Текст книги "(не) Молчи (СИ)"
Автор книги: Юлия Прим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
3. Что ты будешь делать?
Перепиши свою жизнь на чистые страницы.
И ты увидишь, что любовь не ведает границ.
Последняя звезда упала в провода,
И снег белее мела. Война со всех сторон,
А я опять влюблен. Что ты будешь делать?
© Сплин
Конец ноября
Мира
Двадцать недель. С трудом осознаю, как вообще добралась до подобного срока. Вторые выходные не езжу домой. После пар и обеда, спешу в библиотеку. Провожу здесь время до позднего вечера. Читаю нужные книги, использую свободный компьютер. Заранее исписала все рефераты и курсовую, пока другие даже не задумываются над выбором темы.
А мне некогда. Спешу жить наперёд. Хотя, какой жить? Учиться.
Тренирую мозги, которые с каждой неделей всё больше подводят. Голова становится решетом. Информация влетает и мгновенно куда-то девается. Концентрация… Практически недостижима.
Телефон и календарь становятся недооценёнными помощниками. Веду в нём все последние записи. Зачеркиваю неделю за неделей. Делаю пометки, когда сдать анализы.
Я так и не встала на учёт, но чётко выполняю врачебные рекомендации. Пью витамины, ночами и утром обмазываю былую талию и грудь кремом от растяжек.
Глеб с психу накупил тогда целый пакет. Шифруюсь, как могу. Снимаю этикетки, прячу запасы в пустом чемодане. Я всё сдала, как он и просил. Отчиталась, отправила результаты.
Две галочки на сообщении так и висят о прочитанном. На него нет ни реакции, ни звонка, ни ответа. Не говоря уже о том, предал ли он информацию Женьке?
Не знаю. Скорее нет, чем да. И вряд ли кто-то решит меня уведомить в случае стыковки и разговора.
Третий час сижу за компьютером, обложенная со всех сторон книгами. Печатаю. Периодически хожу к термоспоту за чаем. Народ поблизости хлещет кофе. Я бы тоже не прочь, да от него становится только хуже: в висках тукает, голову давит. Приходится глотать подкрашенный кипяток и уверять себя в том, что он, как и собрат, хотя бы немного снимает усталость.
Третий час на неудобном стуле. И это после пар, где отсижено всё что способно отсиживаться. Бросаю очередной реферат. Иду в туалет, на обратном топаю к автомату.
Из еды на этаже только сладкое. Чай, кофе в библиотеке бесплатны. Народа немного. Термоспот не пустеет. Или студенты просто не поняли, что здесь учиться проще и легче, чем в комнатах? В моей начали топить не в себя. В толстовке особо не отсидишься, а широкой футболкой живот теперь особо не спрячешь. Выпирает. Не так сильно, как могло бы, но при остальной худобе… Выпирает.
В итоге и сижу здесь до позднего вечера. Исполняю роль неисправимой зубрилки. И прячусь. От всех, включая родителей. На эту неделю придется поехать домой. Иначе…
Иначе ничто не помешает им приехать самим, а в общаге тепло. Даже жарко и душно. Ни к чему «выносить сор из избы» и огорошивать их подобным образом. Лучше позже. Немного. И дома.
Возвращаюсь в исходную точку. Жую шоколад и пытаюсь припомнить на чём закончила. Мысли путаются, хлеще, чем формулы. Напрягаюсь. Выжимаю из себя минимум.
Как я сдавала экзамены почти на сто баллов? Не помню.
Резко отшатываюсь назад, едва не проливая на себя содержимое чашки. Ойкаю. Широко распахиваю глаза.
– Что-то не так? – укоризненно призывает к тишине одна из смотрительниц, что обычно присутствуют в паре.
– Чай горячий, – оправдываюсь проморгавшись, а сама пытаюсь понять, что это было. – Едва не обожглась, – лепечу, убирая кружку подальше от казённой клавиатуры.
Женщина, в классическом костюме и с неизменным пучком седых волос на макушке, советует мне быть аккуратнее. Отворачивается, принимаясь за свои дела, но периодически возвращает ко мне свой взгляд и присматривается.
А я просовываю руку в сквозной карман, кладу на живот и, спустя минуту, в очередной раз невольно вздрагиваю. Тот, кто живёт внутри, толкает мою ладонь. Несильно, но ощутимо. Словно отпихивает то, что ему мешает. Вредничает.
