Текст книги "Алекто. Сокровище морганов (СИ)"
Автор книги: Юлия Львофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Проводить даму Арогасту де Монфор в последний путь пришли немногие. Жители Раденна не знали её, им было нечего сказать о ней в прощальной речи и не за что воздать принятые по такому случаю почести. Душа убиенной Арогасты нашла прибежище на небесах, а её тело обрело вековечный приют на Раденне, в родовом склепе графов де Лармор.
Во время отпевания, которое проводил новый викарий, Преподобный Готфрид (это стало его первой службой в местном приходе), над гробом Арогасты стояли только Бертрада с Алекто и мэтр Хильден. Адвокат пребывал в полном смятении и даже казался чем-то сильно напуганным. За годы тяжбы между графиней де Лармор и её сёстрами Дориан Хильден стал настолько близок обоим семействам, что его можно было считать их родственником. Насильственная смерть одной из участниц тяжбы выбила почву из-под ног ловкого адвоката.
– Я уеду в Лютецию на первом же корабле, – шёпотом говорил мэтр Хильден, склоняясь к Бертраде, застывшей в скорбном молчании. – Я должен известить о несчастье вашу сестру, мадам Оригону... Простите, мадам, что говорю об этом в таком месте и в такое время, но ваш шанс выиграть тяжбу несколько увеличился вследствие выхода из неё одной из участниц. Позволю себе заметить, что из двух ваших сестёр именно мадам Арогаста являлась наиболее сильной партией. Мадам Оригона лишь следовала за ней: они как бы составляли пару, в которой одна была ведущей, а другая ведомой. Смею предположить, что, узнав о смерти сестры, мадам Оригона сложит оружие...
– Вы говорите глупости, мэтр, – тихим голосом ответила Бертрада, не поворачивая головы. – Если Оригона откажется от своей доли, она обречёт себя на верную гибель. Я скорблю об утрате одной своей сестры, но вы же не думаете, что я желаю потерять и другую? Когда встретитесь с мадам Оригоной, передайте ей, что я готова предоставить ей кров в Бруиден да Ре до конца её дней.
Адвокат мотнул головой:
– Вряд ли она согласится принять ваше приглашение. Насколько мне известно, ваш фамильный дом в Лютеции для неё дорог так же, как вам дорог Бруиден да Ре.
– В таком случае, мне больше нечего ей предложить, – холодно отозвалась Бертрада. – Мы продолжим тяжбу...
Алекто, стоявшая рядом с матерью, слышала её разговор с адвокатом. Конечно же, её беспокоила участь тёти Оригоны, которая теперь, после смерти своей старшей сестры, осталась в полном одиночестве. Но более девушку волновало другое: кто и за что убил тётю Арогасту?
Алекто не верила, что нож в спину бедной женщине мог вонзить Обер Видаль; она чувствовала, что менестрель не виновен, но у неё пока не было никаких доказательств его непричастности к этому убийству. Если бы она нашла записку, которую Обер получил вместе с маской, то, сравнив почерк, смогла бы узнать, было ли ему назначено свидание тем же человеком, что и ей. Иначе говоря, если бы выяснилось, что мадам Арогаста добивалась встречи с менестрелем в том же месте и в тот же час, то следовало бы искать связь между Обером, Бертрадой и самой Алекто. И тогда снова всё сошлось бы на Бруиден да Ре: ведь менестрель выбрал Дом папоротников своим временным убежищем. И снова возникал вопрос: для чего, с какой целью Обер Видаль стремился попасть в имение графини де Лармор и её дочери?
Нужно добиться у маркграфа разрешения повидаться с Обером, – сказала себе Алекто, чувствуя, что не в силах справиться с этой головоломкой в одиночку.
В то время, как Алекто, погружённая в размышления, стояла на месте, служба подошла к концу и малолюдная похоронная процессия двинулась к выходу из церкви.
Алекто не пошла к усыпальнице – ноги сами привели её к уже знакомой погребальной стеле, украшенной золочёной росписью и строгими готическими буквами: «Любимая, покойся с миром». Ни имён, ни дат...
«Вероятно, когда-то здесь было имя, но кто-то стесал его и вместо него высек слово «любимая», – думала Алекто, склонившись над стелой и разглядывая надпись.
