Текст книги "(не) Молчи (СИ)"

Автор книги: Юлия Прим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

3. Неторопливая любовь

И мы сгорели на земле

Оставив небо для других

Жизнь одинаково права

И нет хороших, нет плохих

©Д.Арбенина

Мира

Странно, когда детали снятого гардероба начинают свой путь на кухне, а заканчивают в единственной комнате. Захочешь одеться – придется пройти целый квест.

Наши вещи тянутся цепочкой к спальне или гостиной.

К этому странному помещению, с матрасом, практически во всю площадь и окном-выходом на балкон.

Вокруг голые стены.

Люстра, шторы, матрас высотой в двадцать сантиметров. Одна подушка, одеяло. Зато постельное свежее, аж хрустит под напором.

Приспускаю ресницы, чтобы не гонять в голове пессимистичные мысли.

– Я тебя не отпущу, – шепчу, лёжа на мужской груди.

Его сердце соглашается на озвученное мной. Гулко долбит одобрением в ухо.

Глажу пальцами тугие мышцы. Время на офицерских часах слегка перевалило за нужные цифры, а я не могу заставить себя уйти.

Родители не звонят. Значит легли спать. Или беспокойство за меня ещё не достигло своего апогея.

– Хочу вот так всегда, – озвучиваю, не стыдясь своих мыслей. И не страшит спартанская обстановка вокруг. Всё можно изменить. Вместе. Было бы желание. Время.

– Ты будешь жить достойно, а не так, – чеканит он сухо, но при этом крепко-накрепко прижимает меня к себе. Продолжает уверенным тоном: – Я сделаю всё возможное, Ветерок. Спустя год-два всё станет совершенно иначе.

– Не хочу иначе, – целую, придираясь к словам. В этой фразе нет его присутствия рядом. Она какая-то колючая и неприятная. – Хочу с тобой, Женечка.

Замолкает на секунды. Сердечный ритм под ухом заметно меняется. Я даже успеваю испугаться и мысленно начинаю корить себя за несдержанность. Но он перебивает доводы моей совести своим серьезным вопросом:

– Родишь мне пацана? Или девчонку. Без разницы.

Часто моргаю. Смотрю в потемневшие глаза.

Эта просьба выходит у него такой открытой и искренней, что согласие срывается с губ быстрее, чем приходит осознание озвученного.

– Да, – умиляюсь, не сдерживая слёз. Когда-нибудь… Постараюсь.

Где-то рядом валяется пачка с презервативами. Уже пустая. Возможно. Сколько их было использовано за эти часы?

Мы начали открывать эти пакетики на кухне. Я ещё в шутку сравнила их с чаем. А потом краснела от забавных мужских комментариев по этому поводу. Шутить расхотелось, а вот его, самого… Всего целиком… Захотелось в разы сильнее и больше.

– Женечка, ты…, – сбиваюсь с мысли под напором эмоций. – Я буду ждать. Правда, – обещаю, точно знаю, что исполню каждое данное слово. – Ты – просто агрегатор моих мурашек. Вообще не представляла, что такое возможно.

Он задумчиво смотрит в потолок, но не перестает обнимать мою спину. Гладит под одеялом. Уничтожает любое желание покидать этот кокон.

– Я поступаю через нескольких дней, – жалуюсь, заполняя ненужные паузы. Позволяю понять, что временно вылечу из подобного графика. Когда с ним. Вот так. Почти постоянно.

На сколько изменится этот ритм? На день? На два? Возможно.

Он остается бесстрастным.

– Поеду с тобой.

Выгибаю бровь, уточняя с ухмылкой:

– Ты решил познакомиться с моей мамой? Одну меня в Москву не отпустят. С тобой тоже. Наверное, – ситуация смешит, но, скорее смех вылетает более нервный. А всё же хочу знать. Да? Нет? Он действительно не против? Или рано?

– Тебе пора домой, Мира, – заключает Женя двусмысленно.

