Текст книги "Алекто. Сокровище морганов (СИ)"
Автор книги: Юлия Львофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
Глава 4
...Она явилась, вынырнув из толщи пенисто-мутной воды, в длинном белом платье невесты, подол которого был усеян мелкими ракушками, а в складках ткани плотным слоем осел грязно-серый песок. Утопленница вся светилась изнутри тусклым зеленоватым светом; распущенные волосы, похожие на водоросли, извивались зловещими змейками, и ни одна из прядей не повторяла движение остальных; глаза, лишённые зрачков, были холодны и страшны.
– Знаешь, а ведь этотебяя ждала тогда на берегу, – заговорила девушка, при этом не раскрывая рта: её голос просто звучал у Алекто в голове. – Ждала на том месте, куда ты приходишь, чтобы со скал полюбоваться морем. Мне нужно было увидеться с тобой, пока не случилась беда...
– Разве мы знакомы? – Изумилась в своих мыслях Алекто.
У неё не было ни малейшего сомнения в том, что тогда, на скалах, она увидела эту девушку впервые. Только как незнакомка узнала о месте, куда она, Алекто, приходит послушать шум волн, под который так приятно мечтать? И что ещё ей известно о привычках Алекто?
– Я знаю, что ты пыталась спасти меня, – продолжала утопленница, лицо которой теперь было наполовину скрыто извивающимися прядями, – и, в свою очередь, хочу помочь тебе, хочу предупредить тебя об опасности. Будь осторожна! Не доверяй новым знакомствам. Помни, что твои враги уже близко!
– Ты ошибаешься, – возразила ей Алекто, – у меня нет врагов! Любой человек на Раденне скажет тебе, что я ни разу никого не обидела – ни словом, ни делом! Так кто и за что пожелал бы мне зла?
В ответ незнакомка невесело рассмеялась:
– Наивная бедняжка, святая простота! Ты не знаешь, что люди становятся врагами, даже если им не причинять никакого вреда... Но ты богата: у тебя есть сокровище, которое другие мечтают заполучить любыми средствами, ценой любых жертв.
– Говоришь, что я богата, только это не может быть правдой, – снова не согласилась с незнакомкой Алекто, – мы с матерью едва сводим концы с концами.
– Богатство измеряется не только деньгами! Есть люди, которых лишает покоя, сводит с ума желание завладеть тем редким сокровищем, которое принадлежит тебе. Эти люди – твои заклятые враги. И если они окажутся хитрее или сильнее тебя, ты потеряешь всё! Свой дом, своё имя, свою жизнь...
Девушка взмахнула руками, как будто собиралась уплыть. Алекто тут же рванулась вперёд и даже протянула руку, будто хотела удержать странную советчицу. Ей не терпелось спросить у таинственной незнакомки, что и откуда ей известно о Доме папоротников и о замыслах неких врагов, о том, зачем она приехала на остров и видела ли своего убийцу.
– Послушай! Коль ты всё же явилась ко мне, чтобы поговорить, открой мне правду о себе, расскажи, кто твой жених и кто твой убийца!
– Для чего тебе это нужно? – удивилась утопленница.
– Я хочу найти твоего жениха, чтобы рассказать ему о том, что с тобой случилось, – не отступала Алекто, которой казалось, что ещё немного – и ей раскроется какая-то головокружительная тайна. – Убийца же должен понести наказание... Разве это непонятно?
– Час возмездия ещё не наступил, – грустным и немного зловещим голосом ответила незнакомка. – Если я нарушу клятву, мы с тобой больше никогда не увидимся и тогда ты не узнаешь правды...
– Какой правды? О чём? Я тебя не понимаю, – пробормотала озадаченная Алекто.
В надежде получше разглядеть лицо собеседницы, Алекто пристально всматривалась в размытое водой пятно. Она собиралась повторить свой вопрос и добиться ответа от незнакомки, но та опередила её:
– Ты и сама скоро всё узнаешь...
