, где и чему нужное место… Эта квартира словно отель. Озерцов не любил фотографии. В этих интерьерах нет ни одной идентификации его присутствия. Чистота и порядок. Словно здесь и не жили особо… Так, изредка ночевали.
И только детская навевает какой-то уют. Тот человек, что связал со мной свою жизнь, явно хотел детей и действительно их планировал.
– Давай я останусь, – настаивает мама, осматриваясь по сторонам, будто ищет присутствие несостоявшегося зятя. Хмурится. Считывает меня. Видит колебания: падения, взлёты. Я…
Стараюсь не думать о лишнем. Уверяю родителей, что следую исполнению прежнего плана: переезжаю туда, где для нас с сыном уже всё подготовлено. И умалчиваю тот факт, что мне не важно, где быть. Эти дни везде покажутся Адом. Я – виновница его смерти и именно мне необходимо с этим смириться.
Лучше уж не мелькать ни у кого перед глазами. Проще одной и с сыном. Без лишних разговоров, слёз и переживаний.
– Это её выбор, – становится на мою сторону папа. – Да и не последние люди в городе очень советовали мне оставить её здесь, хоть под какой-то охраной, – объясняет больше в сторону мамы. – Квартира новая, оснащённая. Комплекс под наблюдением, так же как и все входы и выходы.
– Всё хорошо, – заверяют обоих. – Мы с Женечкой приедем завтра с утра. Церковь и отпевание Михаила в обед. Мне надо побыть одной, мам. Завтра опять начнутся допросы.
Папа кивает. Завтра и его начнут пытать тоже. Весь город уже судачит о громком убийстве зятя Романа Николаевича Ветрова. Папе неустанно названивают, выражают сочувствие. И наоборот: весь город уже обмусоливает во всю тот факт, что Озерцов был бы жив, не спутайся со шлюхой Ветровой.
Два лагеря. Якобы. Состоящие из одних и тех же людей. Два мнения. На одну и ту же фамилию. Одно обоюдное лицемерие.
– Простите меня, – адресую родителям запоздало. Усталый сын давно прижался к груди. Обнял меня своими крепкими ручками.
– Звони в случае первой необходимости, – чеканит папа, кивая маме в сторону выхода.
Она нехотя исполняет, осматривается по сторонам, ища призраков, которых нет и в помине. Когда-то именно этому учил меня тот, кого всё это время ждала и любила. Так ли это на самом деле? Существуют ли эти прозрачные и бестелесные?
– Будь аккуратна, дочь, – обнимает у выхода папа. – Береги сына.
– Спасибо, – жму к себе хрупкое тельце. Замыкаю за ними замок. Мама ещё порывается что-то сказать, но папа толерантно её уводит. А я выдыхаю лишь спустя десять минут. Иду в детскую и намереваюсь остаться там с сыном. Жить. Как минимум первое время.
Тень. Она движется к нам из коридора. Замечаю её, уложив сына в новую кроватку. Сжимаю зубы, осматриваюсь в поисках какой-то защиты, а ноги так и прирастают к полу. Лишь закрываю корпусом тела ребенка, как будто это способно помешать чему-либо.
Не дышу, наблюдая на пороге появление темной мужской фигуры.
– Ветерок, молчи, – выводит родной тихий голос, спасая меня от громкого, истеричного крика. – Ты умница, – уверяет он мягко. – Вам лучше быть здесь. Завтра начнутся облавы.
– Как ты…? – единственное на что способна, сжимая деревянную перекладину до белых костяшек. Сердце выпрыгивает из груди от испуга. Голову пронизывают тысячи игл. Если он смог, значит и кто-то ещё. Также бесшумно.
– Снял квартиру в соседнем подъезде, – описывает он буднично, подбираясь ко мне маленькими шажками. – Чердак не охраняется, замки хлипкие. Вход-выход не мелькаю на камеры. Спецслужбы пасут твой подъезд. Остальные вне надобности.
Жмурюсь и злюсь. Накрываю глаза руками.
– Я сейчас не понимаю и половины того, что ты говоришь. Тебя же… ищут?
– Давно бы нашли, если бы было необходимо, – усмехается с толикой грусти.
Он утыкает меня в свою грудь. Обнимает. Целует в виски. Уточняет:
– Мирочка, ты прочитала?
