Текст книги "Алекто. Сокровище морганов (СИ)"
Автор книги: Юлия Львофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 32
Алекто рассчитывала проникнуть в темницу, где в заточении ждал приговора Готье-Дагоберт, тем же волшебным образом, с помощью которого ей удалось освободить Обера. Она не знала, что ей понадобится для того, чтобы совершить это путешествие в подземелье маркграфского замка, но, вспоминая предыдущее, надеялась на сновидение. Ведь именно сны открывали ей дверь в таинственный мир, существующий за гранью понимания; именно в снах она обретала способность не только видеть умерших, но и говорить с ними. А ещё Алекто верила в магическую силу браслета, подаренного ей Радегундой, который, как оказалось, прежде принадлежал Аталии де Лармор. Её родной матери...
Задув свечу, Алекто забралась под покрывало и вытянулась на кровати, стараясь расслабиться. Поначалу сделать это было непросто: после всех потрясений и открытий прошедшего дня её тело было напряжено, мышцы точно окаменели, а в голове навязчивым роем теснились обрывки разговоров с Дагобертом и мадам Оригоной.
«...Насколько мне известно, сестра Харибальда не была замужем, а после вашего рождения наложила на себя руки... Полагаю, ваш отец, мадемуазель, был простолюдином... Мне кажется, будто кто-то невидимый следит за мной с тех пор, как я сошла на берег... Я слышала, что убийца Арогасты был взят под стражу, но потом сумел сбежать... Я не знаю, что дурного сделала ему моя бедная сестра, поэтому опасаюсь и за свою жизнь...»
«Нет... я не верю... Агнес убита?.. Но кем? За что?.. Нет, я вам не верю!..»
Впервые за несколько дней Алекто вспомнила о менестреле, брате бедняжки Агнес. Алекто единственная не поверила в виновность Обера Видаля, утверждая, что настоящий преступник остался на свободе, и она же помогла ему бежать из заточения. А что если она ошиблась? Что если Обер ловко обманул её, воспользовавшись её доверчивостью? Вдруг это он убил свою сестру?.. Да и сестра ли она ему была? Может, он был влюблён в Агнес, а, когда узнал, что та отправилась на поиски своего жениха, которому хранила верность, последовал за ней на Раденн и убил её в приступе ревности?.. Такая история не казалась Алекто невероятной: ведь на самом деле она ничего не знала об Обере. Если предположить, что гибель Агнес дело его рук, то тогда, возможно, и смерть мадам Арогасты тоже остаётся на его совести... Избавившись от одной сестры, которая, как и он, приехала на остров из Лютеции, Обер готовил убийство другой – мадам Оригоны. Не зря же ей казалось, что за ней следят? Если эти домыслы принять за правду, тогда необходимо немедленно найти ответ на очень важный вопрос: с какой целью менестрель охотился за обеими сёстрами де Монфор? Возможно, потому, что они знали о его отношении к Агнес? И, следовательно, могли догадаться о том, что это он убил бедную девушку?.. По-прежнему оставался без ответа и другой вопрос: кто напал на саму Алекто во время её прогулки на скалах? Случайно ли менестрель оказался рядом и спас её от убийцы или же разыграл очередную комедию, чтобы завоевать у неё ещё больше доверия?
«Мне легче выследить убийцу, пока все считают меня добычей, а не охотником. Верьте мне, мадемуазель, я его непременно выслежу и тогда... тогда смогу отомстить...»
О ком же вы говорили, Обер? – мысленно обратилась к менестрелю Алекто, глядя в темноту. – Об убийце Агнес или о её возлюбленном, вашем более счастливом сопернике, укравшем у вас мечту?.. И где же вы теперь прячетесь, Обер Видаль?
«Мы ничего не знаем о юноше по имени Обер Видаль, – на память ей пришли слова мадам Бертрады. – Что если под шкурой безобидной овцы скрывается лютый волк?..»