После этих слов утопленницу начало опутывать, точно саваном, длинными чёрными водорослями и окутывать водными завитками, так что теперь не было видно даже очертаний её фигуры.
Разгорячённая любопытством, Алекто была готова броситься в омут с головой вслед за нею:
– Постой! Неужели ты так и не скажешь, кого же мне следует остерегаться?
– Будь внимательна: скоро я подам тебе первый знак, – только и ответила незнакомка.
И, взмахнув руками, она исчезла так же внезапно, как и появилась – пласты мутной, с пенными пятнами воды сомкнулись за нею, поглотив в своей бескрайней толще...
Пробуждение Алекто было резким, как от сильного толчка. Вряд ли она припомнила бы сновидение, столь же необычное, загадочное и пугающее, как это.
А если страхи мои напрасны? – подумалось ей. – Ведь это всего лишь сон... Но тогда откуда эта девушка появилась на скалах? Неужели и вправду поджидала меня? И что значат её предостережения, её намёки на сказочное богатство?..
Как ни старалась Алеко усыпить своё любопытство убеждением, что слова незнакомки это плод её сновидения, спокойствия в её душе уже не было.
Но ещё более странным и пугающим открытием прошедшей ночи стало для неё ощущение, будто встреча с утопленницей была вовсе не во сне, а наяву. Даже окончательно проснувшись, Алекто всё ещё испытывала радостное возбуждение и детский восторг – чувства, которые неизменно появлялись у неё при встрече с морем.
Алекто любила море, его мощь, его величавую, беспредельную, ни с чем не сравнимую красоту. Летом, когда вода у берега прогревалась и становилась как парное молоко, она могла целыми днями плескаться в волнах; она радовалась солнечному теплу и ласковой воде всем своим существом, а, устав плавать, подолгу лежала на спине с раскинутыми руками, покачиваясь на волнах и подставив лицо солнцу и бризу. Море было её родной стихией (она умела плавать с тех пор, как помнила себя) – жизнь вдали от него казалась ей такой же немыслимой как жизнь без воздуха.
И вот сейчас эти знакомые, привычные с детства чувства сначала обрадовали, а потом напугали её. Ей казалось, что она даже помнит, как во сне её руки рассекали водную толщу, когда она пыталась поближе подплыть к незнакомке, как вода обтекала её тело – мягко, почти ласково, точно убаюкивала её, не хотела отпускать из своих объятий. Думая об этом, Алекто кончиком языка провела по губам – и едва не вскрикнула: этот вкус, вкус морской соли, она никогда не перепутала бы с другим...
Резко сев в постели, с бешено колотящимся сердцем, Алекто посмотрела на пол.
«Нет, – повторяла она про себя, – нет, этого не может быть... Этого не может быть потому... Потому что этого просто быть не может!»
То, что увидела Алекто, на первый взгляд и вправду не имело объяснения. Мокрые следы от босых ступней вели от входной двери спальных покоев до деревянной кровати с пологом на четырёх столбиках – на этой кровати и сидела сейчас изумлённая, совсем сбитая с толку Алекто. Она с удивлением – как будто видела их впервые – посмотрела на свои ступни, потом дотронулась до них: они были тёплые, немного влажные. Но главное – и эта мысль успокоила Алекто – на них не было ни песка, ни ракушечных осколков, которыми было усыпано побережье! Значит, невероятное и дикое по сути предположение о том, что ночная встреча с утопленницей или её призраком могла оказаться не сном, а явью, исключалось.
Что до вкуса морской соли на губах и мокрых следов на полу, то этому Алекто быстро нашла объяснение. Накануне она провела слишком много времени на берегу, наслаждаясь пропитанным солью бризом: вот соль и въелась в её кожу. А следы на полу... Так Бертрада не раз говорила со вздохом, что в ней сказывается какая-то редкая и ещё неизученная болезнь, когда человек ходит во сне, иногда даже разговаривает и что-то делает, а наутро и не вспомнит об этом. Наверняка она снова бродила этой ночью: во дворе после дождя ещё долго остаются лужи...