– Два. Больше не смогла, – выдыхаю, а головная боль накрывает очередным приступом.
– Я расскажу тебе, что в остальных, – шепчет он, ловко подбирая меня на свои руки. Прижимаюсь, привычно, а совесть разрывает виски ещё больше, орёт благим матом и не думает затыкаться. Его сердце, совсем рядом с моим, стучит громко-громко, а то, что он разорвал на куски… Господи! Мотаю головой, разгоняя кровавые мысли. Чувствую, что он всё ещё стоит и смотрит на сына. Обнимаю за шею руками и жмусь так крепко, чтобы вообще лишить себя возможности думать. Дышу, часто и много. Запахом от которого впору давно задохнуться.
– Нам надо поговорить, – пытается отрезвить меня родной голос.
– Не сегодня. Пожалуйста…, – прошу, изменяя всем своим принципам. – Завтра похороны. У меня… Голова идёт кругом.
– Уложу тебя спать, – шепчет, разворачиваясь в сторону выхода. Протестую, а он уверяет серьёзностью: – Здесь ты не выспишься. В соседней комнате большая кровать. Я разберусь, – пресекает аргументы, в пользу кормления и частых просыпаний сына. – В крайнем случае принесу. Мне всё равно не уснуть до утра. Надо обыскать весь дом и прикрепить новые улики к грядущему делу.
– Жень…, – утыкаюсь лбом в грудь, вновь спотыкаясь на привычном и неправильном имени. – Сын тебя не знает, испугается…
– Почувствует, – пресекает он, унося в параллельную темную комнату.
– А если…?
– Привыкнет.
– Он слишком любознательный и уже слишком болтливый, – поучаю того, кто не знает, какими бывают маленькие несмышленые дети. – Он на своём вполне понятно всё объяснит и расскажет про тебя бабе и деду.
– Дай мне неделю, максимум две, – просит тише. – Я сам им всё объясню и познакомлюсь.
– Нет. Так нельзя. Фактически я вдова, Жень… И я вдова из-за тебя.
– Тш-ш-ш, – выдает тихой просьбой, при ровном сердечном ритме. Укладывает на кровать, оказываясь рядом. Гладит и шепчет спокойно: – Девочка моя, ты слишком мало обо всём знаешь. Вскоре полетят такие головы, что мне в пору искать место для новой награды, а тебе готовится стать женой старшего офицера.
– Это начало очередной сказки на ночь? – хмыкаю, невольно к нему прижимаясь. Как бы не хотелось противостоять и быть логичной, но… Но.
– Наша, Ветерок, – уверяет беспрекословно. – Та, что обязательно будет со счастливым концом.
– Будет…, – вторю тихо, прикрывая глаза под крепкими пальцами, что перебирают пряди моих волос и гладят, успокаивающе медленно и невыносимо мягко.
– Обязательно будет, – повторяет тот, кто не имеет чёткого имени, но, ни смотря ни на что, ощущается всё тем же моим и любимым.
Соглашаюсь с ним мысленно и уже не думаю ни о похоронах, ни о былом замужестве. Так было надо, для того чтобы он вернулся… Почему-то… Так надо было. Остальное…
Возможно, не будь меня рядом, судьба Миши не изменилась бы, правда…?
Совесть продолжает орать, но теперь её уже сдерживают крепкие мужские объятия. И затыкают таким необъяснимым и простым аргументом:
Так было надо. Для чего-то и почему-то. Так было надо.
3. Летела жизнь
Крутился шар, давая миру шанс.
Летело всё, набирая скорость,
Теряя счёт, вырывая с корнем.
Надеясь, всё повторится скоро
© Сплин
Мира
В эту ночь он не сдержал ещё одно обещание: мы всё-таки говорили. Пускай, и спустя несколько часов моего крепкого сна.
Но говорили. Много и необъятно. Под шелест листвы, что трепал за окном сильный ветер. Под стрелки добротных часов, что стоят в коридоре и даже в спальне слышны звуком вечного маятника. Под тишину, в которой пытались различить звуки или их отсутствие из детской, где уложили сына.
– …изначально всё шло ровно, – продолжает он рассказывать свою историю, пока его руки на моём теле прокладывают свою. – Знакомый полковник зачислил меня в роту, под командование нескольких друзей отца. Хороший снайпер в любом бою на вес золота. Я с детства показывал результаты, опережающие лучших.
