Текст книги "Алекто. Сокровище морганов (СИ)"
Автор книги: Юлия Львофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 23
Разговор с маркграфом и центенарием о поисках убийцы адвоката, на который рассчитывала Алекто, оказался невозможен. Эд де Туар ушёл из церкви ещё до окончания заупокойной мессы: герцог Ортенау со своей свитой возвращался из путешествия по острову, и маркграф был озабочен подготовкой к пиру. Дуан Бальд же, едва увидев Алекто, входящую в церковь, тотчас постарался затеряться среди присутствующих.
Когда похоронная процессия направилась к дверям, Преподобный Готфрид, проходя мимо Алекто, на мгновение задержался и шепнул ей на ухо: «Буду ждать вас в ризнице, когда все разойдутся. У меня есть очень любопытные новости».
Стоит ли говорить, насколько сильно слова викария взволновали Алекто? Как только собравшиеся почтить память мэтра Хильдена начали покидать кладбище, девушка заспешила на встречу с Преподобным.
Войдя в церковь, Алекто удивилась водворившейся здесь темноте: как будто некто, уходя, погасил все свечи. Лишь огонёк в лампадке, горевший над главным алтарём, на клиросе, освещал небольшое пространство. Алекто миновала входную дверь и, стараясь не споткнуться, пошла по тёмному проходу между скамьями.
Она направилась к алтарю, где горел свет, и вдруг почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Алекто быстро обернулась, но никого не увидела. От неизъяснимого страха по спине побежали холодные мурашки. Алекто прижала руку к учащённо забившемуся сердцу и, глубоко вздохнув, продолжила путь. Краем глаза она заметила тень, которая перемещалась вдоль стены. Алекто продвинулась ещё на несколько колонн, и тень проследовала за ней. Девушка уже хотела броситься наутёк и сделала бы это, если бы не услышала голос Отца Готфрида, который звал её. Голос доносился со стороны ризницы, и Алекто поняла, что викарий вошёл в церковь через задний дворик, к которому примыкало кладбище.
Присутствие Преподобного придало Алекто уверенности, и она чуть не бегом направилась к приоткрывшейся двери ризницы, сквозь которую струился тёплый свет. Ей показалось, что преследовавшая её тень тотчас поспешила спрятаться в исповедальне.
Лишь очутившись в ризнице, где её ждал Отец Готфрид, Алекто почувствовала себя в безопасности и облегчённо выдохнула. Викарий стоял у дубового комода – одного из тех, что предназначались для хранения культовых предметов, и держал в руке свиток, скреплённый сургучными печатями.
– Мадемуазель Алекто, уверен, вы с интересом и удивлением послушаете то, что мне удалось разузнать об Аталии де Лармор, – сразу приступил к разговору викарий, который, как заметила Алекто, с трудом сдерживал волнение. – Эта история показалась мне настолько необычной и загадочной, что я уже не смог забыть её. Мне захотелось докопаться до истины, но помочь в этом мог только один человек – кладбищенский сторож. Я подумал, раз уж он решился приоткрыть завесу над тайной Аталии, то теперь остаётся только подобрать к нему ключ, чтобы разговорить его до конца. Задуманное удалось, и вот что старик рассказал мне.
Преподобный выдержал паузу, внимательно наблюдая за Алекто, и в его глазах на мгновение вспыхнули уже знакомые девушке лукавые огоньки. Было ясно, что викарий и сам увлечён необычной историей Аталии де Лармор – и теперь они с Алекто выглядели как сообщники в некоем заговоре, известном только им двоим.
– Я готова слушать вас, Преподобный, – поторопила викария Алекто, которая уже просто сгорала от любопытства и нетерпения.