Совладав с мучившими её сомнениями и страхами, девушка потянулась и бодро встала с постели. За окном, в привычном изумрудно-зелёном свете, её приветствовал новый день, который нёс с собой неожиданные открытия и новые впечатления.
Алекто уже решила, что начнёт этот день со встречи с маркграфом Эдом де Туар.
Глава 5
Когда Алекто появилась у ворот, за которыми возвышался дом маркграфа – настоящий каменный замок, там уже собралось общество из местной знати. Их называлирахинбурги, что значило «добрые люди», и все они были землевладельцами, вассалами короля Нейстрии, чью власть на острове представлял сам маркграф, а также центенарий, его правая рука.
Маркграф Эд де Туар – высокий, внушительного вида седоватый мужчина с тонким аристократическим лицом – производил впечатление очень богатого человека. Собственно, он таким и был. Во всех его движениях и в его речи чувствовалось, что это человек, крепко стоящий на ногах; его жена носила роскошные наряды и любила поговорить об «изысканной жизни» в столице королевства Лютеции и различных увеселениях.
Дуан Бальд, центенарий, или сотник, был представителем королевской администрации. На Раденне он возглавлял «сотню» – собрание всех свободных людей, которое вершило правосудие и следило за порядком. Внешне господин сотник являлся полной противоположностью маркграфу: был приземистый, рыхлый, краснощёкий. Они не были похожи друг на друга, но всё в них говорило о том, что это люди одного типа, одинакового происхождения и имущественного положения.
Остальные представители местной знати выглядели довольно скромно: их наружность говорила о том, что если им когда-нибудь и была знакома роскошь, то они давно уже от неё отвыкли. На этих мужчинах была отнюдь не модная, выцветшая одежда, украшенная дешёвыми побрякушками, сработанными местными умельцами. У многих были преждевременно состарившиеся лица, исхудалые от труда и забот. Жизнь на Раденне, где растительность была не такой богатой, как на материке, где зимы были суровыми и скудной почва, для них, дворян и недворян, превратилась в тяжёлую жизненную борьбу. Одним из них в память о предках остались фамильные гербы и затупившиеся, но когда-то закалённые в сражениях мечи, другим – земли, с которых они и сами кормились и обеспечивали пропитание своим сервам.
Каминный зал в доме маркграфа был высокий и мрачный; большое стрельчатое окно всегда оставалось полузакрытым тяжёлыми тёмными занавесями, падавшими на пол широкими складками. Скамьи и стулья в этом зале были массивны и сделаны из тёмного дуба. Огромный камин напоминал открытый вход в склеп и пылавший в нём огонь как будто служил наглядным доказательством существования пекла, который ждал грешников по ту сторону могилы. Редкие покои так соответствовали своей обстановкой внешности своих обитателей, как соответствовал каминный зал маркграфа находившейся в нём группе людей.
Увидев на пороге зала девушку, собравшиеся, только что с жаром, громко спорившие о чём-то, сразу умолкли. Сидевший в кресле с остроконечной спинкой и украшенными резьбой подлокотниками Эд де Туар также устремил свой взор на молодую гостью. Алекто успела заметить, что в глазах маркграфа сначала вспыхнуло недовольство, но потом он, видимо, заставил себя смягчиться и даже улыбнулся ей.
– Мне нужно серьёзно поговорить с вами, мессир маркграф, – заявила Алекто, сделав несколько решительных шагов по направлению к креслу, на котором возвышался над всеми Эд де Туар.
– Мадемуазель Алекто, не могли бы вы отложить ваше дело на более поздний срок? Как видите, сейчас я занят, – с натянутой улыбкой, любезно отозвался маркграф, хотя в его взгляде блестели колючие льдинки.
– Нет-нет, дело очень важное, – возразила Алекто и, бросив взгляд на Дуана Бальда, прибавила: – Вот, кстати, и мессир центенарий здесь: ведь речь пойдёт об убийстве...