Не позволяет развить мысль и разложить на составляющие грядущее знакомство с родителями.

Киваю. Ощутимо жму губы, толи от недопонимания, чем сгладить углы, толи от настигшей обиды.

Как-то неправильно всё. Нечестно. Или…

– Всему своё время, – констатирует Женька и плавно откатывает меня с себя в сторону. – Соберу вещи.

– Конечно, – смешок вылетает сам собой. Слово выходит резким и дёрганным.

Наклоняется надо мной, плавно удерживает меж пальцами острый подбородок, который хочу от него отвернуть. Обдумать. Осмыслить. Не позволяет. Держит взгляд и проникает в самую душу.

– Я не отказываюсь, Мира. Ни от тебя. Ни от любой ответственности за свои поступки или слова. Но мне надо всё взвесить и досконально обдумать.

Эйфория улетучивается. На смену серьёзным словам приходят тяжёлые мысли.

Киваю. Будто от меня что-то зависит. Ничего. По факту. Как он решит, так и будет.

– Ты прав, пора домой, – стараюсь держаться нейтрально, а грудь ощутимо вибрирует. – Напиши мне, когда всё обдумаешь.

Крепкие пальцы убирают захват. Глаза тоже снимают меня с невидимой мушки. Он встаёт и не спеша начинает собирать детали нашей одежды.

А я зарываюсь с головой под одеяло. Кусаю губы и едва не реву от досады. Вот тебе и первая ссора!

Куда я лезу? С чего я взъелась?

Стягивает вниз одеяло и усаживает на матрас словно куклу. Съеживаюсь в комок очередного непонимания. Подтягиваю ноги к груди, выбираю максимально закрытую позу.

Перед моими глазами маленький листок. Женька держит его перед взглядом.

«Ты – мой Мир», – прописано на нём красивым курсивом. Отслеживаю соединения букв.

Молча любуюсь моей заглавной.

Переворачивает. А другая сторона исписана не менее ёмким вопросом:

«Так, кто я без тебя?»

Сглатываю, наблюдая за тем, как в правой руке появляется зажигалка, и яркое пламя начинает пожирать буквы по белой диагонали.

Женька сжигает весь текст, а пепел растирает меж пальцев. От белого листка остаётся лишь край. Грязный треугольник со стороной не более сантиметра.

– Запомнила?

Голос звучит без вложенной злобы. Без бесячего чувства и усталости, которая возникает, когда объясняешь кому-то избитые истины.

Однако, этот тембр пронимает до глубины души и вызывает желание извиниться за свою глупость.

Всё просто. А я…

– Прости. У меня не было повода на тебя обижаться. Сложно держать в себе всё и молчать, когда слова так и рвутся наружу. А листок мог бы оставить… Мне… На память…, – неловко улыбаюсь, тушуясь.

– Ветерок, нет ничего дороже воспоминаний. Храни их. Я оставлю тебе большее, чем какие-то бумажки.

Машинально потираю средний палец. Кольцо пришлось снять, чтобы не объясниться с родителями. Ладонь ещё не привыкла к подобной ноше, да только сейчас без него ощутимо пусто. Не хватает. Словно оно уже является частью меня. Чем-то неимоверно важным.

– Домой, – командует Женька и начинает натягивать на меня вещи, словно на куклу.

Позволяю, теряя остатки негативных эмоций. И наполняюсь тем, что вижу. Его жестами, взглядами, выверенностью.

– Напишешь мне ещё, – прошу, наблюдая, как уголки любимых губ ползут вверх и мгновенно преобразуют прямую строгую линию в яркую мальчишескую улыбку.

– Напишу, – отзывается завершая работу. Поднимает меня на руки и несёт к выходу, чтобы завершить образ обувью.

Привычно льну и топлю дыханием в шею. Напряжённую. При всей внешней расслабленности.

– Завтра да? – вывожу не особо понятное.

– И послезавтра.

– Отлично, – отзываюсь устало, но более весело. А нутро и вовсе пропевает по буквам: шикарно.