Вдруг вспомнились слова Мартины: «Вряд ли кто-то знает наверняка,чейпрах лежит здесь, под этой каменной плитой»... И откуда-то появилась уверенность, что сама Мартиназналаэто. Вдова пекаря хранила тайны, которые унесла с собой в могилу; она хранила их долгие годы и все эти годы боялась чего-то... Или кого-то? Она говорила, что лихая доля настигла Мадобода через много лет, и сама готовилась к чему-то страшному и неизбежному. Был некто, чьей воле она подчинялась, кого боялась ослушаться: «Онуговорил меня подождать ещё немного. Только зачем же я поверила, если знала, чтоонснова обманет?»
– Если бы только я смогла разглядеть позднего гостя Мартины! – с досадой воскликнула Алекто, вспомнив тень, которая мелькнула перед ней и растворилась в темноте. – Может, это и был тот, кого она боялась? Не зря же она не пожелала говорить о нём со мной!..
– Мадемуазель Алекто, вы всегда разговариваете сама с собой?
Услышав голос за спиной, Алекто от неожиданности вскрикнула. Быстро обернувшись, она увидела Преподобного Отца Готфрида и смутилась под его пристальным взглядом. Викарий, облачённый в чёрную сутану, с маленькой круглой шапочкой из чёрного бархата, из-под которой выбивались непокорные русые пряди, слегка тронутые сединой, смотрел на девушку сверху вниз, с высоты своего великанского роста. И Алекто снова подумала, что Преподобный гораздо лучше смотрелся бы на поле битвы, в рыцарских доспехах и с мечом в руках, нежели в облачении священнослужителя.
– Не всегда, – наконец, совладав со смущением, ответила Алекто на вопрос Отца Готфрида, – лишь иногда – когда злюсь на себя. Или когда чувства настолько сильны, что слова, в которых они заключены, сами с языка слетают.
– Сильным чувствам надо давать волю, иначе они могут причинить душевную боль, – с пониманием глядя на Алекто, наставительно заметил викарий.
Он перевёл взгляд на погребальную стелу, перед которой стояла Алекто, и мгновение спустя на его лице отразилось удивление.
– Впервые вижу такое, – сказал он, выбритым до синевы подбородком указав на серый камень с короткой эпитафией. – Почему здесь нет имени усопшей? Почему нет дат её рождения и смерти?
– Я тоже задаю себе эти вопросы, – с задумчивым видом отозвалась Алекто.
Тут раздались чьи-то шаги, и девушка, вскинув голову, увидела худого сутулого старика в испачканной пылью одежде.
– Преподобный, – обратился он к викарию, – мы закрыли склеп на замок, но мадам графиня забыла забрать ключ.
– Можете отдать его мадемуазель Алекто, – подсказал старику (очевидно, это был кладбищенский сторож) викарий.
Сторож как будто только сейчас заметил девушку: в поспешной почтительности склонил перед ней голову и протянул ей длинный, в пятнах ржавчины ключ.
– Послушайте, – спрятав ключ от родового склепа в кармане блио, сказала Алекто, – вы давно здесь служите? Знаете, чей прах погребён под этим камнем?
Старик посмотрел на безымянную стелу и, поколебавшись, нехотя ответил:
– Точно не помню... Знаю только, что Мартина, упокой Господь её душу, вдова пекаря, приходила ухаживать за могилкой. Подруга её здесь лежит... Аталией, кажется, кликали...
Он потоптался на месте и, бросив умоляющий взгляд на викария, пробормотал:
– Так я пойду, Преподобный?
– Идите, добрейший. Идите, – милостиво разрешил Отец Готфрид.
Сторож ушёл, а Алекто вдруг осенило.
– Преподобный, а ведь мы можем найти ответы в церковном архиве, – предложила она викарию, глядя на него с такой горячей мольбой, что могла бы растопить даже сердце, покрытое ледяной коркой.
Алекто сознавала, что такое предложение к священнику может быть воспринято им как неслыханная дерзость. Но, с другой стороны, не могла позволить себе упустить возможность приоткрыть завесу над тайной безымянной стелы.