При одной мысли о том, что ей довелось пережить при нападении на скалах, у Алекто по телу пробегали мурашки, и она невольно посматривала на браслет, возможно, в надежде увидеть призрак Аталии.
– Помоги же мне, помоги, как уже помогала, – шептала Алекто, чувствуя, как веки становятся тяжелее, а глаза слипаются от внезапно навалившейся усталости. – Мне нужно поговорить с Дагобертом! Я должна... непременно должна узнать правду!..
После этого Алекто провалилась в глубокий долгий сон. Но в этот раз, вопреки её надеждам, в нём не было сновидений. Ни одного.
Когда Алекто проснулась, в комнату сквозь щели в ставнях проникал солнечный свет. Она ощущала голод и безудержное желание встретиться с Готье-Дагобертом; она думала также о предстоящем разговоре с графиней и испытала смущение и растерянность, когда, спустившись на кухню, увидела ту за завтраком.
Мадам Бертрада сидела за столом и из чашки с широкими краями медленно пила душистый травяной настой, смешанный с гречишным мёдом. Всё было залито лучами солнца, на удивление щедрого в эту пору года. Лёгкий бриз играл в ветвях деревьев, врывался в приоткрытое окно и ласкал Алекто лицо и руки. Графиня продолжала с задумчивым видом пить свой любимый утренний напиток, не замечая присутствия девушки.
– Доброе утро, – бодро сказала Алекто и затем неуверенно прибавила: – матушка.
– Доброе утро, милая, – с улыбкой отозвалась мадам Бертрада и жестом пригласила девушку сесть.
Алекто устроилась за столом напротив графини и, взяв ломоть хлеба, чтобы размочить его в чашке с тёплым молоком, проговорила:
– Вчера я виделась с вашей сестрой, матушка, с мадам Оригоной. Она недолго пробыла на Раденне. Ей известно о несчастье, постигшем вашу старшую сестру мадам Арогасту...
– Вот как! Значит, Оригона была на острове, но не пожелала встретиться со мной, – без тени удивления или недовольства заметила мадам Бертрада, отхлебнув горячий пряный напиток.
– Она прислала мне письмо с просьбой о встрече, в котором также жаловалась на то, что за ней кто-то следит, – вела дальше Алекто, наблюдая за лицом графини и убедившись в том, что судьба сестры её нисколько не волнует. – Она опасалась, что её могут убить так же, как мадам Арогасту...
– Какие глупости! – Бертрада как будто рассердилась. – Для чего кому-то убивать Оригону? Впрочем, она всегда отличалась излишней подозрительностью...
– Но ведь нам до сих пор неясно, кто и за что убил мадам Арогасту, – напомнила Алекто. И, набравшись смелости, прибавила: – Возможно, они обе хранили чужую тайну, из-за которой их захотели заставить замолчать... навсегда. Вы ведь тоже посвящены в эту тайну, матушка?
Мадам Бертрада тянула время, отхлёбывая свой напиток, и заставляла Алекто ждать. Алекто поняла, что графиня умеет хорошо держать паузу.
– Ладно, – не выдержав возникшего между ними напряжения, продолжила Алекто. – Тогда я сама расскажу вам об этой тайне. Мадам Оригона раскрыла её мне – теперь я знаю, что вы удочерили меня и что моей родной матерью была Аталия де Лармор.
– Что ж, – вздохнула графиня и, опустив чашку на стол, посмотрела на Алекто, – когда-нибудь ты должна была узнать правду о себе и своих настоящих родителях. Можешь назвать меня малодушной, но я рада, что не мне пришлось сказать тебе об этом... Оригона оказала мне огромную услугу...
Бертрада сделала ещё одну паузу, словно оценивая Алекто. Поскольку они говорили откровенно, Алекто должна была бы чувствовать себя неловко перед женщиной, которую столько лет считала своей матерью. А может, неловкость испытывала сама Бертрада?