Аккуратно вытаскиваю пальцы. Собираю ладони домиком и прикрываю половину лица. Сижу. Дышу с неконтролируемыми смешками. Пытаюсь поверить происходящему. Глупо улыбаюсь.
Двадцать недель. Он… Мой мальчик… Господи…
Реветь нельзя, а не реветь невозможно. Прикрываю глаза и пытаюсь всеми правдами и неправдами купировать слёзы. Взять бы, рассказать кому, чтобы стало проще. Нет никого. Кто в курсе. Некому.
Ещё несколько часов работы над оставшимися текстами. После посидеть у парадного на одной из пустующих лавочек. Наполнить кровь кислородом и идти спать.
Маленький требует сна, пусть и поверхностного. А я… Всё больше мысленно зову его Женькой. Заменяю, наверное. Проговариваю всё, что хотелось бы озвучить в бескрайние глаза его отца. Вспоминаю любимые черты и пытаюсь понять, на кого из нас двоих наш сын станет больше похожим? И нет ни одной плохой мысли по поводу…
Он будет. Я знаю. Я чувствую. С сегодняшнего дня ещё более сильно. Он родится. Таким же невероятным: здоровым, красивым. Я смогу и всё выдержу.
Тянусь к кружке, которая уже заметно остыла. Среда. Через двое суток к родителям. Понятия не имею, как и с чего начать разговор, но… Куда теперь уже дальше откладывать? Я хотела выдержать ровно двадцать две… Да только не взяла в расчёт, что малыш может пойти в отца. Женька не тратит время впустую. Он не откладывает на потом, то, что возможно сделать сейчас. Он делает. И решает. Значит… Пора. Или малой за трусость меня запинает.
«Мам, я в пятницу до трёх. Приеду на шестичасовой» – отправляю, печатая на экране быстрее, чем выходит обдумать.
«Приготовь что-нибудь вкусненькое, пожалуйста» – дополняю, принимая ко вниманию истину, что перед смертью совсем не надышишься. Но домашняя еда всё же вкуснее, чем то, чем питаюсь все последние дни.
«Чего ты хочешь, дочь?» – прописывает она многозначительный вопрос-ответ.
Поговорить… На чистоту. И попросить за свой обман прощения.
«Хочу твоих пирожков» – пишу, вместо всего, что осаждает больную голову. – «И оливьешку» – дополняю облизываясь.
«Хорошо, Мирослава», – отсылает она считывая лишь только поверхностное, и успокаивает мой пульс обыденным: – «Папа встретит».
Глава 8
1. Всё в наших руках
Битва за жизнь
Или жизнь ради битв…, -
Жизнь без любви,
Или жизнь за любовь,
Все в наших руках
© Алиса
Мира
– Мам, пап, – вроде стараюсь говорить, как обычно, но голос звучно дрожит и ощутимо напрягает присутствующих за столом. – Мне необходимо вам кое-что рассказать.
– Дождались, – заранее встаёт в штыки папа. Снимает очки. Кладёт на стол, рядом с опустевшей тарелкой. Медленно и многозначительно потирает переносицу. – Ну? – хмыкает он, подгоняя к началу.
Взгляд серьезный. Лицо каменное. Ни одной лишней эмоции, словно я очередной подчинённый на разборе полетов.
Мама же наоборот: напряжена так, что едва не скрестила между собой острые брови, пальцы зажали вилку так, что грозят сложить её вдвое, губы, нос – не испускают дыхания. Она ждёт и требует ответа не меньше, чем папа. Но тише. И, кажется, намного больше испуганной.
– Я сдам сессию и возьму академ, – выдаю первым то, что они потом, за всплеском эмоций могут и не услышать. – Пожалуйста, не переживайте! – слегка повышаю тон и резкость посыла. – Простите за то, что не могу оправдать ваших надежд. Я очень старалась. Смогла поступить на бюджет, но не могу продолжать там учиться.
– Мирослава, у тебя проблемы с соседями? – накидывает варианты мама, пока отец молчаливо выполняет мою крайнюю просьбу. – В чем-то не сошлись или причина в однокурсниках? Буллинг? Подростки не всегда могут контролировать собственные эмоции, ваша психосоматика ещё нестабильна. Говорите одно, думаете другое…
Говорит, говорит. Часто. Много. Сыпет аргументами и не стыкует детали. Приходит неоспоримому выводу, пока молчу я:
– Любую ситуацию можно решить!
– Я беременна, – выдаю максимально постно. Зажмуриваюсь, выпаливая скороговоркой: – Простите меня.