Отец Готфрид помедлил (за это время Алекто успела и вспыхнуть от стыда за собственную смелость, и покрыться холодным потом от страха, что ей откажут) и спросил:
– Вы намерены разделить со мной поиски, мадемуазель? – И в его серых глазах, как показалось Алекто, вспыхнули лукавые огоньки.
– Разумеется! – От охватившей её радости девушка ответила поспешнее и громче, чем ей хотелось бы. И затем прибавила уже степеннее: – Вдвоём мы справимся с этой задачей намного быстрее.
Преподобный улыбнулся одними кончиками губ (Алекто отметила про себя, что ни у одного мужчины прежде не видела такого красивого рта) и жестом пригласил девушку следовать за ним.
По узкой тропинке, петлявшей между могилами, заросшими крапивой и мохом, Отец Готфрид шагал к церкви, а за ним, стараясь не отставать, быстро шла Алекто. Время от времени, поднимая взгляд от тропинки, девушка с любопытством смотрела на широкоплечую фигуру викария; Преподобный шагал широко, обходя холмики с каменными надгробиями так ловко, будто знал это старое островное кладбище как свой карман. Когда они достигли церкви, Алекто вдруг вспомнила о матери и мэтре Хильдене.
Адвокат собирался покинуть Раденн с первым кораблём, а она так и не поговорила с ним о Соране. Но, может, у неё ещё будет время для этого? Может быть, мэтр задержится этим вечером в Бруиден да Ре: ведь графиня пригласила его на поминальную трапезу...
Входя в церковь, Алекто всё же увидела мать и адвоката. Они шли в сторону Дома папоротников – и девушка порадовалась, надеясь на скорую встречу с мэтром Хильденом.
В церкви было пусто; в холодном воздухе витали запахи цветов, расплавленного воска свечей и чего-то, напоминающего о смерти. За последние несколько дней в этих стенах попрощались уже с тремя жертвами неуловимого убийцы: Мадободом, Мартиной, мадам Арогастой. И каждый из троих унёс с собой в могилу какую-то страшную тайну; каждый был каким-то образом связан с Бруиден да Ре...
– Мадемуазель Алекто! – Голос викария донёсся откуда-то из-за стены.
Алекто, задумавшись, не заметила, как Преподобный исчез из виду.
Церковный архив находился за закрытой на висячий замок дверью, а ключи от него имелись только у викария. Без помощи Отца Готфрида Алекто ни за что не смогла бы проникнуть в тайны метрических книг, где вёлся учёт прихожан: родившихся, сочетавшихся браком, крещёных, умерших. Истории нескольких поколений жителей Раденна заключались в толстых пыльных томах, на пожелтевших от времени страницах, покрытых записями на латинском языке.
– Предлагаю начать наши поиски с книг, озаглавленных надписью «О погребённых», – сказала Алекто, устремив свой взгляд на полку с пометкой «Liber Sepultorum».
– Согласен, – одобрил её предложение викарий. – Будем искать умерших женщин по имени Аталия.
Спустя какое-то время, разложив метрические книги на дощатом столе, Преподобный Готфрид и Алекто принялись просматривать ряды цифр и имён. Прошёл не один час, прежде чем поиски увенчались успехом. Судя по всему, имя Аталия было довольно редким на Раденне. Женщин с этим именем, которых погребли на местном кладбище, оказалось всего две. И одну из них звали Аталия де Лармор.
Глава 17
Алекто бежала к Бруиден да Ре, приподняв подол платья едва ли не до колен. Сердце билось в груди так сильно и так громко, что его удары звучали как удары молота о наковальню. Алекто не помнила, когда она бегала в последний раз так же быстро. А перед мысленным взором по-прежнему прыгали латинские буквы: Atalia de Larmor. Аталия де Лармор!
Ещё одна из семейства де Лармор! Но погребённая не в родовом склепе, аза ним, – забытая и, возможно, отверженная или даже изгнанная из семьи... Когда и при каких обстоятельствах? За что, за какие страшные непростительные прегрешения родственники пожелали предать её имя, – да и само её существование! – забвению?..
На эти вопросы (или хотя бы некоторые из них) Алекто рассчитывала получить ответы у нынешней графини де Лармор. Хотя, судя по последнему разговору с мадам Бертрадой, надежда на её искренность была слабой.