– Зачем тебе это всё было нужно? – шепчу, а слёзы неминуемо заливают глаза. Я уже особо не вижу, но досконально помню на ощупь, того, кого сейчас обнимаю и чьи щеки так рьяно накрываю губами.
– Мне нужна была правда, Мира. Я ждал и шёл к её достижению столько лет, что не раздумывая поставил на весы с ней тебя. Это был самый паршивый выбор во всей моей жизни, но тогда он казался верным и правильным. Долг. Честь. Совесть.
Его слова отдаются во мне пронзительной болью. Их не перекрывают ни стоны, которые он старательно из меня выбивает, ни тепло и любовь, которая расходится в груди, ликует, торжествует от того, что теперь он со мной. Рядом.
Боль – она присутствует помимо всего прочего. Она либо есть, либо нет. У каждого свой болевой порог.
Между нами с ним её с избытком. Столько, что просто так не забыть и не искоренить.
– Командиры, генералы порой отдают приказы, нарушающие всё нормы морали, – усмехается он, продолжая выговариваться и ощутимо любить меня на всех подвластных уровнях, включая ментальный. Будто разуму не мешают действия тела, а тело, в то же время, прекрасно взаимодействует с голосом, проникающего в меня разума. – Да только приказ есть приказ, Мира, – шепчет он тише. – И под моим прицелом возникает голова человека, стоящего на моей стороне. Неугодных всегда убирают чужими руками… Во внутреннем расследовании ни строчки о произошедшей диверсии свыше. Там прописаны иные личные обстоятельства, которые повлекли не зачистку объекта, а уже преднамеренное убийство.
– Я опять ничего не понимаю, – мотаю головой, а он усмиряет сгребая своими полуоткрытые губы. Целует, с присущим жаром и страстью, которая за эти годы не остыла, а лишь многократно усилилась. Целует, лишая и вовсе возможности мыслить, а сам продолжает и вроде простыми словами, но всё же порядком бессмысленно.
– Те, кого я считал друзьями отца – на деле оказались убийцами. В то время, как и сейчас, всё решали деньги. Везде есть те, кто живут только ради наживы. Они и ещё несколько, уже не живущих, пытались отхватить свой большой кусок пирога. Страну продолжали растаскивать по кускам, всё можно было замять, но…
– Твой отец выступил против…, – проговариваю вздыхая и притягиваю его к себе ещё ближе. Утыкаюсь насколько могу. Ощущаю чужое кивание.
– Их было двое. Обоим дали звёзды героев. Посмертно. Дело замяли. Внутреннее расследование засекретили. А от меня решили избавиться иначе, поставив на мушку одного из своих неугодных.
– И…? – выдыхаю, ощущая себя онемевшей.
– Хороший снайпер в любом бою на вес золота, Мира, – усмехается с грустью и неминуемой скорбью. – Убрать меня было проще, тем более после ранения. Так уж получилось, что одномоментно досталось всей роте. Накрыло. Кого-то фатально… Избавиться проще, однако и после, переманить меня на другую сторону было куда более прибыльно. Те, кому я отдаю честь сейчас, по сути те же структуры, но работающие легально, не за звёзды на погонах, а за наличные.
– Это безысходность, да…? – его руки останавливают на мне свой бег. Крепко обнимают грудную клетку, сдерживая истерические спазмы и содрогания. И движения внутри тоже снисходят на нет. Тихо замирают. Ради нескольких фраз, что мне так необходимо было услышать:
– Я бы не вернулся оттуда, если бы не вы. Если бы не ты, я бы и вообще там не выжил (там – теоретически везде, без привязки к месту и времени, где политическая ставка значит в разы больше человеческой жизни).