– И кто он? – папа первым отходит от шока. Таранит взглядом, от которого опускаю свой в стол и, отгораживаясь, обхватываю себя руками.
– Тебя изнасиловали? Он старше? Женат? Преподаватель? – голос мамы поднимается с низов до высоких нот, а я молю всех святых не услышать то, что она сейчас скажет.
– Мира, всё ещё можно исправить.
Это фраза звучит совершенно иначе. На десяток тонов проще. Успокаивающе. Убаюкивающе. Будто я сама придумала её и где-то внутри головы и тихо озвучила.
– Расскажи всё мне, – просит она, едва не переходя на ласковый шепот.
– Мам, пап, – прошу тихо. Мну пальцы, что давно спустились под стол. Стараюсь не нервничать и не смотреть ни на кого. Озвучиваю, идущее от души. Потому что это очень необходимо озвучить. Пусть всего один раз. Пусть сквозь боль и принятие… В общем, всё как мама учила.
– Я не рассчитывала на понимание, но я надеялась и верила в вашу поддержку. У меня всегда были самые принимающие родители. Да, я не была проблемным ребёнком, но лишь оттого, что мы много разговаривали, были вместе, делились проблемами и друг друга абсолютно любили. Это правильно. Я всегда так считала. Но, в какой-то момент я не смогла многое вам рассказать…
– Мира, мы накажем и со всем разберёмся…, – гнёт неведомую линию мама.
– Я не знаю кто он и где он, – выпаливаю, будто из пулемёта, чтобы вскоре полностью замолчать. – Нет, он ненамного старше. Меня не брали силой. Наоборот. Да, я осталась одна и понятия не имею, что ещё сказать в своё оправдание…
– Имя, фамилия, – скупо перечисляет отец.
Мотаю головой и обнимаю себя руками под грудью. Толстовка натягивает материал. Формирует ранее скрытый живот. Не такой и большой, но, когда сидишь виден заметнее.
Мама выдыхает с болезненным стоном. Так глубоко и пронзительно, что у меня проходят мурашки по коже.
– Уже больше половины срока, – слегка округляю, приближая момент к очевидному. – Я боялась вашей реакции и тянула до победного. У вас будет внук. Большой, крепкий мальчик. Я отучусь на заочном, если позволите…
Первым из-за стола поднимается папа. Молчаливо направляется на балкон. Резче обыденного дёргает дверь. Хлопает за своей спиной в ознаменование выхода.
Мама сидит сама не своя. Смотрит вслед исчезнувшему за дверью отцу. Задумчиво тянет губы вперёд и словно не решается что-то озвучить.
– Прости, мам, – повторяю тихо. – Ты учила принимать. Вот так получилось. Мой ребенок не виноват в том, что его приходилось скрывать. Я слишком сильно люблю его, чтобы позволить кому-то причинить ему вред. Ты ведь такая же. Правда?
– Господи, Мира…
Встаю из-за стола, не дожидаясь объятий, поощрения или иного поддакивания. Ухожу в свою комнату. Плотно закрываю дверь. Забираюсь в одежде под одеяло и лежу. В очередной раз, смутно понимая: как дальше быть и что делать?
Только спина говорит «спасибо» за родной матрас. Мышцы ощутимо отходят после тяжёлого дня. Сбрасывают тонус, распрямляются. Живот тоже становится мягче. Спазм и перенапряжение отпускают. Кроха внутри начинает выражать протесты происходящему, ощутимо пинает.
С каждым днём эти ощущения становятся только сильнее и ярче. Вызывают улыбку. Заставляют поверить, смириться с тем, что я теперь не одна. С частичкой того, по кому так ноет сердце. С реальным воплощением того, по кому надрывается в стоне душа.
– Всё пройдёт, – обещаю, подсовывая руку под кофту. – Они всё поймут, Женечка, – уверяю дрожащим. – Мы с тобой со всем справимся. Иначе…
Всхлипываю и добавляю уже про себя. «Иначе нельзя. Твой папа вернётся и всё решит. Вот увидишь. Всё обязательно, непременно, станет как надо.»
2. Молитва
Всё, кроме любви
Вся наша жизнь так далеко
Я, я не один
Но без тебя просто никто
©Би2
Мира
Я считала, что жила мо́лча все эти месяцы. Это умозаключение казалось естественным, однако, было на деле неимоверной глупостью. За последующие два дня, после приезда домой, мне дали чёткое осознание того, насколько же я ошиблась.
