Текст книги "(не) Молчи (СИ)"
Автор книги: Юлия Прим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
(не) Молчи
Юлия Прим
Пролог
Снова за окнами белый день.
День вызывает меня на бой.
Я чувствую, закрывая глаза
Весь мир идёт на меня войной
©Кино
Настоящее время. Город N. Место, где не единожды рухнули все надежды
Мира
Корсет подвенечного платья забрызган яркими каплями алого. Красивый макияж безнадежно поплыл. Прическа напрочь испорчена. Ударная доза успокоительных разлита в крови. Взгляд пустой. Душа разорвана в клочья. Опять. Снова.
Ещё недавно из отражения зеркала на меня смотрела красивая невеста. Но, кажется, уже слишком давно я стала женой… Четыре часа назад. Если верить тем, что висят на стене. И вдовой. Стала. Примерно в это же самое время.
– Мира, посмотрите, пожалуйста на фотографию этого молодого человека. Вы можете идентифицировать его личность?
За столом, напротив меня мужчина. Сложно сходу определить его возраст. Сорок? Чуть больше. Военный. Хара́ктерный. Сильный. В странной форме, что прежде не видела.
Он таранит взглядом мои пустые глаза. Сквозь ресницы следит за зрачками. Ищет внутри отголоски вопящих инстинктов: страха, радости, удивления. Что ещё там может быть скрыто?
Ему необходимо всё, что может отразиться на лице молодой девушки при взгляде на фото красивого, темноволосого высокого, широкоплечего парня. С голубыми глазами, цвета мирного неба. Безоблачного. Спокойного. Тихого. С линией губ, в которые когда-то мне так и хотело бездумно впиться…
Этот парень на снимке давно атрофировал во мне все базовые инстинкты: после него в душе не осталось ничего. Выжженное поле. Скошенное до этого под самый корень.
Откуда у них это фото? Почему с него на меня смотрит он? Некогда самый родной. Любимый. Любящий… Женя. Женечка. Мой далёкий. Первый. Единственный.
Сижу в допросной. И жду какого-то официального заключения. Позволения уехать. Позвонить домой. Узнать… Сама не понимаю что именно. Стараюсь не думать о произошедшем. Вообще не думать.
Передо мной сменяются лица. А я циклично прокручиваю перед глазами последние секунды жизни своего жениха. Михаила. Миши. Мужа. В этом статусе он находился совсем недолго. Чуть меньше минуты. А потом еле слышный звук. Хрип. Визг. Кровь. Пуля. Ровно. В сердце.
– Кто это? – уточняю бесстрастно. А в виски так и долбит мой голос отголоском из прошлого: Женя, Женечка…
Он ушёл от меня два года назад. Этого времени хватило на то, чтобы научиться думать о нём и не плакать.
Снимков на руках не осталось. В те дни мы были слишком заняты друг другом, а не желанием нелепо позировать. Женя не любил фотографии и переписки. Глупые напоминания о себе. Не любил тоже.
Он звонил. Просто. Без видео. Он был со мной… Часто. Много. После просто ушёл. Взял дурацкое обещание ждать. И молчать. Обо всём, что касается его появления в моей жизни. Я пыталась. Честно. Пыталась. Долгое время. Отчаянно. Но потом…
– Святослав Женич, – четко, по буквам проговаривает тяжёлый бас.
Давит на мои уши непривычным упоминанием имени. Сводит на нет все воспоминания. Испепеляет правду в которую верила все эти годы.
Женич…? Кажется, мне уже приходилось слышать подобное, но… Мой Женечка…
Всё, что связано с ним всегда было ложью. Я пыталась во всем разобраться. Тогда. После. Я пыталась его найти. Обивала пороги друзей. Передо мной, так же тяжело и звучно хлопали чужие двери, как и голос брутального незнакомца напротив.
– Двадцать три года. Уроженец соседней области. Семейное положение: холост. Образование: средне-специальное. Служил. Приставлен к нескольким боевым наградам.