4. Говори

Наслаждайся своими победами,

Говори, разгоняй, что ты слабая,

Не лечи меня, детка, советами,

Расскажи, расскажи, что ты самая

©Звери

Мира

– Так и знала, что ты гонишь! – заявляет с порога бывшая одноклассница, бесцеремонно врываясь в пределы моей детской комнаты.

– Давай потише, с чем бы ты не пришла, – шикаю, настороженно поджимая губы, а сама обхожу её с боку и плотно прикрываю дверь в спальне.

– Плохо чувствовала себя вчера, да? – стервозничает она и сводит губы в недовольный, обиженный бантик. – А я, как полная дура, звоню, уточняю. Тёть, Ань, как там Мирка?

– И что? – присаживаюсь на стул, пристально осматривая внезапную гостью.

Расположилась, занимая весь центр кровати. Сидит нога на ногу. Нервно отстукивает по полу неснятыми белыми кедами. Они резко контрастируют с короткой черной плиссированной юбкой и тёмными прозрачными колготками.

Зато гармонично подходят к белой широкой толстовке. А русый прямой хвост и вовсе вносит разбавленные штрихи.

Красивая. Яркая. С правильным макияжем, что добавляет немного лет.

Хочешь не хочешь, а на такую по-любому засмотришься. Тата всегда умело подчёркивает свою природную красоту и прячет недоделки. Недостатков, по её мнению, у женщины не может быть вовсе. Существует лишь поле для работы. И, если у одних эти минимальный дачный участок на пять соток, то другие имеют поместье с гектарами.

Татьяна Скворцова всегда и во всем была уникальной. А с появлением в классе собственной тески и вовсе сменила краткое имя на Тата. Не на бумагах, конечно, однако, быстро обучила всех нужному индивидуальному произношению. С тех пор любой приближенный знает, что речь идёт именно о ней, а не о какой-то там левой Тане.

– Что, «что», Мир? – издевается она своей лукавой улыбкой над моим подсознанием. – Тёть Аня заявила, что ты уже вышла. Прикинь? И почему я тебя за весь вечер так нигде и не встретила?! Удивительно! – повышает голос, грозя привлечь внимание родителей.

Полдень. Выходной. Все дома.

– Тат, меня мама вечно проверяет, так ещё и ты станешь? – хмыкаю недовольно.

Отворачиваюсь в сторону. Разрываю зрительный контакт и выпаливаю, как на духу:

– Достали с этими упоминаниями о поступлении! Не опозорь фамилию! Не подведи учителей, что ручались за твои знания на чистое золото!

Наговариваю и надеюсь, что ей этого хватит. А сама держу за спиной руку со скрещенными пальцами.

Вру. Но из надобности. Без неё бы не стала.

– Так где ты была? – задумчиво уточняет Татка.

– На стадионе у школы. Сидела одна и ревела над тем, как всё достало.

– А я думала, ты была с ним. Вот же дура! Так вы реально просто разошлись и всё?

Морщусь, делая вид: «а что, обо мне можно было подумать иначе?»

Подруга часто хлопает глазами и упирается лбом в свою распахнутую ладонь. Показывает всем видом насколько перестала считать меня адекватной.

– Мирка, ну как так? Ты же заметила, – цедит сквозь зубы настойчиво поучительным. – Он – из тех парней, что разбирают по рукам ещё щенками! В такого надо было вцепиться мертвой хваткой и не отпускать, а ты ж, блин… Я уже так красиво прописала эту историю! Белое платье, длинная фата, я – красивая подружка невесты.

– Прости, что огорчила. Доставлять кому-то напрасные ожидания – это тяжкая ноша.

Тяжело вздыхаю, воздвигая на лице маску проигравшего.

– Постебался парень и ладно. Я тоже, дура, попалась…

– Точно дура, – упёрто настаивает она и хмурится. – Сложно было номер взять? Не срослось у самой, так поиграла бы в свою хвалебную благотворительность! Только и трындишь о всемирном благе, а сама… Да ну тебя… – фыркает звучно.