– Тогда позвольте мне начать своё повествование с местной легенды, о которой жители Раденна стараются не вспоминать. Когда-то, много столетий назад, задолго до того, как приплыли на своих кораблях первые переселенцы с материка, на острове жило загадочное племя. По сей день никто не знает, откуда те люди появились здесь, а во времена первых поселенцев они ничего о себе не рассказывали. Соседство с кельтами и потомками римлян, овладевших землями Раденна, островитяне приняли недружелюбно. И я думаю, у них были на то веские причины. Ведь переселенцы с материка в своём стремлении выжить и обустроиться на новом месте оказались весьма напористыми. Их было намного больше, чем коренных жителей острова. Однажды среди поселенцев прошёл слух, будто божество, покровительствующее загадочному племени, пожелало, чтобы это племя исчезло с лица земли. А вместе с ним и сокровища, которым владели жрецы этого божества. И вот это племя взяло и бесследно исчезло. Как будто его никогда и не было.
– То есть как это: бесследно исчезло? – изумилась Алекто. – Куда же могло пропасть целое племя? Семьи, кланы? Но погодите, Преподобный, разве вы говорите не о племени арнуфильгов?
– Нет, не о них. Если я верно истолковал местную легенду, арнуфильги были всего лишь рабами у коренного населения Раденна.
– Рабами? – Алекто округлила глаза.
Она подумала о Радегунде, о её странном подарке: столь дорогая вещь, как браслет из массивного золота, никак не мог принадлежать рабыне. Но, если учесть, что прежде его владелицей была Аталия с картины неизвестного художника, то... То что? Неужели Радегунда украла его? Нет, в это трудно поверить!
– Так говорит легенда, – ответил викарий, которого, судя по его виду, не слишком волновала участь арнуфильгов. Зато куда более увлекательной казалась ему история исчезнувшего племени островитян: когда он говорил о них, взгляд его приобретал странный блеск. Или его интересовали сокровища?
– Так куда же пропали островитяне? – продолжала допытываться Алекто. – Должно же быть какое-то объяснение?
На лице Преподобного заиграла задорная улыбка, которая выдавала в нём увлечённого своим делом авантюриста.
– Такое есть, – радостно заявил он, – по долгом размышлении я нашёл это объяснение. Племя погибло! Оно ушло под воду – вместе со своими домами и храмами, вместе с сокровищами своего божества... А потом, столетия спустя, на Раденне появилась легенда о затопленном городе и его зловещих обитателях – не то призраках, не то морских чудовищах, прозванныхморганами. Но, как бы их ни называли, нет сомнений, что это существа иного мира! И нынешние жители Раденна испытывают перед ними панический страх; они боятся их и вместе с тем презирают и ненавидят...
Викарий помолчал, прежде чем продолжить, и Алекто, глядя на него, вдруг поняла, что он не только увлечён легендой о морганах, но – восхищается ими, испытывает к ним едва ли не благоговение. И это внезапное открытие показалось ей более, чем странным: как божий человек, Преподобный должен был почитать исключительно того, во славу которого он служит.
– А теперь пришло время поговорить о вашей родственнице, мадемуазель Алекто...
Глава 24
– А теперь пришло время поговорить о вашей родственнице, мадемуазель Алекто, – снова заговорил викарий, но теперь голос его изменился: в нём появилась неизъяснимая грусть. – Аталия приходилась вашему отцу, графу Харибальду де Лармор, родной сестрой. Родители и братья боготворили девочку, и, когда однажды, гуляя с подругой, она упала в море, их горе было неизмеримо. О том, как именно случилось несчастье, все судили со слов подруги девочки – это была Мартина. Сначала Мартина говорила, будто неожиданно разыгрался шторм, и на скалу, где девочки гуляли, обрушилась огромная волна, которая унесла Аталию в море. Потом она призналась своим родителям, что всё было иначе. Что Аталию в море унесла не волна, а – морганы, явившиеся из морских глубин. Как бы то ни было, девочку посчитали утонувшей, и вся её семья погрузилась в траур. Мать Аталии, графиня Изабель де Лармор, вскоре умерла, так и не сумев справиться с потерей любимой дочери. А старый граф, мессир Дагоберт, больше никогда не покидал стен дома и со временем превратился в безумца. Он утверждал, что по ночам слышит, как Аталия зовёт его со скал... Со дня гибели девочки прошло пять лет, и однажды, накануне Самайна, рыбаки увидели, как по дороге от побережья к Дому папоротников идёт молодая женщина. Оказалось, то была Аталия. Повзрослевшая, изменившаяся... Она была жива и невредима: как будто с ней не случилось никакой беды, как будто все эти годы она провела где-нибудь в гостях и теперь вернулась домой. Жители острова сразу поняли, что Аталия была похищена морганами, что она стала одной из них и что её возвращение не принесёт им ничего хорошего. Граф Дагоберт разгадал намерения земляков и, желая избежать кровопролития, запер дочь в подвале своего дома. Никто не знает достоверно, отчего умерла Аталия, но слухи шли такие, будто старый граф уморил её голодом. Аталию де Лармор все считали проклятой, поэтому ей не нашлось места в родовом склепе. Кладбищенский сторож сказал, что викарий отказался отпевать её в церкви, ибо был уверен, что имеет дело с ведьмой, или с призраком утопленницы. Или с чем-то иным, но определённо дьявольским.