– Вы ищите его, чтобы вручить ещё одну? – не сдерживаюсь, уточняя с ухмылкой.
– К сожалению, нет, Мира, – чеканит сталью, не реагируя на мою провокацию. – Святослав Женич: он же профессиональный киллер – Свят Мирный.
«Мирный» – это прозвище бьёт по ушам сильнее, чем всё озвученное ранее. Свят. Святослав? Я очередной раз ошиблась в своём выборе…
– Мира, – давит поверхностной улыбкой служивый. – Кто отец вашего сына?
– Я не знаю, – усмехаюсь повторно. Вытираю глаза. Впервые, за долгие часы нахождения здесь, позволяю себе некий выплеск эмоций. Успокоительные отпускают? Возможно.
– Бурная молодость, – вру, стараясь не думать о том, что в свои двадцать лет сумела познать лишь единственного мужчину.
При том, что за мной давно закрепилась репутация шлюхи. Парни не терпят отказов. Преувеличивают свои победы. В то время как девочки, наоборот, как правило, приуменьшают свои.
Миша был тем, кто знал обо мне эту правду. Он не торопил меня с близостью. Не позволял себе лишнего. Он, в отличие от Жени, был настроен серьёзно. Старался всё сделать правильно. Женился.
– Какое отчество у вашего сына? – вновь идёт напролом. Как бульдозер. Нажимает запретные кнопки.
Манипулирует чувствами, упоминая ребенка. Выворачивает на изнанку то, что давно должно было отболеть, но опять ноет. Пронзительно. Давит под ребра.
– У моего мальчика нет отчества. Есть только имя. Миша собирался в последствии усыновить…
Закрываю лицо руками, слыша очередной наводящий вопрос:
– Мира, в честь кого вы дали ребенку имя Евгений?
– Мой прадедушка по отцу Евгений Николаевич Ветров, – пожимаю плечами, рикошетом вбивая обрывки правды в своего оппонента. – Можете проверить. Это общедоступная информация.
– Вашему сыну чуть побольше года. Несложно высчитать искомый период. По нашим данным Женич был здесь как раз в это время. Пришел из армии в ранге старшины. Практически сразу перезаключил новый контракт и отбыл с присвоением звания в зону боевых действий.
– Возможно и был, – стою на своём, понимая, что мало кто из знакомых захочет подтвердить высшим чинам эту информацию. – Мне об этом ничего не известно.
– Ваши родители ответят так же? – ухмыляется, довольный произведенным эффектом.
Я машинально поджимаю губы и раздуваю ноздри в попытке нормально вдохнуть. Меня шатает от всех воспоминаний, что лезут в голову.
Меня знобит. Значительно. Я пережила это всё. Одна. Без него. Я выстояла против всех защищая своего ребенка. Я его сохранила.
Я молчала о Жене тогда. Давно… А этот моральный урод заставляет меня вновь пройти прежний путь, вернувшись в самое пекло?!
– Сколько вам было тогда, Мира?
– Мои родители подтвердят, что в свои восемнадцать лет их дочь нагуляла внука. Вам этого достаточно? – выпаливаю скороговоркой, стараясь, чтобы на лице больше не дрогнул ни один мускул.
Проговариваю быстро и безучастно, наблюдая за тем, как у оппонента приподнимается вверх правая бровь и начинают откровенно смеяться глаза.
– Золотая медалистка? Правда?
– Все мы не без греха, – вылетает с сарказмом.
– Мирослава, вы понимаете, чем вам грозит введение следствия в заблуждение? – тон становится более грубым. Требовательным. Теряет остатки показного добродушия. – Ваш муж не собирался умирать в свои тридцать лет. Он не оставил завещания, следовательно, всё немалое имущество, принадлежащее ему, по закону переходит к вам. Как к жене. Но, если мы докажем вашу связь с Мирным…
– Доказывайте. Я так и не понимаю о ком вы со мной говорите.
Пью воду. Ранее любезно предложенную кем-то из его предшественников. Прикрываю глаза. Беру паузу за тёмным стаканом. Скидываю с ног туфли.