После слов девушки на лицах присутствующих отразилось изумление, а маркграф и центенарий обменялись быстрыми взглядами.
– Мессиры, прошу простить, – прочистив горло, обратился к собранию Эд де Туар, – но мы с центенарием отлучимся на какое-то время. Прошу вас не расходиться!
Маркграф сошёл со своего кресла, похожего на трон, и, жестом позвав за собой Дуана, взял Алекто под локоть.
– Поговорим в столовой, – сказал он девушке и повёл её за собой.
В столовой, вокруг длинного стола, деятельно хлопотали слуги, заботливо проверяя, всё ли готово к обеду. Звеня ключами, старший из них отворял ящики буфета, размещал и украшал всё, громко стуча по полу огромными деревянными сабо.
Велев слугам удалиться, де Туар пригласил гостью сесть у стола и сам уселся напротив неё; Дуан, не получив приглашения, стоял в стороне со сложенными на круглом животе руками и взглядом пересчитывал приборы на столе.
– Знаете, мадемуазель, если бы на вашем месте была другая девушка, я без раздумий выставил бы её вон, – первым заговорил маркграф, придав своему голосу по-отечески строгий тон. – Вы врываетесь в почтенное собрание и во всеуслышание заявляете о каком-то невероятном диком злодеянии! Совершенно непростительное поведение для девушки из такого благородного семейства как ваше...
Де Туар посмотрел на Алекто с укоризной, как если бы она была нашалившим ребёнком, и осуждающе покачал головой.
– Ладно, – выдержав паузу, с серьёзным лицом проговорил он, – рассказывайте, что случилось?
Алекто, поощрённая его вниманием, несколькими словами живо воссоздала картину, увиденную ею на скалах. «Это убийство!» – заключила девушка и умолкла, с замиранием сердца ожидая ответа маркграфа.
Однако ни де Туар, ни Дуан Бальд не сказали ни слова. Молчание было какое-то натянутое.
– Я уверена, что девушка не из местных, – снова заговорила Алекто, удивляясь про себя безучастности маркграфа. – Вы, как представители королевской власти на Раденне, должны найти её родных и, конечно же, заняться поисками её убийцы. Кто знает, что это за человек, что у него на уме и не опасен ли он теперь для девушек острова?
– Какие глупости вы говорите, мадемуазель, – поморщился де Туар, плохо скрывая досаду. – Убийств на Раденне не было уже более десяти лет – и это доказательство того, что мы с мессиром Бальдом сумели навести здесь порядок. За каждым жителем острова, склонным к злодеяниям, следят наставники из «сотни». Если девушка, которую вы видели, и тот, кто по вашим словам, столкнул её со скалы, не местные, то мы, власти острова, не несём никакой ответственности за это происшествие.
– Но ведь злодеяние случилось на нашем острове! – возмутилась Алекто. – Погибла молодая женщина, а тот, кто повинен в её смерти, разгуливает сейчас на свободе! Мессиры, разве не вы представители закона на Раденне? Разве не от вас зависит безопасность и благополучие жителей острова?
– Голубка, что вы так разволновались? – изумился Дуан Бальд, вступая в разговор. – Разумеется, мы с маркграфом данной нам властью защищаем жителей Раденна и делаем это также по своей доброй воле. Если бы опасность, о которой вы говорите, привезли на остров чужаки, мы бы первыми узнали о них. За прошедшую неделю был лишь один корабль с материка, и его единственные пассажиры, сошедшие на Раденне, это адвокат вашей семьи и его попутчик. К слову, я слышал, мадам Бертрада наняла нового мажордома?
Алекто не ответила на его вопрос.
– Значит, вы мне не верите? – выпрямляясь и вскидывая голову, сказала она, глаза её метали молнии. – И убийство на скалах я, по-вашему, придумала, да?
– Голубка, вы что же, настаиваете на том, чтобы подозреваемым стал мэтр Хильден или, может, мессир Соран? – с усмешкой произнёс Дуан Бальд.