– То, что я узнала правду о своём рождении, ничуть не изменит наших прежних отношений, – сказала Алекто и, протянув руку через стол, ласково погладила графиню по руке. – Вы навсегда останетесь для меня моей матушкой. Вы заботились обо мне как о своей родной дочери, вы меня воспитали... Но, зная теперь об Аталии, я хотела бы понять, был ли моим отцом её возлюбленный по имени Алафред?
Сказав об Алафреде, Алекто заглянула матери в глаза с видом человека, ожидающего приговора суда.
– Откуда ты знаешь об Алафреде? – удивилась графиня. – Ни я, ни Харибальд никогда не произносили его имени в присутствии моих сестёр!
– Я видела картину, – призналась Алекто, – где изображены молодые влюблённые. Там есть надпись: Аталия и Алафред. И я хочу знать, был ли Алафред моим родным отцом и где он сейчас?
– Ах, так ты видела картину... – снова вздохнула мадам Бертрада.
Они обе умолкли. Потом, словно собравшись с духом, графиня де Лармор начала свой рассказ:
– Когда Харибальд предложил мне свои руку и сердце, умоляя также удочерить ребёнка своей сестры, поначалу я испугалась. Во-первых, я не знала Харибальда и не могла быть уверена, что он станет мне хорошим мужем. Во-вторых, я не была готова взваливать на себя ответственность за чужого ребёнка. Однако мои сёстры оказались более решительными и практичными: разглядев в союзе с семейством де Лармор выгоду для себя, они настояли на нашем браке. Устроив судьбу сестёр, я уехала на Раденн с чувством выполненного долга. Харибальд оказался очень скромным и благородным, а вскоре я поняла, что он питает ко мне более нежные чувства, чем я к нему. Но полюбить Харибальда так, как когда-то любила его брата Вальдульфа, я не смогла... Зато к его племяннице, малютке Алекто, я сразу привязалась всем сердцем и душой! Пока Харибальд ездил за мной в Нейстрию, о девочке заботились Мадобод и Мартина, которая стала её кормилицей. В то время у Мартины была семья: муж и годовалый сын; молока же у неё хватало для обоих детей... С Аталией Мартина дружила с самого детства и в память об этой дружбе считала своей обязанностью заботиться о её дочери. Поскольку у меня не было своих детей и я понятия не имела, как лечить младенческие недуги, каждый раз, когда ты плакала дольше обычного, мне приходилось посылать за Мартиной верного Мадобода. Однажды кто-то из местных увидел, как Мартина шла в Бруиден да Ре в сопровождении управляющего имением. Так по острову поползли слухи о том, что жена пекаря, влюбившись в мажордома, нарушила супружескую верность. Эти гадкие и совершенно безосновательные сплетни едва не разрушили семейную жизнь Мартины и не погубили её саму. Пекарь избил её до полусмерти, но Мартина так не призналась в том, что стала кормилицей дитя Аталии: ведь твоё рождение скрывали до того дня, когда Харибальд привёз меня на остров и объявил своей женой и матерью своего ребёнка. Он сказал жителям Раденна, что нас обвенчали в Лютеции и что наша дочь родилась в законном браке...
– Но как же Алафред? – спросила Алекто. – Где он был, когда я родилась? Почему не женился на Аталии и не уберёг её от самоубийства? Неужели он не любил её?
Какое-то время графиня молча смотрела на девушку, казалось, размышляя над её вопросами. Алекто же думала о своей родной матери, об Аталии – о юной девушке, которой та была семнадцать лет назад. Наверное, Аталия де Лармор очень походила на неё. Другое поколение, иной характер и иные взгляды на жизнь, но она была молодая. Такая, как Алекто сейчас. Чувствовала, страдала, искала любви. Нашла ли она свою любовь, была ли на самом деле так счастлива, как выглядела на картине? Или любовь от неё ускользнула, как теперь ускользала от Алекто?..