– Так ты вчера за меня переживала или тебя жаба душила? – невольно смеюсь и прикрываю губы ладонью. Закрыть бы ещё глаза. Влюблённые. Сверкающие.

Любая мысль о Женьке и они вспыхивают как водород от спички.

Напоминают его чистое синее облако. Привлекают внимание своим звучным хлопком.

– Сегодня тоже не пойдёшь? – приподнимает изогнутую бровь и считывает мой ответ своим красивым лисьим полу прищуром.

Мотаю головой и указываю на стенку за которой теоретически должны находиться родители.

– Меня не выпустят надолго. Возможно выйду одна, чисто воздухом подышать. Пройтись вокруг дома, да проветрить мозги от билетов.

– Вот же капец! – завывает Татка. – Зря мы что-ли пахали на эту школу одиннадцать лет? Последние каникулы и те отбирают! Как будто сами не были молодыми! Не хотели любви и романтики!

– Мои уверяют, что вначале универ, красный диплом, а потом как-то сама по себе должна случиться свадьба с хорошим парнем и неминуемо появятся дети.

Татка смеётся. Я тоже. Такое отношение к жизни реально выглядит слишком сумбурным.

До окончания универа пять лет. А если я пойду в аспирантуру? И где мне прикажут искать этого самого «хорошего парня»? В аудитории, среди гениев химиков или в ректорате, среди тех, кто остался работать в родном вузе, после получения диплома?

– Мирка, с таким подходом к жизни дети у тебя никогда не появятся! – заходится своим чистым смехом Татка. – Ты ни пить не умеешь, ни целоваться! Разве, что форточку на ночь не закрываешь, что может надуть!

– Раму не закрываю, – улыбаюсь, а щеки резко вспыхивают ярым огнём. – Форточка у меня скрипит на ветру, – усмехаюсь, стараясь списать всё на стыд или стеснение. Старые деревянные рамы – как антикварное украшение этих комнат. Больше половины квартир уже визуально обновились до евроремонта, а у моих родителей этого нет даже в планах. Папа-химик в курсе их чего получается пластик. Дерево – есть дерево. Оно натурально.

Татка понимающе кивает, а перед моими глазами так и мелькают кадры, как Женька легко проникает в комнату через окно.

Даже если я не выйду сегодня из дома, это не станет для него помехой.

– Когда едешь в Москву? – задумчиво уточняет подруга, осматривая мою комнату, что не меняла свой облик лет десять.

– В понедельник.

– С папой?

Мотаю головой.

– С персональным психологом.

– Эх, Мирка, – вздыхает Скворцова. – И где ж там хорошему парню найтись, когда тебя даже в универ и то под конвоем!

– Она же хочет как лучше, – поджимаю губы и неминуемо вспоминаю о Женьке. «Я поеду с тобой» – шепчет он в мыслях. Так искренне, что я ему верю. Поедет. Конечно. И мама тому не помеха.

– Может мне с ней поговорить, а? Не, ну мы-то с тобой уже девочки совершеннолетние, – продолжает подруга с задором. – Материться нам можно вполне законно, да и говорить о сексе тоже.

– Та-а-а-ат, – едва не давлюсь, представляя подобную сцену. – Ты серьёзно? Она же разложит тебя по полочкам! Ты не только признаешься в том, что все твои проблемы родом из детства, так ещё и начнёшь ходить к ней на консультации для того, чтобы проговорить, принять и отпустить безвозвратно!

– И чем мне тебе помочь? – вздыхает в очередной раз и явно понимает, что идея разговора с моей мамой заблаговременно потерпела фиаско.

– Ничем. Спасибо за заботу. Я поступлю и стану свободнее.

– Ну, я пошла? – кривится, а сама смотрит с какой-то хитрой улыбкой. – Меня там Пашка у подъезда ждёт. Этого щенка ещё успею прибрать к рукам, пока другие на этот счёт не одумались.