Свят… Святослав. Это имя не стыкуется ассоциациями с тем, кто изображен на фото. С него на меня смотрит Женька. Именно он таранит меня своим смеющимся взглядом. Берёт «на слабо». Как когда-то.
– «Пойдешь со мной, или ещё слишком маленькая?», «… ты мой мирный ветер», – доносится его интонацией в мыслях. – «Там грязь и смерть. А здесь ты. Моя жизнь. Чистая. Желанная. Моя… Ветерок, жди меня. Непременно жди меня, Мира».
Господи. Хочется сжаться плотным комком. Забраться в угол. Тот, что темнее. Привычно завыть от бессилия.
Я ждала… Его. Своего Женечку. Ждала. Отчаянно долго. Ждала. И молчала о нём. Перед всеми. Молчала. Упорно. Упрямо. На все вопросы.
До пяти месяцев скрывала от всех беременность. Сменила стиль одежды, полюбив oversize.
Предала себя. Позабыла про золотую медаль. Про успешное поступление в МГУ на бесплатное отделение. Химбиологический факультет, что когда-то горел передо мной путеводною звездой… Планы на жизнь… Стремления…
Всё прахом. Академ. Перевод на заочное. Маленький мальчик в прозрачном кювете. Слегка недоношенный от постоянного стресса. И огромная боль. Дыра в сердце.
Невозможность рассказать. Ему. Кому-то. Вообще. Поделиться. Женя… Женечка… Сын.
Подлинная копия того, кто увел меня однажды из парка. Два года назад. А сейчас…
Все эти люди в форме пытаются уверять меня в том, что он вернулся. Феерично. С фанфарами. Разорвал чужое сердце на части.
Буквально, а не столь фигурально, как когда-то моё…
Спустя два года. Спустя литры слез. Спустя сотни бессонных ночей. Позволил выйти за другого и в одночасье сделал вдовой?!
Одна пуля. Без шансов. Точно по центру жизненно важного мотора. Зачем? Для чего? Господи!
Женечка… Как же всё глупо…
1. Достучаться до небес
От земли и до небес
Нам с тобою не достучаться.
Как слова на песке,
Всем известная формула счастья.
Спето-выпито, люди разные
Закрывают глаза,
Вот осколки от горьких слёз,
Вот обломки весёлых праздников
©Би2
Настоящее время
Мира
Поздний вечер. Распахнутое окно со старыми деревянными рамами. Моя детская комната. Та, что ещё два года назад видела самые, что ни на есть, взрослые сцены.
Женька умело пробирался ко мне через окно. Глушил стоны бесконечными поцелуями. Умело делил полуторку на двоих, в то время, как за стенкой спали родители. Спокойно спали. Потому, что даже не подозревали о том, чем по ночам, вместо должного отдыха, занимается их пай-девочка.
Второй этаж. Эта высота не была для него помехой. Стандартный панельный дом. Моя спальня выходит окнами на угол. С торца глухая стена и водосточные трубы…
Я позволяла ему появляться подобным образом. В ночи. Считала закоренелым романтиком. А оказывается… Была с ним совсем не знакома. И даже имени правильного не знала.
Всё это было ни для меня. Мой любимый проникал ко мне ночью через окно, лишь потому, что ему так было нужно. Чтобы никто не знал. О нас. Обо мне.
Чтобы никто не видел. Его со мной рядом.
Чтобы, смотря на моего сына, никто и не подумал, что он является его настоящим отцом.
Ребенок во внешности многое взял от меня, но глаза… Глаза у него именно папины. Смотрящие в душу. Ломающие волю. Гипнотизирующие. И бесконечно красивые. Цвета чистого неба. Безоблачного. Спокойного. Мирного…
Спотыкаюсь мысленно на подобной ассоциации. Мирный. Ярослав…
Господи! Страшно даже представить, что ещё в последствие сможет перенять мой сын от отца.