– Я хочу, чтобы был пойман и наказан настоящий убийца! А вы, неужели вы, мессиры, можете оставаться равнодушными? – вспыхнула Алекто.
Вскочив, она гордо откинула голову, сине-зелёные глаза, которые казались теперь почти чёрными, метнули на центенария гневный взгляд.
– И я вам не голубка! – резким тоном сказала девушка и, повернувшись, стремительным шагом направилась к двери.
Эд де Туар проводил её испытующим взглядом, в котором отразилась неясная тревога. Дуан Бальд хмыкнул и беззвучно засмеялся: «Спесивая! Но красотка: пальчики оближешь!» Маркграф тут же посмотрел на центенария с таким выражением, что тот опустил глаза и больше не поднимал их. Вскоре оба присоединились к обществу, расположившемуся в каминном зале.
Алекто, сердитая, с пылающими щеками, выбежала из дома маркграфа и собиралась уже отправиться домой, как вдруг услышала за собой быстрые шаги, затем кто-то тихо окликнул её по имени. За ней стоял Данафрид де Туар, который беспокойно оглядывался по сторонам.
Он был почти копией своего отца: такой же высокий, с аристократическим и красивым лицом. Только в отличие от маркграфа, Данафрид производил впечатление человека мягкого и слабовольного, что было, очевидно, следствием физической слабости. Он и в детские годы уступал Алекто в резвости и выносливости, а после того, как, закончив образование, вернулся из Лютеции домой, выглядел истощённым и почти болезненным. Когда он стоял рядом с крепкой загорелой Алекто, контраст между ними был так велик, как если бы они родились и обитали на разных планетах. У них была только одна общая черта – оба порой казались задумчивыми.
Остановившись в шаге от Алекто, Данафрид заговорил доверительным тоном:
– Я видел из окна, когда ты шла через двор, и собирался остановить тебя до того, как ты вошла в каминный зал. Но ты, как всегда, оказалась проворнее меня... Алекто, я слушал ваш разговор, стоя за дверью. Не обижайся на отца, не думай, будто ему нет дела до того, что случилось на скалах. Просто у него сейчас столько забот, что он даже перестал спать по ночам. На Раденн из Лютеции приезжают очень важные особы – ведь скоро Тресковый карнавал – для их встречи необходимо подготовиться... Да и поднимать лишний шум, из-за которого может пострадать его репутация, сейчас ни к чему. Давай подождём, когда гости разъедутся, – тогда и за поиски убийцы возьмёмся. Если, конечно, то, что ты видела, было убийством, а не несчастным случаем...
– То, что я видела, не было несчастным случаем! – воскликнула Алекто, окончательно рассердившись: ну почему, почему ей никто не верит?
Данафрид, будто испугавшись её возгласа, приложил палец к своим губам, призывая девушку говорить потише.
– Пусть так! – сказал он, наклонившись к Алекто. – Но я не понимаю, что тебе за дело до какой-то девушки, с которой ты даже не была знакома? Отчего тебя так волнует её судьба?
Алекто неприятно поразило равнодушие человека, который был ей другом детства и с которым она, помимо всего прочего, была обручена.
– А если быяоказалась на её месте? – с осуждением сказала она и на шаг отступила от Данафрида. – Или, к примеру, Бенедикта, твоя милая кузина?
– В том-то и разница, что ту девушку здесь никто не знал! Откуда и для чего она приплыла на Раденн? К кому? Ведь никто из местных так и не пришёл к моему отцу с просьбой разыскать пропавшую родственницу, или подругу, или невесту...
– Невесту... – шёпотом повторила Алекто, вспомнив, что на утопленнице было платье новобрачной.
– Что ты сказала? – Данафрид склонился ещё ближе.
Но Алекто не успела ответить: во двор влетел чумазый мальчишка лет десяти и, увидев её, заорал:
– Мадемуазель! Мадемуазель Алекто!.. Там это... нашли вашего управляющего! Ну, того... который пропал!