– Я много раз думала об этом, – наконец, нарушив молчание, снова заговорила Бертрада. – Но никто не мог рассказать мне о возлюбленном Аталии больше, чем Харибальд. Харибальд же упорно скрывал правду, не хотел вспоминать ни саму Аталию, ни Алафреда... Он сказал мне, что иметь сестру, которая потеряла девственность до свадьбы, считается позором; это унизило бы семейство графов де Лармор. Поэтому он и его отец сделали всё ради того, чтобы жители острова не узнали о грехопадении Аталии. Харибальд долго горевал о смерти своего отца: старый граф Дагоберт де Лармор умер, едва благословив его на брак со мной. Я так и не узнала, принадлежала ли идея об этом браке мессиру Дагоберту или же граф просто одобрил его...
Рассказ графини потряс Алекто до глубины души. Однако он лишь приоткрыл занавес над тайной Аталии де Лармор. Ответить Алекто на вопрос о том, кто был её отцом, мадам Бертрада не смогла. И мысли девушки снова устремились к Готье-Дагоберту: если портрет влюблённой пары написал он, то кому же, как не ему, знать всю правду о них? Кроме того, жених Агнес мог либо подтвердить, либо развеять подозрения Алекто: был Обер Видаль братом девушки или ревнивым влюблённым?
Похоже, в тот день небеса благоволили Алекто. Она ещё не успела закончить свой завтрак, как в Доме папоротников объявился посыльный из маркграфского замка. Эд де Туар извещал Алекто о том, что заключённый в его темнице злодей и убийца настаивает на свидании с ней, тем самым выражая свою последнюю, предсмертную, волю.
Глава 33
Раздался противный скрежет, и тяжёлая, обитая железом дверь темницы распахнулась.
Алекто, сопровождаемая стражником, замерла на месте и вгляделась в разверзшийся перед ней чёрный прямоугольник. Солнце уже стояло высоко над горизонтом и, хотя успело вызолотить стены маркграфского замка, светило под слишком острым углом, поэтому его лучи не проникали во мрак темницы. Из мрака потянуло влажной затхлостью, плесенью, землёй. Как странно, что в прошлый раз, когда Алекто была здесь, чтобы освободить Обера, она не заметила этого запаха обречённости и смерти...
Стражник, открывший дверь, не уходил; Алекто тоже словно приросла к каменному полу и не сводила глаз с прямоугольного провала в темноту. Она никак не решалась войти.
И вдруг из глубины раздалось покашливание, а затем тяжёлый звон цепей и шарканье ног.
Алекто всё ещё была не в силах пошевелиться. Вскоре в чёрном прямоугольнике смутно проявилась фигура; мгновение – и она обрела чёткие очертания.
– Кузина... – прохрипел узник. Прокашлялся, сделал шаг вперёд, насколько ему позволяла длина цепи, которой он был прикован к кольцу в стене, и воскликнул: – Где, чёрт подери, вас так долго носило?
Тем временем стражник укрепил факел в настенной скобе, и Алекто могла получше разглядеть Готье-Дагоберта. Лекарь провёл в заточении всего одну ночь, а выглядел так, будто его держали в подземелье несколько лет. Он согнулся в три погибели; его глаза казались двумя провалами в чёрных кратерах исхудавшего лица. Готье-Дагоберт смотрел на Алекто, у него сильно дёргалось веко. Он больше не был похож ни на самоуверенного целителя, ни на дерзкого похитителя маркграфского сына. И только яростная, хотя и бессильная злоба, горевшая в его взгляде, не позволяла усомниться: перед Алекто стоял безжалостный убийца, лишивший жизни ни в чём не повинных людей.
– Удивлены? – с кривой усмешкой спросил лекарь, не спуская с Алекто глаз.