– Но теперь тебе придётся…, – не могу договорить. Не могу морально даже осилить…
– Нам, – заключает безоговорочно тот, кто, наравне с сыном, так и остался для меня самым любимым. – Нам, Мира, – вторит вкладывая в короткую фразу слишком глубокий смысл. – Ты уже утром поймёшь почему. Неделя, две, максимум месяц. Озерцов был в разработке у всех. Ни я так…, – берёт паузу, целуя мои зажатые веки. – Прости, что я. Но поверь, так для вас в разы лучше. Это работа. Если бы другой выполнил её чище…
– Меня бы не было, – выдаю тихо. Лежу, распластанная по постели мужским телом, дышу с ним в унисон. Ощущаю каждое мимолетное сердцебиение, слышу каждый вздох, что закручивает воздух в лёгких в спирали. Я видела его шрамы на спине. Что это? Скорее всего осколки. Я могу прощупать их пальцами. Три, пять, больше?
– Меня бы тоже не было, – дополняет он на глубоком выдохе. – Но вначале того урода, который посмел бы на тебя посягнуть.
– Мы сможем где-то начать всё сначала? – поджимаю губы, что он покрывает короткими поцелуями и боюсь услышать три противоречащие мне буквы…
– Не сразу, – признаёт честно. – Но я выторгую у них и этот билет. Веришь?
– Да, – дую на глаза. Неминуемо и на него тоже. Улыбаюсь нелепости, будто пропуская сквозь фильтр всё тяжкое. – Ты познакомишь меня со своей мамой?
– Если тебя не смущает тот факт, что она зовёт меня немного иначе, – в первый раз за два дня ощущаю, как улыбка касается его губ. Убирает всю серьёзность и сталь, и возвращает мне того простого, отчасти забавного, любимого парня.
– Свят? – уточняю целуя поднятые вверх уголки.
– Святослав Алексеевич Женич, – поправляет беззлобно, точно приоткрывая пазл, которого мне не хватало.
Голова трещит от эмоций и информации, но наряду с ощущениями и чувствами это всё уходит на задний план и уступает перед жизненно важным вопросом:
– И какое отчество мне теперь писать сыну?
– Не имеет значения. Как и с твоей фамилией, – чеканит правдиво. – Главное, что ты моя, и он мой.
– Почему «мирный»? – уточняю на эмоциях, перед тем, как повторно расплакаться.
– По той же самой причине, – поясняет он мягко. – Потому что твой и никак иначе. Навсегда. До конца. И вообще по жизни. Куда угодно. Только с тобой.
– А если я попрошу…, – выпускаю остаток воздуха, под новым толчком, что придавливает к матрасу. – Остановиться…, – дополняю, возвращая способность хоть как-то мыслить.
– Я выторгую для нас и этот билет…, – шепчет, затыкая мне рот поцелуем. «Когда-нибудь…» – остаётся висеть недосказанностью в душном воздухе. Он по привычке купирует поцелуями мои частые стоны, что когда-то вполне могли разбудить спящих через стенку родителей. А теперь, тоже могут, только уже нашего сына.
4. Бог устал нас любить
Вот она гильза от пули навылет
Карта, которую нечем покрыть
Мы остаёмся одни в этом мире…
© Сплин
Мира
Утро. Ранее и самое неприятное, началось для меня с яркого запаха кофе, с ощущения присутствия в моей жизни любимого человека, с момента, что навевает спросонья бессознательную улыбку, ведь никогда раньше рядом с ним подобного не испытывала.
Настроение только пытается взметнуться вверх, как с грохотом летит вниз. А потом падает ещё ниже и ниже.
В глаза бросается открытый сейф, спрятанный ранее на стене, за одной из картин Михаила. На полу и на столике сложены ровные стопки бумаг, внутри виднеются деньги и ещё какие-то папки.
Голова тут же отвечает ощутимым проколом, а желудок взбрыкивает от мысли о грядущих похоронах. Про завтрак невозможно думать и вовсе. Только вздыхать и желать, чтобы всё оказалось кошмарным сном. Закрывать глаза и только вздыхать…
– Привет, – протягивает от порога мой ночной гость. Бесшумно приближается к постели с чашкой ароматного кофе. Красивый. Без тени усталости на лице. Привычно одет во всё тёмное.
– Привет, – стыдливо прижимаю одеяло к груди. Кусаю губы, прячу от взгляда нагое тело. Шторы слегка приоткрыты, но уже порядком светло. Зазор пропускает взошедшее солнце. Семь? Не меньше. С минуты на минуту проснется сын, начнет капризничать… – Как он ночью? – продолжаю свою мысль, будто тот, кто стоит напротив способен её услышать.