– Мадобода? – обрадовалась Алекто: старого управляющего она знала с детства, а новый, которого наняла её мать, отчего-то сразу не понравился ей.
Однако радостное настроение девушки тут же улетучилось – когда мальчишка, шмыгнув носом, прибавил:
– Его рыбаки сетью в море выловили... Утонул, должно быть, ваш Мадобод...
Глава 6
Погребение Мадобода пришлось на погожий день, один из тех дней, которые поздняя осень дарит людям в напоминание об ушедшем лете и в преддверии грядущей зимы. На жнивье, словно башни, стояли высокие скирды; над ними с громким карканьем кружило вороньё. В неглубоких ложбинах между холмами низко стлались сизые туманы: то пастухи жгли костры. Глубокая синева моря сливалась с лазурью неба; в прозрачном воздухе кое-где над крышами поднимались вверх тонкие струйки дыма. На гребни холмов, на потемневшие межи и окутанные паутиной заросли папоротников бледно-золотое солнце бросало прощальные лучи.
Алекто, вся в чёрном, с убранной под шляпу косой, стояла позади матери, прижав к груди букет из мелких луговых цветов – скромный дар осени. Попрощаться с мажордомом пришли все обитатели Дома папоротников и несколько крестьян из соседнего селения. В выражении лиц, в смутном перешептывании тех, кто стоял сейчас у могилы Мадобода, девушке чудилось нечто необычайное и возмутительное. Она слышала, как кто-то тихо сказал, будто мажордом покончил с собой, бросившись в море со скалы. Разумеется, эти домыслы были нелепы: Мадобод никогда бы не решился на самоубийство. Во-первых, вряд ли кому-либо ещё из литов жилось на Раденне так же сытно и привольно, как управляющему Бруиден да Ре; во-вторых, Мадобод был уже в том возрасте, когда смерть может подкрасться в любой момент, – и, значит, нет смысла торопить её...
Когда все простились с покойником и гробовщик принёс крышку, Алекто отвлеклась от своих раздумий и подошла к могиле, чтобы положить цветы. В какой-то миг девушке сделалось жутко – ей показалось, будто старик вдруг открыл глаза, вперил в неё незрячий взгляд и прошелестел синими губами: «Невеста...» Алекто вздрогнула, да так сильно, что от испуга выронила букет. Бенедикта, миловидная белокурая девушка, кузина Данафрида, которая держала её под руку, в изумлении заглянула ей в лицо.
– Что с тобой? Тебе нездоровится? – с озабоченным видом прошептала Бенедикта. – Ты стала белой как снег... Давай уже уйдём отсюда!
Алекто выглядела рассеянной, её знобило; руки дрожали, ноги отяжелели, а в голове зловещий голос повторял: «Невеста, невеста...», – она не сразу позволила подруге увести себя от могилы Мадобода.
– Бедный Мадобод, – со слезами в голосе проговорила Алекто, когда они медленным шагом пошли вдоль каменных надгробий. – Расторопный преданный слуга, добропорядочный и скромный человек. Кто бы мог подумать, что он окончит свой жизненный путь не в тепле домашнего очага, а в морском омуте?
Алекто искренне горевала о старике. Она знала Мадобода с детства и, не имея ни отца, ни деда, когда-то даже считала мажордома главой семьи. Она чувствовала его доброжелательность и готовность помочь её матери; от слуги, для которого Бруиден да Ре стал родным домом, исходило ощущение надёжности – часто в детстве Алекто искала у него утешения и защиты. Только повзрослев, она стала замечать и другое: какая-то тяжёлая непреходящая забота томила старика, а порой он смотрел на неё так, точно силился что-то вспомнить или хотел что-то сказать, но сдерживался.
– Не нужно было убегать из имения, – резким тоном отозвалась на её слова Бенедикта. – Сидел бы в Бруиден да Ре, выполнял свою работу, как все эти годы, глядишь, и пожил бы ещё чуток!