Перед тем, как войти в столовую залу, где в этот час могли находиться приглашённые на поминальную трапезу, Алекто замедлила шаг. Заставила себя выровнять дыхание, успокоиться – и только после этого шагнула за порог.
К её удивлению, за столом сидели только двое: хозяйка Бруиден да Ре и адвокат Хильден.
– Я постараюсь сделать всё, что от меня зависит, чтобы избавить вас от дальнейших хлопот, – говорил мэтр Хильден, изящным жестом расправляя складки висячих рукавов, вшитых в добротный жиппон из бархата. – Нужно признать, что обстоятельства сложились в вашу пользу: отныне, после смерти мадам Арогасты, ваши денежные расходы сократятся ровно наполовину. Договор о пожизненном содержании ваших сестёр подлежит пересмотру – и я займусь этим тотчас по возвращении в Лютецию. Но имейте ввиду, что, согласно эдикта короля Хильперика, после своего совершеннолетия мадемуазель Алекто станет единственной законной владелицей аллода. Вместе с правом владения на неё будет также возложена обязанность содержать мадам Оригону. И вас, мадам. Пожелаете ли вы уехать в Лютецию или остаться на Раденне, в любом случае ваше материальное благополучие будет зависеть от вашей дочери и, в каком-то смысле, от её мужа.
Адвокат привстал, одной рукой потянулся к куску пирога с гусятиной, а другую, с чашей, протянул слуге с кувшином эля.
Трапеза в память о погибшей сестре хозяйки дома была скромной для человека его положения, однако вполне пристойной для обитателей имения. В последнее время графиня и её дочь всё чаще – наравне со слугами – довольствовались трапезой, которая состояла из чечевичной похлёбки с размоченным в ней хлебным мякишем, козьим молоком, сыром и овощами. Иногда на столе бывала свежая рыба, реже – птица или дичь. Но этот случай был особенный, и Бертрада велела птичнице свернуть шею гусю, которого откармливали на праздник Самайна*; гусиными потрошками нашпиговали пирожное тесто, из чего получился отменный сытный пирог с румяной корочкой.
Адвокат с аппетитом уплетал пирог и вытирал руки о кусок полотна, который ему подавал проворный слуга.
Насытившись и утолив жажду превосходным элем, настоянным на местных травах, разомлевший гость стал разговорчивее.
– Но если вы не уверены в благосклонности мессира Данафрида де Туар, можно обеспечить ваше будущее, сделав приписку в договоре о пожизненном содержании. То есть вписать ваше имя в один ряд с именами ваших сестёр.
– Иначе говоря, вы предлагаете мне стать содержанкой моей дочери и будущего зятя, – с мрачным видом произнесла графиня; она нахмурилась, и складка у переносицы стала ещё глубже, ещё заметнее.
– Понимаю, такое положение кажется вам унизительным, – кивнул адвокат. – Тем не менее, исходя из личного опыта, я настоятельно советую вам позаботиться о своём будущем именно таким образом. Когда речь идёт о дележе наследства, мало кто вспоминает о родственных связях. Сейчас вы думаете, что Данафрид де Туар, наследник маркграфского состояния, не позарится на ваше имущество. Я же напомню вам, что Бруиден да Ре – лакомый кусок, и вряд ли Данафрид согласится добровольно делить его с вами. Поэтому я предлагаю вам позаботиться о своём будущем сейчас, пока это возможно сделать. Договор о пожизненном содержании, в котором указано, что наследник Дома папортников обязуется обеспечить ваше благополучие, единственное разумное решение. Мадам, я готов помочь вам и обеспечить успех этому делу...
Тут мэтр Хильден замялся и, пытливо посмотрев на Бертраду, прибавил:
– Однако мне понадобится ваше согласие.
– На что? – Тень набежала на лицо графини, и она вся так и застыла в напряжённой позе.
– Видите ли, для того, чтобы добиться желаемого, некоторые стряпчие действуют противозаконным образом. Что-то подчистить, что-то приписать... – Хильден снова помедлил и, взглянув на собеседницу исподлобья, осторожно прибавил: – Не каждый клиент захочет согласиться на подобные уловки.