Плавно покачиваю тихий маятник. И как ненормальная бездумно качаюсь сама.
Светлая детская кроватка соседствует с той, что все эти годы числится «взрослой». Я сплю на ней лет с десяти, но в последние два всё вокруг, внезапно, поменяло названия и свой статус.
И примерная девочка вдруг для всех стала шлюхой. Той, что даже не помнит, или не знает, от кого нагуляла…
Седьмое сентября. Сегодня. Я собиралась начать жизнь с нуля. С очередной точки отсчёта. С новым паспортом. С новой фамилией. В новом статусе.
У Миши квартира в центре. Мы с сыном должны были переехать. К нему. После свадьбы. Он говорил, что всё подготовит. Но, что теперь…
Сижу на постели и бездумно пялюсь в распахнутое настежь окно. Душно. И приторно. От всего происходящего за день. Качаю ребенка. Смотрю. Думаю.
Подвенечное платье с меня сняли в участке. Приложили к делу, как одну из улик. Позволили переодеться в то, что принесла мама. Под спортивными штанами так и осталось белоснежное ажурное кружево и пояс от чулок, что стыдливо выбирала для мужа. Он ведь старше и опытнее. Не хотелось упасть в грязь лицом.
Какая забавная аллегория, в сложившейся ситуации…
Я старалась предстать перед Михаилом безукоризненной в нашу первую брачную ночь. Сделать всё красиво и правильно для того, кто окружил за эти полгода неподдельной заботой. Кто баловал вниманием и подарками нас с сыном. Ощутимо любил. Казалось… Или это тоже было только иллюзией? А я пошла на поводу родителей, что мечтали скорее смыть позор с семьи и фамилии?
– У меня не было выбора, – доносится от окна. Тихо. Словно это и не голос вовсе, а моё взыгравшее подсознание. Память. Безумие.
Вцепляюсь пальцами в перекладину детской кроватки. Сжимаю. До боли в суставах. И ощущаю, как нарастает дрожь. Внутри. Выходит наружу. Сквозь кончики пальцев.
Напрягаюсь. Вся. Готовая… Прикрыть грудью сына?
Выпускаю нервный смешок, а тёмная фигура начинает движение от окна. В нашу сторону. Медленно. Плавно.
Сглатываю. И опять. Дыхание мгновенно иссушает орошенное горло.
– Поверь на слово, он был не достоин тебя, – пытается убедить мой оживший фантом. – А, уж тем более, Озерцов не достоин носить звание отца нашего сына.
– Уходи, – прошу болезненно тихо. Хочется себя ущипнуть, а руки не двигаются.
Если я и мечтала когда-то о том, чтобы он вернулся, то сейчас…
– Зачем, Ветерок? – ласкает слух некогда теплым прозвищем, а меня обдаёт диким страхом и холодом. Выстуживает поверхность кожи, что успела покрыться сотней мурашек. – Ты меня ждала. Как и обещала. Ждала и молчала. Всё это время.
– Нет, – единственное рациональное на что только способна.
– Да, – переубеждает любимый голос.
Такого тембра и оттенка нет ни у кого. Такой уверенности и напора тоже.
Мужская фигура нависает над детской кроваткой. Глаза рассматривают очертания спящего ребенка.
Единственное освещение – отблеск луны. Хотя, с каждой секундой глаза всё более адаптируются и различают не только контуры, но и детали, мелкие: движение губ, полуулыбки.
– Ты никого не подпускала к себе, Ветерок. И к нему тоже. Ребята приглядывали. А мой мир всё это время крутился вокруг тебя. И лишь ты единственная была его эпицентром.
– Прекрати… Ты не имеешь права… Тебя не было…, – шепчу, глотая некоторые слоги на тихих всхлипах. Воздуха не хватает. И плевать, что окно позади него открыто.
Мужская ладонь тянется вперёд. Заходит над головкой ребёнка. Молниеносно перехватываю, сцепляясь в запястье стальной хваткой. Непримиримо смотрю, ноздри самопроизвольно раздувает от злости и слёз уже нет. Ни на глазах. Ни в горле.