– Иди, – мягко гоню, понимая чужие намерения. Я бы тоже с удовольствием… одного такого прибрала к рукам. Однако, сделать это куда сложнее. – Хорошо погулять.

Она подскакивает с кровати. Довольная. Повеселевшая. Юбка так и расходится в разные стороны. Обнимает. Чмокает меня в щеку.

– Не скучай, Мирослава. Мать не зря назвала тебя таким сложным именем! Разобьётся и на твоей улице грузовик с нужными реагентами!

– Иди, – смеюсь и подталкиваю её к выходу. – Мне ещё билеты повторять, а тут ты глумишься со своими шуточками.

– В понедельник учу тебя пить шампанское!

– Позже, – отмахиваюсь смеясь. – Результаты вступительных через месяц.

– Хорошо, – фыркает звучно. – Через месяц будем на радостях пить шампанское и искать тебе хорошего парня!

Взмахивает на прощание ладонью, а я в ответ лишь киваю и тянусь к телефону.

Набираю.

Сразу после того, как спальня вновь погружается в тишину и спокойствие.

– Я соскучилась, – выдыхаю в трубку вместо десятков фраз ведущих вокруг, да около.

– Через сколько? – уточняет у меня заговорщик.

– Жень, у меня родители дома. Надо готовиться. В понедельник возможно придется сдавать.

Голос становится тихим и удручающим. И нет просвета в этой тьме безысходности…

– То есть спать ты ляжешь пораньше?

Улыбается. Слышу.

– Теоретически, – шепчу, издеваясь над нижней губой. Прикусываю. То с одной стороны, то другую. Она исходит иголками. Словно в предвкушении встречи.

– Ложись раньше, Ветерок, – манит он ласково. – Приду поцеловать тебя на ночь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Улыбаюсь и прощаюсь. А сама уже слишком далека от учёбы.

Так и подгоняю мыслями вечер.

5. Рай в шалаше

Всё, что случилось – останется нам.

Мчится корабль навстречу волнам…

Ляжем на вёсла,

Кто не мечтал, в этой жизни хоть раз всё отправить к чертям?

©Сплин

Мира

Отношения – такая странная штука, что вызывает помимо радости ещё и новые сложности в жизни. Нельзя знать наперёд чем закончится для тебя то или иное знакомство. И быть уверенным, с первого взгляда, что это то самое, когда до конечной будешь идти рука за руку…

Хотя, насчёт последнего я бы рьяно поспорила. Женька прав, сердце – оно как локатор. Если не загажено многочисленным методом проб и ошибок, то чётко и безошибочно выбирает своё.

Вопрос лишь в том, что сердце не замечает преград и того, что нам с ним не совсем по пути. По крайней мере сейчас: придётся держаться на расстоянии и томиться в долгой разлуке.

Понятия не имею, как пережить этот факт…, но отдаю себе отчёт, уверенный и непоколебимый: что буду ждать.

Куда я денусь, а?

Изведу себя слезами, испишу тетрадки обрывками воспоминаний, но выдержу. Как-нибудь. Другие и не такое терпят… Год – это же…

Всхлипываю звучно. Дёргаю воздух носом. В очередной раз подтираю глаза, представляя момент, когда нам придётся прощаться.

Выдыхаю внутреннее напряжение. Уверяю себя мысленно, вдалбливая в подсознание каждую фразу: «Я буду ждать. И буду молиться. Где бы его не носило.»

– Я надеялся, что ты спишь, – произносит Женька от окна, на котором расположился, перед тем как вторгнуться в мой скромный периметр.

Вытираю остатки слёз со щёк и шепчу ему с тихой улыбкой:

– Я готовилась тебя провожать. Мама учила проговаривать и принимать все проблемы. Вот, решила выплакать всё и сразу, чтобы в нужный момент остались лишь поцелуи и крепкие объятия. Не хочу, чтобы ты запомнил меня с опухшим носом и красными глазами.

– Глупая, – парирует он беззлобно. – И давно ты так ревёшь?