– Бедная Аталия, – выслушав рассказ Преподобного, прошептала Алекто и почувствовала, как на её щёку с ресницы упала горячая слеза. – Какая горькая ей выпала судьба...
А Преподобный между тем вёл дальше:
– Приняв во владение церковные дела, я принялся знакомиться с архивом своего предшественника. Оказалось, местные жители настолько доверяли Преподобному Отцу Жеральду, что передавали ему на хранение очень личные и важные документы. Некоторые из них я обнаружил в тайнике за картиной «Святой и грешник», или, как её ещё называют, «Кто из нас не без греха?»...
Отец Готфрид умолк, посмотрел на свиток в своей руке и затем протянул его Алекто.
– Мадемуазель, этот документ принадлежит вашей семье. Я решил, что вы и мадам Бертрада должны знать о его существовании.
Алекто даже слегка опешила от неожиданности: поистине, день был полон непредсказуемых открытий. Такого она не предвидела.
– Вы его читали? – протянув руку, чтобы взять свиток, спросила девушка викария и быстро вскинула на него глаза.
– Разумеется, нет, – ответил тот, подавляя возмущение. И прибавил: – Если вы сомневаетесь в моей честности, проверьте целостность печати.
Но Алекто не последовала его совету. Ей стало стыдно за то, что она посмела заподозрить Преподобного Отца в нечистоплотности помыслов. Щёки её порозовели, а взгляд сделался чуть растерянным.
– Простите, Преподобный, – пробормотала она, безуспешно пытаясь вернуть себе невозмутимость.
Сделать это было тем более непросто оттого, что Отец Готфрид смотрел на неё без укоризны, а тем взглядом, в котором женщина безошибочно угадывает проявление интереса к своей особе. Викарий откровенно любовался девушкой – столь милой и беззащитной в своём смущении перед ним.
Сама же Алекто уже не могла думать о стоявшем перед ней мужчине как о церковнослужителе: Готфрид Мильгром казался ей чрезвычайно привлекательным. Настоящий красавец, да ещё умный и благородный. Разве он не поразил её с первой встречи какой-то внутренней цельностью, собранностью и умением держать себя в руках? А в тот день, когда они уединились в церковном архиве, разве между ними не возникло некое притяжение? Но пробежавшая искра мелькнула и погасла, торопливо прерванная с обеих сторон...
О чём я только думаю?! – испытав мгновенную неловкость, одёрнула себя Алекто.
В этот момент она заметила, что Преподобный смотрит на неё в упор и на лице его играет странная улыбка. Может быть, он догадался о её мыслях? Даже не догадался, а почувствовал?
– Мне пора возвращаться домой, – после короткого молчания сухо сказала Алекто. – Спасибо за вашу помощь, Преподобный.
– Всегда к вашим услугам, мадемуазель Алекто, – отозвался викарий с тёплой улыбкой. – Можете рассчитывать на меня.
Они попрощались.
Алекто миновала исповедальню, как вдруг кто-то схватил её за плечо, и она почувствовала, как к её шее прикоснулось холодное остриё кинжала.