– Я на два года оградился от мира крепкой броней, – начинает открыто, как прежде, и моя хватка заметно слабеет. Мы обещали друг другу быть честными. Мы обещали… многое из того, что, увы, не сбылось. – Ты единственная кто способен вызывать под ней волны мурашек. Ни с кем никогда не было так, как с тобой. С первого взгляда и по гроб жизни. Ты моя родная. Единственная. Любимая девочка. Я не причиню вреда. Ты это знаешь. Доверься.
– Доверилась однажды…, – невольно усмехаюсь, а руку держу. Сла́бо. Зато его пульс чувствую четко. Каждый удар. Размеренный ровный.
Говорят, при обмане оно резко стучит. Меняет амплитуды скачков. Здесь же… Идеальное спокойствие. Идентичная точность.
– Ты не вышла за него, Ветерок. Вся эта свадьба – бутафория. Считай это моим подарком тебе. Материальной компенсацией в довесок к тому, что всегда присылал на ребенка.
– Я не использовала…, – кратко перебиваю и прячу глаза. Сколько на этой карте сейчас? Совершенно не важно. Мне хватало того, что выделяли родители. Того, что зарабатывала сама, а он… И не отец официально.
Убирает руку, подчиняясь запрету. Плавно обходит детскую кроватку, перемещаясь ближе к двери. И ко мне, одновременно. Кровать не имеет высокой спинки. Она опущена вниз. На максимум. Для удобства. Я всегда просто перелезаю поверх.
– Два года назад, – против воли заставляет обращаться вслух, проговаривая фразы чётко, но слишком тихо. – В этой самой комнате ты стала моей женой. Перед Богом. И перед всем, что могло стоять за нашим знакомством. Перед нашим ребенком, который просто не мог не родиться от этого союза… Ты приняла моё кольцо. Дала обет меня ждать. Сама. Ветерок. Добровольно стала моей. Полностью и всецело. Как и я, до последнего вздоха, проклят тобой. Этот приговор ни отменить, ни обжаловать и уже ничем не исправить.
Подбирается слишком близко. Зажмуриваюсь, не двигаясь с места.
Выпаливаю привычное:
– Же-нь…, – и резко вздрагиваю. – Мне рассказали…
– Не спотыкайся, – неминуемо прикасается ко мне горячей рукой. Рисует узоры по щеке, собирая выбитые пряди за ухо. Я неумело собрала в пучок всё, что осталось от былого великолепия.
– Это моё второе имя. Там многим проще, привычнее.
– Ты его убил, – шепчу, не веря, что смогла это озвучить.
– Приблизил неминуемый исход. Все мы рано или поздно умрём, – философствует со вселенским уклоном. – На Озерцова поступил заказ. Если бы не взял, то исполнитель мог зацепить и тебя. А я бы хотел с тобой завершить этот путь не сегодня, на пять, шесть десятков попозже.
– Я уже не люблю тебя, – заявляю резонно. Поджимаю губы в виде железного аргумента.
– Любишь, – оспаривает кратким поцелуем по моим плотно сдвинутым. – После рождения сына ещё больше любишь, чем прежде. Ты сегодня даже не плакала по «почти что мужу», а я с тобой сотни раз умирал. И слёзы твои видел. Чувствовал.
– Не люблю, – тараторю упрямо.
– Мирочка, девочка моя, – вздыхает, словно успел устать объяснять мне избитые истины. – Я всегда попадаю в цель. Я меткий. Очень. Самый. Иначе бы не был сейчас рядом с тобой. И с любовью в тебя я попал. Сам. И тебя подсадил. Загнал в сердце так, что теперь и не вытащишь. Если бы только мог остаться тогда с тобой…
– Ты ушёл, Жень…, – мотаю головой, скидывая со щек его пальцы. Неминуемо возвращаюсь к сыну, проверяя взглядом дыхание.