– Ты тоже не веришь, что он сам бросился со скалы? – взволнованно воскликнула Алекто, обрадовавшись, что подруга разделяет её мнение.
– Нет, конечно! – Бенедикта фыркнула. – Мадобод ваш, хотя и странный был старик, со своими причудами, но из ума он точно не выжил!
Алекто хотела было поделиться с подругой своими подозрениями, поговорить о случае на скалах и рассказать о незнакомке, явившейся во сне, но девушка вдруг сжала её руку.
– Посмотри-ка!
Алекто остановилась и только сейчас заметила, что они находятся в самой гуще кладбища, среди низеньких холмиков, заросших крапивой, с покосившимися на них крестами. Там и сям белели могильные плиты, но многие из них так густо одел мох и мелкие кустики клевера, что невозможно было разобрать надгробных эпитафий.
То, на что она указывала Алекто, было усыпальницей, сложенной из серого камня в виде башни, покрытой у подножия, как и всё вокруг, седоватым пухом мхов и неровными пучками невысокой травы. Это был родовой склеп де Лармор: возвышаясь над могилами простолюдинов, он будто господствовал над всей равниной.
Алекто прибавила шагу и, пробираясь сквозь колючие заросли, подошла к усыпальнице. Одиннадцать имён на один род графов де Лармор из его раденнской ветви: Арчибальд де Лармор, Алиенор и Мариетта – его жёны, Готлиб де Лармор, Дагоберт де Лармор, их жёны, дети, умершие во младенчестве... Наконец, братья Вальдульф и Харибальд. Последний де Лармор был отцом Алекто, которого она не помнила – в сердце её жил только образ, созданный рассказами Бертрады. Но этот образ был смутным, окутанным туманом какой-то неразгаданной тайны; вот и сейчас из родового склепа в душу Алекто ворвался поток чувств и мыслей, если и не новых для неё, то всё же неожиданных и не вполне определённых. И она так погрузилсь в них, что совсем забыла о Бенедикте.
В раздумиях Алекто присела на могильную плиту, почти ушедшую в землю. Осеннее солнце слегка нагрело камень, но девушке по-прежнему было зябко. Недалеко от неё бежал ручеёк: там копились тайны болот и непроходимых зарослей. А какие тайны были сокрыты здесь, в этой липкой чёрной земле? Какие судьбы были у людей, чьё присутствие теперь выдавали лишь эти серые угрюмые камни? Какими они были, графы де Лармор – её предки, которые спали теперь непробудным сном в этой усыпальнице?
Алекто сидела задумавшись, а в голове у неё проносились стихи безымянного поэта:
– «Строит хоромы богач, мудрец воздвигает гробницу. / То – для тела приют временный, это – наш дом. / Там мы только гостим ненадолго, а здесь обитаем; / То – беспокойство, а здесь вековечный приют».
– А здесь кто похоронен? – Звонкий голос подруги заставил Алекто отвлечься от грустных раздумий. Бенедикта обогнула усыпальницу – и её спина, затянутая тёмно-синим жиппом, исчезла из вида.
Алекто встала и, больно обстрекав ноги крапивой, шагнула следом за подругой. Взорам девушек открылась погребальная стела, украшенная золочёной росписью и короткой надписью: «Любимая, покойся с миром». Алекто удивило, что, кроме этой скупой эпитафии, на стеле не было других слов, не было ни имени усопшей, ни имени того или тех, кто оставил эту надпись. Не было также дат рождения и смерти. Лишь приглядевшись повнимательнее, Алекто заметила, что слово «любимая» было высечено вместо какого-то другого – на камне остались следы от зубила, стесавшего первоначальную надпись.
– Это очень странно, – прошептала Алекто, разглядывая укрывшие стелу листья папоротника: как будто пыталась отыскать в них разгадку новой тайны.