– Отдай мне свиток, если тебе дорога твоя жизнь, – раздался у уха Алекто зловещий шёпот. – Поверь, моя рука не дрогнет...
От страха у Алекто сначала сердце ушло в пятки, а в следующую минуту она издала дикий вопль ужаса, неудержимый, пронзительный. Так она ещё никогда не визжала.
Потом всё произошло очень быстро. Из-за спины донёсся какой-то шум, послышался короткий вскрик, и пальцы, вцепившиеся в плечо Алекто, разжались. Она отскочила в сторону, прижимая к груди ценный свиток. Огонёк в лампаде перед алтарём осветил страшную картину. Сверкнуло стальное лезвие меча, и из шеи напавшего на Алекто человека хлынула кровь.
Продолжая дрожать всем телом, Алекто перевела взгляд на человека с мечом. Она узнала викария, его могучую фигуру и странный блеск в глазах. Мелькнула тревожная мысль: а что если перед ней сумасшедший, который сейчас взял и раскрылся во всей красе? Преподобный Отец только что перерезал горло человеку, угрожавшему ей кинжалом, и тот рухнул на пол, истекая кровью.
Бог мой! Служитель церкви обезглавливает людей так, словно всю жизнь только то и делал, что размахивал мечом! – с изумлением отметила про себя Алекто.
Но для раздумий сейчас было не самое подходящее время. И единственным чувством, которое она испытывала к викарию, была благодарность за то, что он спас ей жизнь.
– Вы не ранены, мадемуазель? – В голосе Преподобного, когда он посмотрел на неё, звучала такая трогательная обеспокоенность, что у девушки защемило сердце, а на душе стало так волнительно-тепло.
Приблизившись к ней, викарий склонился и тихим голосом попросил:
– Позволите взглянуть на вашу шею?
Алекто дотронулась до того места, куда недавно упиралось остриё кинжала, – на коже проступила капелька крови.
– Ничего страшного, – быстро проговорила она, взглянув в озабоченное лицо Преподобного.
Он кивнул, удовлетворённый её ответом. Затем прошёл к алтарю, зажёг от горевшей там лампады свечу и вернулся туда, где стояла, склонившись над убитым, Алекто.
– Какого чёрта?! – вырвалось у викария, когда он посветил на лицо распростёртого на полу человека. – Эсташ де Бо?
Алекто тоже узнала того, кто напал на неё, вот только под другим именем: это был Соран.
Глава 25
Алекто затворила за собой дверь своей комнаты и, обессиленная, прислонилась к ней спиной. Она тяжело дышала, стараясь привести в порядок свои чувства, а перед мысленным взором по-прежнему вставала увиденная в церкви картина. Преподобный с лихорадочно блестевшими глазами, с мечом в руке, который он сжимал легко и привычно, и – безжизненное тело мажордома, распростёртое на полу в луже крови.
Теперь Алекто знала, что настоящее имя Сорана было Эсташ де Бо и что викарий был знаком с ним до того, как тот появился на Раденне. Это не могло не вызвать подозрений, как и то, кем на самом деле являлся Преподобный Отец Готфрид. Возможно, Алекто не ошиблась, когда, впервые увидев нового викария, предположила, что он из бывших бедных рыцарей Христа. Его могучее телосложение, уверенность в своих силах, образованность и воспитание заставляли думать о нём как о человеке из благородной семьи. Но тогда как объяснить его поведение? Разве рыцарь, который защищал устои святой веры, сражаясь за Господа, решился бы осквернить божий храм, пролив в нём кровь христианина? Так, может быть, Готфрид Мильгром и вправду был безумным? Алекто слышала рассказы о том, что многие рыцари, участвовавшие в Крестовом походе, теряли рассудок от того, что им довелось пережить. Но ей так не хотелось, чтобы Отец Готфрид оказался сумасшедшим!
Это правда, что он убил бы кого угодно, не моргнув глазом, но, с другой стороны, он без раздумий пришёл ей на помощь...