– Я подписал контракт за сутки до нашего знакомства. Его уже нельзя было отыграть назад. А через пару дней попросту испугался, что могу сдохнуть и не оставлю рядом с тобой ничего после себя.
Зажмуриваюсь и мотаю головой, отгоняя мысли, образы и энергетику всех тех дней.
– Я любил этого ребенка за сотни дней до его рождения, – выводит он запоздало слова, которые я когда-то ждала. – Любил тебя. Все эти годы. И ждал. Новостей. Ежедневно.
– Они хотели убить моего мальчика, – выпаливаю отрешённо. – Все. Вокруг. Ругались на меня. Сильно. Мне оставалось лишь плакать и молчать. В конце концов от меня просто отстали.
– Мира, с кем ты там разговариваешь? – приоткрывает дверь мама и моё сердце ухает вниз, а потом разгоняется ни в себя от испуга.
– С Женей, – выпаливаю наблюдая, как темная мужская фигура едва ни слилась со стеной. Но, если добавить света его станет вполне возможно увидеть.
– Тебе плохо? – кратко осведомляется мама.
– Нет. Да. Нормально, – запинаюсь и подаюсь вперёд. – Хочу спать. И побыть одна. Пожалуйста.
– Забрать Женечку?
– Если можно, – киваю, а сама уже беру сына на руки. Стараюсь не разбудить. Прижимаю к груди. Крепко.
– Я боюсь оставаться с ним наедине. Сегодня слишком сложно. Таблетки…
Мама принимает ребенка на пороге спальни и молча уходит, позволяя закрыть дверь. А потом и вовсе тихо, плотно припереть её без зазоров.
– Верни фамилию. Это не повлияет на получение наследства, – первое, что слышу в кромешной темноте после света. Мужские руки без позволения начинают блуждать по моему телу. Не противостою. Позволяю случиться.
– Скажи, что хочешь носить одноименную с сыном. Ты же мой мирный ветер. Мой глоток свежести в этой жизни, – шепчет, загоняя мой разум в ловушку. Без сына эта комната вновь покоряется его напору. Одежда оказывается на полу. Внутренний хаос выходит наружу.
– Да? – хрипит в ухо, подлезая пальцами под белое кружево.
– Да, – отзываюсь в ответ. Сейчас «да». А что будет дальше…?
– Свадьба у тебя была бутафорская, – усмехается моя погибель. – Зато первая брачная будет что ни на есть настоящей.
2. Романс
И лампа не горит,
И врут календари,
И если ты давно
Хотела что-то мне сказать,
То говори…
©Сплин
Мира
Каждая женщина, после ночи любви в объятиях своего мужчины, восстает словно Феникс из пепла, а я наоборот умираю. Потому, что ощущаю: он больше не вернётся. Вот так. Просто. Не сможет быть со мной рядом. С нами…
Не хочу даже думать какой процент правды мне вчера про него рассказали.
Утро. По ощущению. Сын до сих пор просыпается по часам. Сейчас около четырёх. Женечка вот-вот должен заплакать.
Солнце ещё не подало первые признаки пробуждения. Всё углы комнаты тонут во мраке, а душа и вовсе заволочена тьмой. Пустотой. Которая неизменно наполняет меня после каждого ухода его отца. И всё ожившее, и светлое внутри, сейчас кажется нереальным фантомом. Призрачным шлейфом. Ошибкой. Очередной.
Я вполне бы могла её избежать, но сдалась. Ему. Как и прежде. Даже не попыталась опротестовать его появление в нашей жизни.
Стоило почувствовать его запах. Вдохнуть, расперев лёгкие до предела. Разбудить все спящие рецепторы. Наполнить информацией каждую клеточку… чтобы прийти к мысли:
«Назад пути нет. Плевать на всё, за границами этой комнаты. Здесь вновь. Только мы. Вместе. А не разделенные болью я и он».
Шёлк волос между пальцев. Крепкие мужские мышцы, сжатые в кулаках. Звуки. Похороненные в его горле.