– Вряд ли кто-то знает наверняка,чейпрах лежит здесь, под этой каменной плитой, – неожиданно раздался знакомый голос: подняв голову, Алекто увидела приближавшуюся к ней Мартину.
Эта женщина, хотя уже давно не жила в Бруиден да Ре, не была для неё чужой. Из воспоминаний матери Алекто знала, что молодость Мартины была связана с прошлым семейства де Лармор. Об этом прошлом уже мало кто говорил, но оно напоминало о себе и портретом братьев Вальдульфа и Харибальда, и траурным платьем Бертрады, и образом жизни старика Мадобода. Алекто догадывалась, что мажордома из Бруиден да Ре и Мартину, вдову пекаря, когда-то связывало нечто более прочное, чем мимолётное знакомство.
Вблизи, несмотря на свои медленные движения и сгорбленные плечи, Мартина казалась моложе, чем издали. Судя по её худощавому лицу с правильным профилем, ей можно было дать лет сорок, но печальное и страдальческое выражение лица, впалые щёки и выцветшие голубые глаза говорили о том, что она много пережила. По манере, с какой она приближалась к Алекто, а затем и по её поклону было видно, что ей были не чужды правила приличия.
– Так бывает, что с годами некому заботиться о последней обители наших родных и близких, – с печалью в голосе продолжала Мартина. – Мы думаем и помним о тех, кто жив, а о тех, кто навсегда ушёл из этого мира, забываем. И напрасно: ведь их духи всегда рядом, всегда с нами. На Раденне духи мёртвых обитают вместе с живыми и, незримые, наблюдают за нами; одних они оберегают, а от других равнодушно отворачиваются...
Она умолкла, задумчиво глядя на стелу; затем перевела взгляд на Алекто.
– Как поживает мадам Бертрада? – вдруг спросила Мартина, и её голубые глаза пытливо заглянули в лицо девушки. – Видела я её... на прошлой неделе в церкви... как она изменилась, постарела... совсем не та, что была!
– Моей матушке сейчас нелегко, – точно оправдываясь за графиню, начала отвечать Алекто. – У неё много работы по хозяйству и забот очень много. Теперь ещё этот несчастный случай с Мадободом...
Едва девушка заговорила о погибшем мажордоме, взгляд Мартины потух; она поникла головой, ещё сильнее сгорбилась.
– Всякие случаи на свете бывают, – проговорила медленно, задумчиво. – Бывает, что человека, гуляющего у моря, прохватит дурной ветер, и от этого с ним какая-нибудь неизлечимая хворь приключится... Бывает, камешек из-под ноги выскользнет, да человек тут же с обрыва в воду сорвётся... А бывает и другое – когда человека в спину с обрыва толкают...
Мартина запнулась и, искоса взглянув на девушку, сердито проворчала:
– Простите, мадемуазель Алекто, вечно я взболтну что-нибудь лишнее!
– Что вы, Мартина, – успокоила её Алекто, – не вы одна так думаете!
– Правда? – удивилась Мартина. Она снова вздохнула и, покачав головой, тихим голосом прибавила: – Но сделанного не переделаешь. Подстерегла Мадобода лихая доля, настигла его через столько лет, теперь мой черёд...
– О чём вы говорите, Мартина? – изумилась Алекто; какое-то странное чувство заставило её насторожиться. В одном она не сомневалась: вдова пекаря что-то знала о смерти мажордома, и это было как-то связано с их прошлым.
– Несчастье, да и только! – вдруг расстроилась Мартина, но в её голосе звучала не столько жалоба, сколько страх, который она пыталась скрыть. – Болтаю невесть что: разумные мысли за языком не поспевают, а дурные сами с него слетают! Пойду я! Прощайте!
Она повернулась, но ушла не сразу. Бросила быстрый взгляд на Бенедикту, которая стояла неподалёку от них и слушала разговор, и перед тем, как покинуть девушек, успела шепнуть Алекто:
– Приходите ко мне поговорить, мадемуазель Алекто. Этим вечером буду ждать вас.Однаприходите!