Уже с субботы я перестала произносить лишнего слова. Стала изъясняться с родителями короткими «да-нет», кивать или опровергать поступающее. Бесконечно слушать.
Мама предлагала, угрожала, давила, просила, наконец начала обвинять во всех грехах «гулянки в компании Скворцовой». Мама даже звонила ей. Я своевременно отправила просьбу не брать трубку.
В итоге, к концу выходных, ещё и папа сошелся во мнении что, отныне, в нашем доме Татка становится персоной нон-грата.
Хорошо, что сама Татка пока об этом так и не узнала.
Оказывается в субботу в обычной женской поликлинике работает дежурный врач. С самого утра мама потащила меня на приём. Присутствовала в смотровой, задавала свои наводящие вопросы. Плакалась доктору о том, что я приняла решение загубить свою жизнь и ненароком выспрашивала о точности срока.
Карточка. Бесконечные измерения. Платное экстренное узи под присмотром главврача из родильного отделения. Я лишь молча вытаскивала те бумажки, что были от нескольких посещений клиники в Москве, а мама… Мама всё больше, и больше убеждалась в том, что отец моего будущего ребенка на десятки лет старше меня. Он непременно женат, при деньгах, связях и конечно же имеет пару-тройку детей не младше моего возраста.
Приходилось опровергать мотанием головы все её версии.
Врачи в ответ спорно кивали. Мама хмурилась и выдавала ещё более гнусные: от изнасилования кем-то одним, до группового на какой-то студенческой вписке, от запугивания, до какого-то спора… Я кривилась и слушала.
Про поматросил и бросил в её доводах тоже присутствовало. Этим, по её утверждению, должен был заняться в скором времени папа. Расспросами. Дознанием и заявлением в местные органы…
За всем этим они будто и не брали в расчет тот факт, что я полгода как совершеннолетняя, а срок беременности на деле меньше.
В понедельник я не вернулась в Москву. Мне выдали больничный. Назначали обходы бесконечного списка врачей, и исписали десятки бумажек на всевозможные анализы.
Папа не поднимал тему аборта, но и не рассуждал вслух о каком-то будущем. Мама… Мама пыталась использовать на мне все теории и подходы. С каждой попыткой я, словно ракушка, только крепче и безвозвратнее схлопывалась.
Я сказала им правду: не знаю кто он и где он. И заявила четко, во всеуслышание, что назову сына именем деда. Женей.
У родителей возникли вопросы. Однако… В моём минимальном словарном запасе больше не осталось удовлетворяющих их ответов.
Всю неделю я просидела дома за оставшимися рефератами. Читала теорию, пыталась сама разобраться в практике с темами, которые пропускала. Готовилась к сессии. Папа пообещал ускорить её по времени. А, если папа что-то обещает, нет смысла в это не верить.
Меня отвезли в университет оба родителя. Минут сорок я сидела под дверьми деканата и ждала вызова, пока взрослые решали проблему нашкодившего ребенка.
Рядом проходили знакомые. Здоровались, подлетали с расспросами или просто кивали. Я не объясняла причин. Сообщала всем про свой академ и продолжала молча пялиться в стену. Будто так правильно, и так надо.
Сколько слёз было выплакано в эти первые дни? Днём ни капли. Ночью… Я стала ещё хуже спать. Надо же было хоть чем-то заняться.
Не дышу. Встречая отца, что держит в руках незаполненный табель на два листа. А от мамы исходит чёткое намерение собрать мой чемодан и как можно быстрее избавить старые стены от позора, с которым теперь ассоциируется наша фамилия.
– Пять экзаменов. Шесть зачётов, – комментирует отец, жестом руки поднимая меня с сидения. – Тебе проставили даты. По два или три в день. Из общежития необходимо съехать к новому году, но мама поможет собрать твои вещи уже сегодня.
– Но…, – не решаюсь озвучить больше.
– Я сам буду привозить тебя на экзамены и зачёты, – чеканит несгибаемым тоном папа. – Ты всё сдашь заранее и следующий год проведёшь в подготовке к учёбе на заочной образовательной форме.
Киваю и прячу глаза. Неизменно тяну губы к поросшей щеке и шепчу краткое:
– Спасибо.
Он отвечает теми же жестами и четко действует по пунктам, подписанном в своём плане. А я пытаюсь держаться спокойнее, не реагировать на чужой абстрагизм, не просить послабления, принятия моего выбора или других более ярких эмоций.