– Мне передали вашу просьбу... – начала было Алекто, но Готье-Дагоберт тут же прервал её:
– Я не об этом! – Он махнул рукой, скривился ещё сильнее и продолжил небрежно: – Только вам, дорогая кузина, я могу сказать в глаза горькую правду о себе. Несколько лет назад, путешествуя по Нейстрии, я был ранен в драке с разбойниками и страшно страдал от ран. Мне удалось получить из трав целебный настой, который я сначала принимал, чтобы утолить боль, а потом просто привык к нему. Это было единственное средство, которое помогало мне избавиться от упадка сил, а может быть, и от чего-то близкого к отчаянию. Но, как сейчас оказалось, без него моё тело начинает дряхлеть и разрушаться с поразительной быстротой...
Алекто слушала молча, в изумлении глядя на человека, который, выбери он иную судьбу, мог стать знаменитым врачевателем.
– Я знаю, что меня казнят, как только герцог Ортенау во всеуслышание вынесет мне смертный приговор, – вёл дальше Дагоберт де Лармор-младший. – Но я подумал, что могу и не дотянуть до этого дня, а мне так не хочется оставлять вас в неведении, дорогая кузина. Будет очень жаль, если тайна Дома папоротников откроется вам... в день вашей смерти.
Готье-Дагоберт с нервным смехом вскинул голову; по судорожно вздрагивающему лбу и в углах смеющегося рта пробежала циничная гримаса.
Алекто сдвинула брови и, сердито стукнув кулаком по ладони, воскликнула:
– Смейтесь сколько угодно, а я всё-таки скажу, что вы умрёте гораздо раньше меня!
– Вы правы, – на удивление кротко согласился с ней Готье-Дагоберт, оборвав свой жуткий смех.
Эта короткая перепалка отчего-то сразу смягчила его, и он продолжил почти миролюбиво:
– Вы не поверите, кузина, как я люблю беседовать с вами. Всегда любил. Вы девушка, притом такая молодая, и так серьёзно говорите о самых умных вещах... Так как я признался вам в своей симпатии, то с моей стороны было бы подло не предупредить вас об опасности, которая будет подстерегать вас в праздник тёмного Самайна... то есть ровно через день. Верно, вы так увлеклись поисками неуловимого убийцы, что успели позабыть об этом знаменательном событии?
После слов Дагоберта Алекто почувствовала какую-то растерянность, которая затем сменилась тревогой. Ведь и вправду, за эти несколько последних дней она напрочь забыла и о празднике, и о своей собственной свадьбе, которая должна была состояться сразу по окончании Трескового карнавала. Из-за убийства мадам Арогасты карнавал закончился раньше обычного, и, хотя графиня де Лармор носила траур по сестре, уговор с маркграфом остался в силе. Алекто впервые всерьёз задумалась о том, чем объяснялась такая спешка с венчанием и какая из сторон больше стремилась к тому, чтобы эта свадьба состоялась? Мадам Бертрада никогда не скрывала, что в браке дочери с сыном маркграфа видит залог её благополучия и что только союз с этим влиятельным семейством спасёт Бруиден да Ре от разрушительной тяжбы с сёстрами де Монфор. Но по какой причине Эд де Туар столь заинтересован в браке своего сына с единственной наследницей Дома папоротников? И почему сам Данафрид мечтает заполучить имение раденнских графов де Лармор?
Размышляя об этом, Алекто вспомнила последний разговор мэтра Хильдена с графиней.
«Сейчас вы думаете, что Данафрид де Туар, наследник маркграфского состояния, не позарится на ваше имущество. Я же напомню вам, что Бруиден да Ре – лакомый кусок, и вряд ли Данафрид согласится добровольно делить его с вами»,– предупреждал адвокат мадам Бертраду как раз накануне своей смерти. Что он имел в виду? Чем такой захудалый аллод, каким являлся Бруиден да Ре, мог привлечь богатого наследника маркграфского состояния? Да и самого маркграфа, если вспомнить слова Дагоберта, которыми он упрекнул Эда де Туар: «Вы и сами мечтаете прибрать Дом папортников к своим рукам, женив своего сына на наследнице аллода»?..