Никаких разговоров. Больше. Только стон, освобождающий душу. Только прикосновения друг к другу. Подушечки пальцев, бьющие знакомыми токами. Дыхание. Рассказывающее о том, как истосковалась без его нежности, ласки.
Моё тело, до сих пор наполнено ощущением мужского присутствия. Сладко ноет по каждому прикосновению его умелых пальцев. Вспыхивает там, где чаще всего базировались поцелуи.
За минувшие годы я успела убедить себя в том, что Женька вовсе не уникален. Просто первый, которому я приписала слишком много хороших качеств! И всё это наслаждение рядом с ним, стоны, крики – такое легко испытать с другим. С любым. Да каждым вторым в кого только ни ткни!
Нет. Очередной пункт насчёт него, в котором я ошибаюсь. То, чем накрывает рядом с отцом моего сына, больше ни с кем недоступно. Он одним присутствием или упоминанием о себе заставляет моё сердце стучать, как у загнанной лошади.
Миша старался подойти ко мне ближе, но не продвинулся в межличностном и на метр. Между ним и Женькой растянута бесконечная пропасть. Сравнивай – без толку. Этой свадьбой я тщетно пыталась закрыть свою глубокую дыру. Ту, что оставил мой первый, единственный…
Сейчас любое упоминание о новых отношениях ощущается камнем, брошенным в Гранд каньон. В то время как этой ночью тот, кого до сих пор неизбежно люблю, смог залатать меня полностью. Только в его объятиях я обрела свою целостность. А сейчас… Она ещё больше разрушена.
Устало зарываюсь в подушку лицом. Привычно обнимаю её руками. Психологи не зря утверждают, что это жест тех, кто обделён в настоящем любовью. Меня ей действительно, с лихвой обделили. Лишили. Как составляющей.
– Миша, Господи, смогу ли я простить себе твой уход…? – шепчу, подменяя понятия и натыкаюсь пальцами на какую-то связку, что спрятана под подушкой.
Вытаскиваю. Нервно включаю ночник на стене.
Сердце вновь ни в себе. Стучит так, словно разнесет в щепки грудную клетку.
Я помню этот почерк. Слишком хорошо помню. Короткие записки. Стихи. Признания. Всё, чего не осталось на память. Женька их сразу сжигал. А пепел пускал по ветру и приговаривал, что нет ничего дороже воспоминаний. Человек жив, когда ощущает и помнит…
Вытираю слёзы, и считываю послание:
«Ты мой остов спокойствия в этом мире.»
Эта фраза значится поверх стопки писем, плотно перевязанных вместе холщовой верёвкой. Сколько их там? Штук двадцать, тридцать. Сразу так и не скажешь.
Дёргаю узел. Царапаю до крови пальцы. Тяну. Не чувствую боли. Разрываю связку, оставляя на бумаге следы.
Верхний конверт и цифра: один. Далее кучка пронумерованных до двадцати семи. Ни адреса. Ни подписи от кого и кому. Лишь потёртая бумага, словно ее долго носили с собой. И клейкая лента на каждом конверте – не востребованная.
Открываю. Пальцы трясутся. Внутри рукописное письмо и фотография. С неё на меня смотрит потерянная девчонка со странным взглядом. Пронизывающим до самых костей. Это я. В первый раз, когда увидела Женьку… Как не стараюсь, а не могу назвать его иным именем. Не сходится с воспоминаниями. Не стыкуется с настоящим. Оно принадлежит тому, кого ищут, а не тому, кого я вновь нашла.
«Помнишь?» – прописано сзади на снимке.
– Помню, Жень, – отзываюсь, глотая слёзы.
Растираю соль под глазами и шепчу в пустоту:
– Всё помню. Будто этот день был лишь вчера. И как бы я не была зла на тебя или чего-то недопонимала… Я бы повторила. Бездумно и безудержно. Как тогда. Я бы вновь ошиблась тобой… Я бы… Каждый раз умирала без тебя. Чтобы с твоим приходом воскреснуть.