Хотя, по сути, именно я и прописала наше дальнейшее общение. Заявила о правилах, начав первой играть против родителей в непробиваемую молчанку.
Соседи по комнате тихо встретили мой приход. На известие об отъезде не высказали ожидаемого урагана эмоций, в то время как Татка, все эти дни, только и долбила меня перепиской. Пыталась докопаться до правды, которую обещала рассказать ей при встрече. Когда? Когда-нибудь. Теперь уже так чётко и не отвечу…
– Мирослава…, – укладывает мама в чемодан мои вещи. Натыкается на заначку со снятыми этикетками. – Нам всё же придётся серьёзно поговорить.
«Не здесь», – прошу одним взглядом.
На что мама оборачивается к моим притихшим соседкам, собравшимся на одной из кроватей. Задаёт вопрос в довольно располагающей форме:
– Девочки, а вы уже видели парня Миры? Как думаете, мужем хорошим станет?
– Да ничего такой. С виду взрослый, – отвечает одна из тех, с кем особо и не общались. В то время, как Нина пинает её локтем в бок, с ощутимой просьбой держать язык за зубами.
– А чем он тебе запомнился? – берёт в оборот мама и вытягивает детали о которых молчит нерадивая дочь. Составляет фоторобот того и не того. Благо, хоть у девчонки плохо запомнились цифры и она не может ответить о том, какие именно были на префиксе или автомобильном номере.
– Очень интересно, – резюмирует мама, бросая взгляд на меня. – А Мира вообще про него ничего не рассказывает. Наверное наше знакомство станет сюрпризом. Хотелось бы, конечно, чтобы приятным.
– Так ты в академ из-за свадьбы? – разбавляет Нина долгую паузу широкой улыбкой.
Мама переключается на быстрый сбор остатка вещей, а я устало скидываю жаркую толстовку, не желая больше продолжать чужую игру. И выдаю постно:
– Да нет, просто ухожу рожать.
3. Потерянный рай
Подставлю ладони, их болью своей наполни
Наполни печалью, страхом гулкой темноты
И ты не узнаешь как небо в огне сгорает
И жизнь разбивает все надежды и мечты
©Ария
Мира
Конец декабря. Предпраздничная суета на улицах. Снег, гирлянды, улыбки на лицах прохожих. Взгляды, затаившие в себе самые сокровенные из желаний.
Какого бы возраста или пола мы не были, в эти дни каждому, хоть на мгновенье хочется почувствовать частичку тепла. Уверовать в чудо. Представить, что в жизни нет ничего невозможного…
Вот так и я: иду, любуюсь включенной иллюминацией, дышу свежим воздухом, слушаю, как хрустит снег под ногами, и никуда не спешу.
Приём у врача назначили на вторую смену. Сейчас всего пять, а стемнело как ночью. Можно не опасаться знакомых. В темноте к лицам прохожих мало никто особо и не приглядывается.
Я мимолётно улавливаю настроение. И улыбаюсь ответно. Топаю. Тихо. В сторону дома.
Мама и папа ещё на работе. Закрывают «прогулы», что были потрачены на бесчисленные объезды врачей, досрочную сдачу сессии и оформление академа…
За плечами десятки попыток родителей вывести меня на разговор, сотни советов и укоров посторонних людей, тысячи минут добровольного молчания. Оттого, что нечего сказать. И оттого, что так надо.
Никогда именно тишина не говорила за меня так много. Один взгляд, заставляющий отвернуться от меня экспертов и знатоков этой жизни.
Конец декабря… Неделю назад я всё же не выдержала и заявилась к подъезду Глеба. Он припарковался на своём месте. Прошел мимо, нежно обнимая невесту. Мазнул по мне холодом взгляда и, едва ощутимо покачал головой.
Вестей нет. Или… Ответом мне послужил грохот железного полотна за знакомыми спинами. Девушка не обратила на меня и каплю внимания, зато я чётко отметила изменившуюся походку. Беременные, они все какие-то слишком приметные. Или это видно лишь тем, кто знает что именно надо видеть?
Егоров в этот день тоже оказался не рад моему визиту. Коротко открестился тем, что понятия ни о чём не имеет и аналогично захлопнул дверь, только уже перед моим носом.
Было бы глупо не сходить, да?
Один из аргументов, с которым я себя примерила. Было бы глупо… Не узнать. А вдруг…?