Алекто вспомнила разговор, который произошёл между нею и викарием после того, как они оба чётко осознали,чтослучилось.
« – ...Так вы говорите, что ваш мажордом исчез? И что местные власти склонны обвинить его в убийстве адвоката из Лютеции? Что ж, мне это на руку! О том, что здесь произошло, знаем только мы двое. И я прошу вас, мадемуазель, держать язык за зубами... Пусть все думают, что мессир де Бо... простите, мессир Соран сбежал, скрываясь от правосудия. Я не знаю, какие у него были причины нападать на вас, но помните, что, убив его, я спас вам жизнь. И отныне мы с вами повязаны кровью...
– Иными словами, вы предлагаете мне стать соучастницей убийства?
– Называйте это как хотите. Но мне кажется, у вас нет выбора.
– Скажите, Преподобный, где вы познакомились с мессиром... как вы его назвали?, – Эсташем де Бо? И почему он скрывал своё настоящее имя?
– О, это давняя история! Обещаю, что расскажу вам о ней как-нибудь в другой раз. А сейчас позвольте мне заняться наведением порядка во вверенной под мою опеку церкви. И не волнуйтесь, мадемуазель, я похороню нашего с вами приятеля как благочестивого христианина. Вот только никто, кроме меня, не будет знать, в каком месте кладбищенская земля приняла его бренные останки...»
Уходя, Алекто поклялась хранить молчание и, таким образом, из жертвы нападения превратилась в соучастницу кровавого преступления.
Сильный испуг от всего пережитого и увиденного наконец прошёл, и теперь Алекто ощутила слабость в ногах. Она добралась до кровати, присела на её краешек и какое-то время не двигалась, уставясь взглядом в одну точку на стене. Затем, вспомнив о свитке, который по-прежнему судорожно прижимала к груди, заставила себя подняться и подойти к окну.
Над островом начинали сгущаться сумерки, но прощальные лучи по-осеннему скупого солнца ещё просвечивали сквозь скучившиеся облака. В этом, хотя и блеклом, свете Алекто собиралась ознакомиться с бумагами, из-за которых её едва не убили. Она искренне недоумевала: ведь ни эти бумаги, какими бы ценными они ни были, ни сокровище, если оно в самом деле существовало, не стоили её жизни. На целом свете нет ничего, равноценного жизни!
И всё-таки, для чего Соран хотел во что бы то ни стало завладеть бумагами, которые столько лет хранились в церковном тайнике? – спрашивала у себя Алекто, уже догадавшись, что мажордом следил не только за нею, но и за викарием.
Она взглянула на свиток: он был перевязан поблекшей розовой тесьмой, скреплённой в нескольких местах сургучными печатями. На печатях Алекто рассмотрела изображение двух скрещивающихся листьев папоротника – герба раденнской ветви рода де Лармор. Снаружи на пожелтевшей бумаге виднелись какие-то буквы, написанные чернилами, но Алекто не смогла сразу разобрать их. Ей пришлось вернуться к комоду и взять ножницы из корзины с принадлежностями для рукоделия. Затем она осторожно начала перерезать тесьму, чтобы раскрыть свиток. И очень удивилась, обнаружив текст завещания, написанный неровным почерком.
«Я, Вальдульф, граф де Лармор, старший сын графа Дагоберта де Лармор, владелец аллода Бруиден да Ре, чувствуя, что силы мои иссякают и я скоро отдам душу Господу, сим документом подтверждаю. Внебрачный сын мадам Изольды, урождённой дамы де Бо, названный Дагобертом в честь главы рода де Лармор, является моим единокровным отпрыском и наследником всего принадлежащего мне имущества. Согласно эдикта короля Хильперика, родовое поместье графов де Лармор, известное как Дом папоротников, переходит во владение моего сына по достижении оного дня своего совершеннолетия».
Дочитав и затем ещё раз внимательно перечитав рукопись, Алекто дрожащей рукой положила её на комод. Девушку охватил внезапный озноб; мысли стремительным вихрем закружились в голове, перепутываясь, как нити, и было невозможно ухватиться хотя бы за одну из них, чтобы распутать этот вновь создавшийся клубок.