– Нормально, – бесстрастно пожимает плечами, будто в общении с сыном всё привычно и досконально понятно. – В полудрёме поскулил, поел, на руки пошёл без вопросов.
Усмехаюсь чужому бесстрашию, ищу взглядом свою одежду, объясняю попутно:
– Женечка уже вполне способен вылезти из кровати и прибежать. Маленьким детям сложно правильно обосновать всё непривычное. Твоё появление здесь тоже.
– Кофе, – спокойно протягивает он в мои руки. – Сейчас найду твою одежду.
Соглашаюсь и пью, наблюдая за каждым движением, осушаю разом пол чашки, прослеживая мимику, которой была лишена на долгие годы, сдержанность, за собранностью и монотонностью, в которой скрыт нереальный самоконтроль. Наблюдаю, за всем, что так отмаливала и обливала слезами, лишь бы вернулся, вот так просто, живой.
– Поцелуй меня, пока сын не проснулся, – шепчу тихо и тяну вверх дрожащие уголки губ.
Улыбаюсь. Ему. И новому дню. Вопреки всем обстоятельствам, совести и почившей перед трауром логике. Прошу о том, что предстаёт моим по праву с утра. Один поцелуй. Всего пара минут. Мои. Лично.
Он движется вперёд абсолютно бесшумно. А я смотрю и не верю, что вижу в реальности, на свету, вижу так близко, словно привычно и буднично: как отклоняется при движении светлый ёжик слегка отросших волос, как смотрят на меня голубые глаза, цвета мирного неба, как растягиваются в улыбке губы, под которыми даже слёзы становятся сладкими. Он отодвигает мою чашку на прикроватную тумбочку, нависает сверху, непробиваемым куполом, забирается в одежде под одеяло и накрывает собой, купируя смех, который этим всем вызывает.
– Я тебя люблю, Ветерок, – загоняет фразу в сердце так, что невозможно не верить. – Больше жизни люблю тебя, Мир. Каждый день там любил, а здесь и вовсе потерял меру. Ежесекундно бы с тобой был, не выпускал бы из рук, пока на то были силы.
– И у тебя за это время…? – кусаю губы, хмурюсь, спонтанно уточняя совершенно не то, что хотелось ему ответить. Уворачиваюсь, понимая, что испортила всё, что можно было испортить. Зачем мне знать? Ведь скажет правду. Зачем я вообще начала?
– Мне как-то было некогда, – заключает он тихим смешком. – Нет, спустя четыре месяца от отъезда, в госпитале были медсестры. Наверное. Честно, смутно помню то время. Зато точно знал, что здесь ждала самая желанная и любимая девочка. Ждала не только меня, но ещё и нашего с ней ребёнка, – выдыхает, собирая всю мою дрожь под этой волной. И шепчет, уже без смешков и улыбок. – Я очень сильно пытался к тебе вернуться. Правда. Но пришлось изначально повоевать, взять пару-тройку наград на грудь, завершить начатое, доказать, что я заслушиваю этого права.
– Не продолжай… Пожалуйста, – прошу тише, чем он.
Горячие губы покрывают мои скулы и щеки краткими поцелуями, проходят по глазам, расслабляя веки из-под которых вновь готова прорваться плотина.
– Не продолжать целовать? – уточняет лукаво. – Или продолжать? – задаётся в переходе на губы.
– Продолжать любить, – смеюсь тихо, подставляя солёные щеки под поцелуи и крепкие руки. – Я тебя очень-очень, Жень… Свят… Как бы тебя где ни звали.
– Мам, – тонкий испуганный голосок отрезвляет обоих. Поворачиваю голову к сыну, вытираю остатки слёз, а проговариваю спокойным тоном тому, кто нахально пристроился сверху:
– Я всё ещё не одета.
– Сейчас будет, – сдержанно прилетает в ответ. Он встаёт. Позволяет забрать под одеяло найденные им вещи. Без резких движений подходит к оторопевшему сыну. Усаживается на колени рядом с кучками каких-то ценных бумаг и начинает рассказывать, вернее напоминать ребенку то, что они ещё ночью довольно успешно с ним познакомились.
Секунда, две, три. Не дышу ожидая поджатых губ, испуга и плача. Замираю, успев до этого, под одеялом, как-то натянуть футболку и джинсы. Без белья. Но это сейчас совершенно не важно.