– Часа два. Может больше, – передергиваю плечами давно потерявшись во времени. – С тех пор, как ушла спать, а за окном крепко стемнело. Решила подойти к вопросу со всей ответственностью. Пока есть время.

Он медленно подходит. Действует настолько тихо, словно над ним не подвластны любые законы.

Наклоняется надо мной. Прикасается к губам, собирая языком соль, что осталась на коже.

– Мирочка, я не прощу себе твоих слёз. Не надо больше таких репетиций.

В груди начинает клокотать от подобного тона. Цепляюсь пальцами за ворот его футболки, быстро собираю на себя гармошкой и стягиваю через голову.

– Успокой меня тем, что ты ещё здесь.

Выдыхает смешок, а я целую, везде куда дотягиваются губы.

Позволяю начать себя раздевать, а сама наслаждаюсь горячими прикосновениями и смещением ладоней по всему телу.

Сложно говорить, когда эмоции перекрывают дыхание, а ощущение опасности, от соседства за стенкой, и вовсе накаляет все нервы. Общение переходит на жесты, касания и поглаживания. Ведь, даже взгляды порой друг от друга теряются.

«Я тебя люблю» – этот важный посыл считывается в кратком дыхании. Он обещает собственный рай и открывает нараспашку все двери.

Одежда – её наличии или отсутствии на нас, – уже ничто не меняет. Мы чувствуем друг друга подушечками пальцев. Ощупываем и бесстыдно ласкаем, доводя до взаимного исступления.

Поцелуи перекрывают звуки. Они топят их в горле. Хоронят. Взамен этому надрывается сердце. И только одному Женьке известно, как моё умеет громко солировать.

В голове возникает какая-то важная мысль, прыгает от одной ассоциации к другой. Вызывает желание что-то спросить… А спустя секунды исчезает сама собой, опустошая весь кеш, подтягивающий тягостные мысли.

И остаётся одно желание: успеть долюбить. Нет. Залюбить. Его. И самой налюбиться.

Его проникновения уже не доставляют прежнего дискомфорта. Они воспринимаются, как единственно нужное. Только в эти моменты, будто бы зависая на одной волне, не видя ничего вокруг, на нас не влияют никакие обстоятельства и проблемы. Мы принадлежим друг другу. И хочется, чтобы мир схлопнулся двухмерной проекцией. Не осталось ничего вокруг. Только мы. Время. И эта тесная комната.

Привычно утыкаюсь ему в плечо и прикрываю глаза. Веки отяжелели от слёз. На голову давит усталость.

– Разбуди меня, как будешь уходить.

– Спи, Ветерок, – поглаживает, а сам явно не собирается закрывать глаза. – Тебе, итак, от меня порядком досталось.

– Жалеешь?

– Тебя? Да, – целует в макушку. Тянет мой запах носом и долго, протяжно выдыхает.

– О нашей встрече, – поправляю, а сама уже знаю, что получу отрицательный ответ. И сама тысячу раз повторю то же самое.

– Я не жалею, Мир. Не жалею о том, что ты для меня стала всем миром.

– Оставишь в нём что-нибудь от себя? – не открываю глаза, а уточняю с явной улыбкой. Она зарождается во взгляде, под веками. Распаляется в голосе. Разжигает огонь в груди. Неминуемо передается тому, кто виновен в её появлении. Кто является её причиной.

– Оставлю свою частичку, – едва ли не рапортует на мою мягкость Женька.

– Я буду её хранить и беречь.

– Обещаешь? – в этом слове слышится многогранное усиление мягкости, а ещё горечь утраты и искра надежды.

– Обещаю, Женечка, – тяну беспечно.

А веки становятся всё тяжелее и более плотно слипаются. Дыхание замедляет свой бешеный темп.

Что снится лёжа на его груди?

Не помню. Не знаю. Но это что-то совсем далёкое от горечи и слёз. Неимоверно приятное. Лёгкое. Светлое. Мирное.