Итак, у Вальдульфа де Лармор был сын, и, судя по имени матери этого ребёнка, он мог принадлежать к тому же роду, что и Соран. Преподобный назвал мажордома Эсташем де Бо: простое совпадение? Или же человек, которого, со слов мэтра Хильдена, все знали как Сорана, скрывал своё настоящее имя, потому что преследовал преступные цели?
Алекто желала докопаться до правды и вместе с тем боялась её.
В том, что Соран-Эсташ де Бо охотился за завещанием Вальдульфа, сомнений не было. Теперь нашлось и объяснение вызывающему, а порой даже наглому поведению мажордома. По крови он был дворянином, одного круга с мадам Бертрадой и её дочерью, поэтому, хотя и старался тщательно скрывать своё благородное происхождение, со своим подчинённым положением смириться так и не смог. Ему было необходимо попасть в Бруиден да Ре, чтобы получить возможность следить за жизнью хозяек имения, но более всего: чтобы найти завещание. Вот почему Соран-Эсташ рылся в вещах Алекто, когда она застала его в своей комнате в день маскарада. А его слова, которые он бросил Оберу во время их ссоры: «В этом доме я с любым буду говорить так, как посчитаю нужным», теперь обрели истинный смысл. Соран считал Дом папоротников своей собственностью! Но доказать это законным способом он мог, лишь овладев бумагами графа Вальдульфа...
Нет, – не согласилась со своими рассуждениями Алекто, – что-то здесь не так! Соран не может быть сыном Вальдульфа по той простой причине, что они были примерно одного возраста. Зато он мог приходиться родственником наследнику графа...
И вот от этой мысли Алекто становилось по-настоящему страшно. Ведь, если её догадки были справедливы, то выходило, что наследник графа Вальдульфа всегда прятался за спиной Сорана. Возможно, всё это время он находился где-то поблизости, хотя и в тени.
Сколько же ему должно быть лет? – терялась в догадках Алекто. – Может, он мой ровесник? А может, немногим старше? Или младше?..
Она снова взяла свиток в руки и, перечитав текст завещания, в самом углу увидела дату. От удивления брови Алекто поползли на лоб. Оказалось, Вальдульф составил своё последнее волеизъявление в тот же год, когда она появилась на свет. Всё это казалось настолько необычным, что Алекто решила поговорить о завещании с матерью.
Знала ли мадам Бертрада о том, что у её возлюбленного была другая женщина, которая, к тому же, стала матерью его ребёнка? И что если не преждевременная смерть, а неверность Вальдульфа вынудила Бертраду выйти замуж за Харибальда? Почему, рассказывая Алекто историю своей трагической любви, графиня утаила от неё существование соперницы?
Алекто свернула завещание графа Вальдульфа де Лармор в свиток и, засунув его за отворот блио, с решительным видом вышла из комнаты. Она была уже на середине лестнице, когда услышала громкие взволнованные голоса, которые доносились из гостиной. Говорили трое: мадам Бертрада, Дуан Бальд и Эд де Туар. Присутствие маркграфа насторожило Алекто: ведь в это время он должен был находиться в своём замке и встречать герцога Ортенау. Все видели, как Эд де Туар торопливо покинул церковь до окончания заупокойной мессы. Так почему же он вдруг появился в Бруиден да Ре?
– Мадам, я вам ещё раз повторяю: подобный поступок ни в коей мере не соответствует поведению Данафрида, – говорил маркграф, который, судя по раздражительным ноткам в голосе, с трудом сдерживал злость. – Мой сын никогда бы не остался ночевать у девиц лёгкого поведения! Во-первых, потому, что по своей природе он чрезвычайно брезглив. А во-вторых, Данафриду известно, что я, мягко говоря, не одобряю тех, кто ходит в гости к безнравственным женщинам.
– Тогда я не знаю, что вам ещё сказать, чтобы развеять вашу тревогу, мессир, – отозвалась графиня, подавив вздох.