– Если от этой маленькой хитрости зависит моё будущее благополучие, то я согласна, – решительно произнесла графиня.
– Дело связано с большим риском... – За этими словами адвоката последовало красноречивое молчание.
– Какова цена вашей услуги? – Правильно истолковав его намёк, осведомилась Бертрада.
Хильден назвал требуемую сумму и, не дав графине опомниться, бодро пообещал:
– Я возьмусь за это дело немедленно! – Он даже потёр ладони от удовольствия. – Договор с подписью графа Харибальда де Лармор у вас?
– Сейчас принесу, – с этими словами Бертрада вышла из-за стола.
Проводив её глазами до лестницы, мэтр Хильден увидел стоявшую у двери Алекто. Не будучи уверенным в том, что девушка слышала не весь разговор, адвокат заметно смутился. Но затем, преодолев смущение, спросил:
– Мадемуазель, разве вы не разделите с нами трапезу в память о вашей тёте Арогасте?
– Мэтр, я хочу поговорить с вами о человеке, которого моя мать наняла управляющим по вашей настоятельной просьбе, – прямо заявила Алекто, не двигаясь с места. – Как давно вы знакомы с Сораном? Где, в каких семьях он служил мажордомом до того, как приехал на Раденн?
– К чему все эти вопросы, мадемуазель? – Мэтр Хильден недовольно выгнул бровь. – Вы недовольны тем, как мессир Соран относится к своим обязанностям мажордома?
– Я подозреваю Сорана в склонности к воровству, – выпалила Алекто, дав себе слово говорить с адвокатом начистоту.
– Это очень серьёзное обвинение, – заметил Хильден весьма сухо. Или, может, как показалось Алекто, он пытался за этой сухостью скрыть своё беспокойство?
Алекто не успела ответить ему: сзади кто-то потянул её за рукав. Девушка обернулась и увидела взволнованное раскрасневшееся лицо Катрин.
– Мадемуазель, вы можете уделить мне минуту вашего времени? – Служанка смотрела на Алекто с горячей мольбой, так что ей невозможно было отказать.
Извинившись перед адвокатом и пообещав продолжить разговор, Алекто последовала за ней в гостиную.
– Я услышала, как вы называли имя Сорана, – шёпотом заговорила Катрин, – и подумала, что вам нужно узнать кое-что о нём. Он очень странный человек! Когда вы с мадам графиней ушли в церковь, Соран бросился снимать все картины, которые висят над лестницей. Я наблюдала за ним отсюда, из тени, и он меня не видел. Зато я видела, как он разглядывал каждую картину со всех сторон и даже прощупывал их, как будто что-то искал.
Алекто, заинтригованная, поднялась по лестнице; стены над ней были увешаны портретами бывших владельцев Дома папоротников – графов Лармор, их жён, их детей. На некоторых были изображены также представители нейстрийской ветви рода: больше воины, рыцари, нежели оседлые дворяне, никогда не покидавшие пределов своего феода. Разглядывая застывшие в вечности лица, Алекто поймала себя на мысли, что прежде не обращала на них никакого внимания. Все эти люди были её предками или дальними родственниками, а она с детства привыкла воспринимать их портреты как непременную неотъемлемую часть домашнего интерьера.
Не переставая думать о таинственной Аталии, Алекто пыталась разгадать, какой из женских ликов, изображённых на портретах, принадлежит ей.
– И он нашёл то, что искал? – наконец, вспомнив о Соране и поправляя косо висевший портрет, обратилась Алекто к служанке.
– Нет, мадемуазель, не нашёл, – ответила Катрин, мотнув головой, от чего из-под её холщового чепца выпрыгнули тугие рыжие кудряшки. – Не нашёл и так разозлился, что начал ругаться на чём свет стоит! Правду говорю, мадемуазель: топал ногами и чертыхался похлеще нашего истопника, пропойцы Дидье...
Ещё одно полезное наблюдение не в пользу Сорана, – заметила про себя Алекто и тут услышала разговор в гостиной.
Оказалось, мэтр Хильден решил откланяться, и мадам Бертрада вышла, чтобы проводить его до двери.