– Мирка, ты реально меня избегаешь? – откуда не возьмись подлетает Скворцова и сбрасывает моё лирическое настроение до базового стандарта настроек.
– Тат, я же пишу…
– О всякой херне, а ни о том, о чём надо!
Сверлит меня взбешенным взглядом, губы дует.
– Это правда? – напрашивается на положительный ответ. Что ещё ответить. Значит слухи дошли. Киваю молчаливое «да» на всё поступающее.
– Мирка, не беси! Ты что реально универ бросила? Мама мне все уши прожужжала, что видела тебя в поликлинике! А парочка знакомых уже прислали мне в личку чат с темой для обсуждения: «от кого Ветрова залетела?!»
– Тебе на какой вопрос требуется пояснение? – улыбаюсь, а на глазах стоят слёзы. – Не хотела тебя втягивать. Мама, итак, спустила на тебя всех собак. Ты же понимаешь, ей надо найти виноватых. Вот я и молчала. Прости, Тат.
– Дура-дура-дура-дура-дура-а-а-а…! – тараторит она и от досады топает по снегу ногой. – Это же…! Да блин…! И что он? Как ты вообще ещё передо мной живая стоишь после родительских допросов?!
– Когда нечего сказать, то и врать не о чем. Я молчу. Мама пыталась давить, вести разговоры…, – отворачиваюсь, выдыхаю. – На самом деле у меня хорошие родители, ты же знаешь. Неизвестно как бы я поступила на их месте.
– Когда рожать?
Из привычного голоса моментально исчезла улыбка и лёгкость. В нём теперь звучит страх, беспокойство и ещё одна составляющая с которой не особо стараюсь дружить: безнадежность.
Скворцовой не столько важен ответ, сколько моя готовность и принятие ситуации. Той самой, неминуемой, когда за спиной, каждый второй из знакомых, начнёт называть меня шлюхой.
Уже. Начали. Пусть и менее популярным синонимом. Я стараюсь об этом не думать. Неизвестно, на сколько градусов их способна крутануть жизнь. А у меня всё хорошо: живы родители и вскоре родится сын. К чему обращать внимание на какие-то пересуды?
– Весной, Тат. Где-то аккурат посередине. Если не пойдёт в отца…, – замолкаю и всё же промачиваю под глазами слезы, вытираю их пальцами в тёплых перчатках. – В общем, не переживай. Я нормально, – улыбаюсь тоскливо.
– Он хоть знает? – её вопрос режет слух.
Отрицательно машу головой, а сама усмехаюсь, как над шуткой:
– Тат, полгода. Я и заметить не успею, как вновь придёт лето.
Распахивает свои руки и молча лезет меня обнимать. Жмется на вытянутые, в районе груди. Боится подойти ближе или чем навредить. Но выдаёт свою долю тепла и поддержки.
Неминуемо плачу. Вслед за Скворцовой, что звучно ревёт тоже. Причитает о несправедливости жизни и заставляет искать во всём что-то положительное.
– А давай фотосессию сделаем в новогоднем стиле? Ну такую, чтобы осталась на память. Хочешь я себе тоже живот приделаю? Пусть потом бывшие одноклассники гадают у кого выглядит натуральнее! Да и вообще ты совсем не изменилась! А в куртке не особо и видно!
– Спасибо, что ты рядом, – шепчу и целую в щеку. Отпускаю, возвращая в покой свою спину.
– Мальчик или девочка? – донимает подруга уже с более привычной улыбкой.
– Мальчик.
– И как назовёшь?
Вздыхаю с полным объяснением, что не имею других вариантов.
– Я не могу дать отчество, но могу дать имя.
– А он достоин?
Этот вопрос напрочь выводит из спокойствия моё сердцебиение. Давление ощутимо сжимает голову спазмом, бьёт по ушам, вжимает многострадальные перепонки.
Сглатываю и заключаю безоговорочно:
– Да. Я знаю, что он меня любит. И верю, что непременно вернётся.
– Остаётся только надеется, – подытоживает Скворцова. – Вместе проще, да? Ты ж меня теперь не прогонишь?
Вновь мотаю головой. А вокруг сверкают огни, и мерцают гирлянды.
Человеку для поддержки нужен близкий человек. Нельзя верить тем, кто убеждает, что вполне может справиться сам и вообще всё в жизни обстоит иначе.
Теперь уже я тянусь к ней и признаюсь, обнимая:
– Мне тебя жутко не хватало. Буду безмерно рада, если впоследствии станешь для Женечки крестной.