Заметив Алекто, спускавшуюся по лестнице, она сразу оживилась и едва не бросилась ей навстречу.
– Алекто, милая, скажи мессиру маркграфу, когда ты видела Данафрида в последний раз? – обратилась Бертрада к девушке, и взоры гостей тут же уставились на неё в нетерпеливом ожидании.
– Вчера вечером, когда Данафрид провожал меня домой, – ответила Алекто и вдруг подумала о том, что сегодня, когда шла заупокойная месса, её жениха не было в церкви.
Смутное беспокойство, от которого она пыталась избавиться после того, как прочла завещание Вальдульфа, снова зашевелилось в сердце девушки.
– А что случилось? – спросила она, переведя взгляд с матери на маркграфа.
Тот был бледным как полотно и выглядел непривычно растерянным и каким-то взъерошенным.
– Данафрид не ночевал дома, – сквозь зубы ответил Эд де Туар, встретив взгляд Алекто с ощутимой враждебностью.
– После того, как ушёл к маяку искать вас, он уже не вернулся, – вставил центенарий язвительным голосом.
Алекто бросила на него быстрый, как молния, взгляд.
– Откуда вы знаете, что я была на скалах у маяка? Вы следили за мной?
– Вместо того, чтобы обвинять мессира центенария в слежке, – резко прервал её маркграф, – лучше расскажите нам, где скрывается Обер Видаль. Ведь вы не только встречались с ним после того, как он сбежал из темницы, но и помогли ему уйти от правосудия. Так где же он теперь, а, мадемуазель Алекто? Где вы его спрятали?
«Они следили за мной!» – подозрения Алекто оправдались. Но тогда это означало, что маркграф и центенарий могли знать, где сейчас прячется сбежавший менестрель.
– Я не понимаю, о чём вы говорите, – пробормотала Алекто, изо всех сил стараясь не растерять остатки невозмутимости. Но как далеко ей было до мадам Бертрады, на лице которой застыла маска непоколебимого спокойствия!
– Где вы укрываете менестреля? – повторил Эд де Туар, повысив голос. – Хочу напомнить вам, мадемуазель, что Обер Видаль обвиняется в убийстве вашей тётушки, – добавил он и посмотрел Алекто в глаза, возможно, ожидая, что она возразит. А возразить очень хотелось.
– Мессир маркграф, – снова вступил в разговор Дуан Бальд, – позвольте мне высказать предположение о вероятном убежище злодея. На мой взгляд, в любом доме наиболее подходящее место для того, чтобы спрятаться, это подвал. Мадам, не соблаговолите ли вы проводить нас с мессиром маркграфом к двери вашего подвала?
Центенарий смотрел на графиню взглядом удава, готовящегося заглотнуть свою жертву.
Алекто потеряла дар речи. Спорить или отговаривать не имело смысла. Судя по уверенному виду центенария, в глазах которого светилось злорадное торжество, он знал, что в этот раз победа определённо достанется ему.
– Разумеется, я провожу вас, мессиры, – раздался безмятежный голос мадам Бертрады, и Алекто с ужасом увидела, как та достала из кармана ключ от подвала.
Точь в точь такой же, как тот, который Катрин раздобыла для Алекто!
Дальше всё было как в тумане. Заставляя себя передвигать ногами, которые подкашивались при каждом шаге, Алекто последовала за маркграфом и центенарием. Графиня, с гордо поднятой головой, как у человека с безукоризненной честностью, шла впереди всех. Дверь подвала распахнулась, и центенарий, отстранив мадам Бертраду, юркнул в проём с поразительной для его тучного тела проворностью. За ним, сняв со стены горящий факел, в подвальную темноту шагнул Эд де Туар.
Алекто приготовилась к встрече с Обером: бежать ему было некуда, и отсюда, из Дома папоротников, для него оставался открытым лишь один путь – на виселицу.
Каково же было удивление девушки, когда маркграф, снова показавшись в дверном проёме, бросил с досадой: «Там никого нет!»