– Мэтр, – прощаясь, графиня протянула адвокату аккуратно свёрнутый в трубочку свиток, – прошу вас, берегите эту бумагу как зеницу ока.
– Я не подведу вас, мадам, – пообещал Хильден – и тугой свиток с гербовой печатью исчез в складках рукавов его роскошного жиппона.
– Мэтр Хильден, а ведь мы не закончили наш разговор! – крикнула Алекто и быстро спустилась по лестнице.
– Простите, мадемуазель, но мне пора! – засуетился адвокат, кутаясь в дорожный плащ, поданный слугой. – Уже темнеет, а в ночи, как вы знаете, дорогу не разглядеть. Нужно поторопиться!
После этих слов Хильден, не дожидаясь ответа Алекто, едва ли не бегом бросился к поджидавшему его экипажу.
Солнце уже закатилось, и только над дальними холмами тянулась широкая полоса, которая залила кровли дома алым светом. Отблески вечерней зарницы трепетали на лицах двух женщин, стоявших на крыльце дома и задумчиво смотревших вслед удаляющемуся экипажу.
– Можно полюбопытствовать, о чём был ваш разговор? – первой прервала молчание Бертрада, медленно переведя взгляд на дочь.
– Я хотела узнать правду о Соране, – ответила Алекто, не поворачивая головы. – Мне решительно не нравится этот человек! И меня беспокоит, что тот, кому я не доверяю, живёт с нами под одной крышей.
Алекто выдержала паузу и, взяв мать за обе руки, спросила:
– Матушка, что вам известно об Аталии? Мой отец когда-нибудь упоминал имя Аталии де Лармор?
Графиня вздрогнула.
– Почему ты спрашиваешь об этом?
– Она моя родственница, разве нет? Она – де Лармор, как и я. Как все те, кто упокоился в фамильной усыпальнице, где для неё не нашлось места. Даже тётя Арогаста, урождённая дама де Монфор, присоединилась к моим предкам по отцовской линии, зато Аталия де Лармор погребена без подобающей почести! И я хочу знать: по какой причине? Только не говорите мне, что вы сами никогда не пытались это узнать!
– Алекто, поверь, судьба Аталии де Лармор никогда не волновала меня так сильно, как тебя! Я не знаю, по какой причине её прах не был погребён в родовой усыпальнице. И всё, что мне известно о ней, не удовлетворит твоё любопытство в полной мере, – Бертрада помедлила и, склонив голову, прибавила: – Аталия была сестрой Вальдульфа и Харибальда. Ей было всего двенадцать лет, когда она утонула...
– Она утонула? – Алекто выглядела растерянной: совсем не эти слова она ожидала услышать – предчувствие разгадки семейной тайны снова обмануло её.
– Это случилось задолго до того, как я появилась в Бруиден да Ре, – снова раздался голос графини. – Харибальд не любил говорить об этой трагедии... Но как ты узнала, что под безымянной стелой покоится прах Аталии? Ведь этого не помнят даже жители Раденна...
– Некоторые помнят, – сказала Алекто и прибавила с горечью: – Мартина тоже помнила, только почему-то утаила это от меня.
Бертрада помолчала, а затем, обняв дочь, привлекла её к себе и погладила по волосам.
– Милая, пойдём спать. Сегодня был долгий и тяжёлый день: нам обеим нужен хороший отдых.
Алекто вошла в дом следом за графиней и, взглянув на портреты над лестницей, спросила, нет ли среди них портрета Аталии. Бертрада ответила, что точно не знает: она не была столь любознательна, как Алекто, и никогда не задавала подобных вопросов своему мужу.
– А где Соран? – поинтересовалась Алекто перед тем, как, пожелав матери доброй ночи, войти в свою комнату. – Разве он не был приглашён на поминальную трапезу?
– У него разболелись зубы, и я отправила его к Готье, – прозвучал ответ, но он не рассеял тревожные подозрения Алекто.
Самайн – один из главных праздников кельтов, знаменует окончание светлой половины года, лета, и начало тёмной половины, зимы. Дни безвременья, когда всё сверхъестественное устремляется наружу, когда мёртвые возвращаются в мир живых; срок уплаты долгов.