– Слушайте, кузина! Слушайте меня внимательно и запоминайте: мои слова могут спасти вам жизнь, – снова раздался голос Готье-Дагоберта, и Алекто вскинула на него встревоженный взгляд. – Вас хотят использовать! В праздник тёмного Самайна, когда открываются врата между мирами живых и мёртвых, вы обнаружите в себе некий магический дар. Не спрашивайте меня, почему этим даром овладеете именно вы и почему на праздник Самайна, а не раньше или позже, – я не знаю ответа! Или, лучше сказать, я знаю толькополовинуответа. Ваши способности как-то связаны с вашей матерью. И, разумеется, речь идёт не о мадам Бертраде. О, кузина, я вижу по вашему лицу, что вам уже известно, кто был вашей родной матерью! Тем лучше: мне не придётся тратить драгоценное время, посвящая вас в тайну вашего рождения...
– Постойте! – вскричала Алекто, прервав повествование лекаря. – Значит, вам известно, что моей родной матерью была Аталия де Лармор? Хотя, насколько я помню, ваш отец, граф Вальдульф, ни словом не обмолвился об этом в своём завещании. А, может, вы знали Аталию лично?
Приблизившееся к ней лицо исказилось странной гримасой – злорадного торжества, затаённой боли, придуманного величия.
– Тайну Аталии мне поведал мой дядя, мессир Эсташ де Бо, – произнёс Готье-Дагоберт, сверкая глазами. – И это он рассказал мне о том, что в земле аллода Бруиден да Ре спрятан ключ, который откроет тайник, где хранятся сокровища морганов. Сказочные богатства, упрятанные в затопленном городе, куда сможет добраться лишь тот, кто владеет волшебной способностью находиться под водой без воздуха подобно рыбам. Полагаю, это и будет ваш магический дар, дорогая кузина.
Алекто хотела признаться, что с некоторых пор уже овладела этим даром (или только его частью?), но передумала. Хотя дни Дагоберта-младшего были сочтены, девушка остерегалась раскрывать ему свою тайну.
– Скажите, Готье... простите, Дагоберт, картины, которые хранятся в подвале Дома папоротников, написаны вами? Вы изобразили подводный город таким, каким его нарисовало ваше воображение?
– Так вы нашли картины? Значит, всё это время они находились в подвале? Как же я раньше не догадался о этом! – огорчился лекарь.
– Да, я нашла их. Среди них есть портрет влюблённой пары, который художник подписал именами Аталии и Алафреда. Так вот, я хочу знать, вы и есть тот художник?
– Нет, конечно же, нет! – в изумлении вскричал Дагоберт. – Ну подумайте сами, кузина, когда моя тётушка Аталия умерла, я был ещё ребёнком!
– Верно, – пробормотала Алекто, наконец признавшись себе, что, увлечённая историей неизвестного художника, не обратила внимание на годы жизни Аталии и Дагоберта-младшего. Рассказ Обера о том, что жених Агнес был мастером кисти, совсем сбил её с толку: она уверовала, что портрет влюблённых мог написать только Дагоберт.
– А скажите, милая кузина, вы видели картину, на которой изображён Дом папоротников?
– Нет, такой картины я не видела.
– Если она всё-таки попадётся вам на глаза, спрячьте её в надёжном месте. Кое-кто проявляет к этой картине большой интерес. Полагаю, на ней есть что-то связанное с сокровищем.
Готье-Дагоберт выдержал паузу и прибавил:
– Я могу ошибаться, но думаю, на той картине указано местонахождение ключа.
– Вы верите в существование сокровищ морганов? – помолчав в раздумии, спросила Алекто.
– Мне нравится легенда, связанная с морганами и их баснословным богатством. Но мой дядя, мессир Эсташ де Бо, считал, что это нечто большее, чем легенда. Он утверждал, что сокровища морганов ценны тем, что совершают самые невероятные чудеса. Вы спрашиваете, верю ли я в чудеса? Хотите получить искренний ответ?
– Разумеется.