Ещё секунда, две, три. Голубые глаза прикрываются до маленьких тонких полосок, прищур становится схожим с моим, а маленькие ручки, в противовес ожидаемому крику, тянутся вперёд, позволяя зафиксировать их на широкой спине и оторвать малыша от земли.
– Женечка, – прошу сына особым заговорщическим тоном, поднимаясь с постели, – давай мы не будет никому про него рассказывать. Это будет наш с тобой секрет. Ладно?
– Почти уговорила, – издевается тот, кто старше. – Но я ещё ночью разрешил ему называть себя папой.
Задумчиво прикрываю ладонью рот, забираю остывшую кружку. Босыми ногами переступаю бумаги, не зная как ещё более адекватно сейчас реагировать. А что, если сын проболтается своими простыми словами, как быть с родителями…?
– Я допью кофе и пойду собираться, раз вы тут поладили.
Мгновенный звонок от папы лишает необходимости далее думать. Снимаю телефон с полки, где ранее он не лежал, едва нажимаю ответ и сразу же слушаю, не успевая вставить и слова.
– Дочь, мы будем через час, собирайтесь, – заявляет папа вместо приветствия. – Мама останется с Женей. По делу Михаила вскрылись новые обстоятельства. Нас с тобой ждут на допрос, после похороны.
Монотонно соглашаюсь. Для чего-то киваю. Продолжаю испуганно смотреть на того, кто стоит и со спокойным видом покачивает на руках такого же беззаботного сына.
Отключаюсь, проговаривая вслух лишь часть:
– Новые обстоятельства…? – пристраиваю телефон на ближайшее место и отшатываюсь от него в сторону, точно от прокаженного.
– Контейнеры с психотропными веществами на складах, арендуемых у твоего отца, – выдаёт мой любимый информацию, тоном умелого сказкорассказчика. – А ещё производство синтетики в крупных объёмах, под видом химических удобрений. Я же говорил о том, что Озерцов у многих был в разработке. Ты и твой отец могли бы стать для него идеальным щитом, но он спалился раньше, чем начал переоборудовать производство и склады на чужих территориях. Видно просто решил, что его имя уже чего-то да значит, с кем-то более важным не стоит делиться, но поплатился за всё своей жизнью.
Продолжаю удерживать в руке полупустую кружку, из которой, после его слов, едва не расплескиваю за края содержимое. Стою и не верю озвученному. Хотя, теперь наоборот, мгновенная симпатия и любовь со стороны Михаила, обретает какие-то более достоверные границы. К чёрту психологические тренинги мамы. Из этих двоих ещё не понятно, кому у кого стоило бы поучиться!
– И что теперь? – выдыхаю ещё тише, переваривая чужую игру.
Свят… плавно кивает на пол и поясняет всё тем же убаюкивающим тоном, продолжая прижимать к себе притихшего ребёнка.
– Здесь контрактов на изготовление, сбыт и оптовый экспорт ни на одно пожизненное. Тебя будут расспрашивать. Отвечай честно, что ни о чём не догадывалась. Документы кому нужно скину. Неделя, две, ты останешься в стороне, без претензий аннулировать брак, но с возможностью прежней смены фамилии.
– А потом? – трачу время, с трудом понимая, успокаивают меня его слова или наоборот разжигают накал эмоций. Пройти ещё раз через все эти допросы, да вдобавок с отцом… Это, больше, чем слишком.
– Давай закрывать задачи по факту, – просит он мягко мне улыбаясь. – Ты – идёшь собираться, я – кормить сына.
– Да, – киваю неоднозначно. – Мои родители скоро будут.
– Чёрное платье висит в ванной. Отпаренное и готовое, – в очередной раз стопорит мои шаги любимый голос. Выдыхаю гулко и протяжно, а он продолжает с ощутимой тоской: – Мирочка, ты была несравненной невестой, но Озерцов такая сволочь, что не заслужил даже того, чтобы ты стала его вдовой.
– Закончи это как можно скорее. Пожалуйста, – молю не оборачиваясь, а ребром руки так и стираю по щекам быстрые соленые ручейки.
– Закончу, – обещает он беспрекословно. – Давай закрывать по факту. Иди собирайся.