– Не верю. Всё это сказки. Я – медикус, человек науки, я привык мыслить трезво и хладнокровно. Меня не прельщали призрачные сокровища из тайника, ключ от которого спрятан в Доме папоротников, нет. Моё стремление заполучить Бруиден да Ре оправдано вполне объяснимой целью: стать владельцем земель, которые, при разумном подходе к ведению хозяйства, могут превратиться в источник огромной прибыли.
– Там, в пещере, вы обвинили маркграфа в корыстолюбии, заявив, что тот мечтает прибрать Дом папоротников к своим рукам, женив своего сына на наследнице графа де Лармор, – продолжала расспрашивать Алекто, в душе радуясь неожиданной откровенности лекаря. – Не думаю, что Эд де Туар нуждается в землях аллода Бруиден да Ре. Значит, он желает завладеть ключом от тайника с сокровищами: ведь, по вашим словам, ключ находится где-то в имении?
– Я же говорил, что вы умница, моя дорогая кузина! – похвалил её Готье-Дагоберт, тем самым подтвердив догадку Алекто. – Но будьте осторожны: отныне опасность будет подстерегать вас на каждом шагу.
– Погодите! Вы сказали, что ваш дядя верил в существование сокровищ морганов, теперь выходит, что в них верит и Эд де Туар. Им обоим было известно о ключе, который спрятан в Доме папоротников. Кто же посвятил их в эту тайну?
– Никто, – ответил Готье-Дагоберт с видом человека, который в полной мере ощущал своё превосходство, владея знанием, недоступным другим.
Насладившись растерянностью и недоумением Алекто, он пояснил:
– Ведь это они придумали легенду о сокровищах. Они... и мой отец – граф Вальдульф де Лармор.
Едва Дагоберт-младший произнёс эти слова, за спиной у Алекто раздался строгий голос стражника:
– Мадемуазель, прошу вас покинуть темницу, – сказал он, гремя связкой ключей.
Алекто повернулась, чтобы уйти, но снова бросила взгляд на лекаря и напоследок задала ему вопрос, который не давал ей покоя:
– Так вы не знаете, кто нарисовал те картины?
– Удивлён, что вы сами до сих пор не догадались об этом, – усмехнулся Готье-Дагоберт. И прибавил: – Картины, которые вы нашли в подвале, принадлежат кисти вашей матери. Аталии де Лармор.
Алекто кивнула, как бы соглашаясь, что художником могла быть только Аталия, и начала подниматься по ступенькам лестницы, ведущий к выходу из подземелья. Каково же было удивление девушки, когда на половине пути она лицом к лицу столкнулась с Эдом де Туар! По лицу маркграфа, на котором читалось нетерпение, по его напряжённой позе она поняла, что тот поджидал её.
– Мадемуазель Алекто, соблаговолите следовать за мной, – проговорил Эд де Туар странным, незнакомым голосом. – Нам необходимо кое-что обсудить. Вы ведь не возражаете?
На слове «кое-что» он намеренно сделал многозначительное ударение.
– Возражаю. Боюсь, у меня сейчас мало времени, – ответила Алекто и сделала шаг в сторону, пытаясь обойти маркграфа.
Но тот вдруг схватил её за руку, удерживая.
– Нет, вы не поняли, – сказал Эд де Туар, проявляя первые признаки раздражения и враждебности. – Неужели вы думаете, что теперь, после разговора с вашем кузеном, я позволю вам уйти? Прошу, мадемуазель, не вынуждайте меня действовать силой!
О Боже! – Алекто чуть не застонала от внезапного озарения. – Как я раньше этого не сообразила? Разве маркграф позволил бы мне увидеться с лекарем, если б не преследовал какую-то свою цель?.. Он всё слышал! Ему нужна была подсказка, которая указала бы на местонахождение ключа, – и он её получил!
«Будьте осторожны: отныне опасность будет подстерегать вас на каждом шагу», – предостерёг её Готье-Дагоберт. Увы, его предостережение оказалось бесполезным: ловушка, в которой лекарь был приманкой, захлопнулась.
