Текст книги "Алекто. Сокровище морганов (СИ)"
Автор книги: Юлия Львофф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 7
Дневная жизнь на Раденне мало-помалу замирала, редко где ещё мерцали огоньки в окнах низеньких домишек; откуда-то доносились отдалённые голоса, блеяние овец и стук колёс; иногда долетали со стороны моря резкие порывы ветра.
Алекто остановилась у окна, расплела косу и стала медленно расчёсывать густые чёрные волосы, в которых запутались соломинки из её шляпки.
Расположенная на верхнем этаже комната, не слишком маленькая и очень чистая, с кроватью и скромной, но приличной мебелью, служила спальней дочери графа де Лармор. Одну стену почти целиком занимала белая изразцовая печь с маленькими выемками внизу: в зимние студёные вечера в них трещали сверчки, оглашая всю комнату своим стрекотом. Напротив печи стоял одиноко громадный, должно быть, столетний комод. Спальные покои вдовы графа де Лармор находились здесь же – дверь против двери – с другой стороны узкого коридора, куда вела лестница, когда-то покрытая лаком и нарядная, а теперь только сохранившаяся от разрушения.
Из окна своей комнаты Алекто могла видеть море – сейчас оно было почти чёрным, гладким и спокойным, напоминая прирученного зверя. Но перед мысленным взором Алекто снова и снова вставали буруны с пенистыми шапками, которые перекатывались друг через друга, устремляясь к скалам, чтобы затем разбиться о них и с сердитым рокотом откатиться назад. Она снова видела скалистые обломки, и кружившие в непрерывном танце водовороты, и фигурку девушки, топтавшейся на краю обрыва.
«Бывает, камешек из-под ноги выскользнет, да человек тут же с обрыва в воду сорвётся... А бывает и другое – когда человека в спину с обрыва толкают...» – услышала – как наяву – Алекто голос Мартины.
Если Мадобода постигла та же участь, что и незнакомку, были ли они жертвами злодеяния одного и того же человека? Что могло их связывать? Погиб ли Мадобод в тот же день, что и девушка с материка, или раньше?..
Наконец Алекто положила гребень на комод, достала из шкафчика тёмный шерстяной шаперон – капюшон с короткой накидкой и, перед тем как надеть его, прислушалась к звукам в доме. После ужина, когда все разошлись, Бертрада почти сразу поднялась к себе, пожелав дочери доброй ночи. Но Алекто беспокоилась не о том, что может понадобиться матери в столь поздний час: она не хотела, выходя из дома, повстречаться с новым мажордомом.
Если бы её спросили, что она думает о Теобальде Соране, ей пришлось бы признаться, что этот человек внушает ей страх. Когда накануне похорон Мадобода он появился в Бруиден да Ре со своими вещами и был представлен домочадцам, Алекто ощутила исходившую от него опасность. Коренастый, с острым скошенным подбородком и холодным взглядом из-под нависших над глазами густых бровей, Соран представлял собой полную противоположность старику Мадободу. Глядя на него, Алекто даже успела подумать, что от такого человека не знаешь, чего ожидать: в подчёркнутой почтительности мажордома к хозяйкам Дома папоротников угадывалось нечто вызывающее, как будто он старательно подавлял в себе некий протест. С того момента, как он занял место Мадобода, Алекто не могла избавиться от ощущения, что Соран следит за нею: осторожно, исподтишка, краем глаза. Поэтому сейчас, собираясь отправиться на встречу с Мартиной, девушка хотела убедиться, что не столкнётся с мажордомом где-нибудь на лестнице.
В доме было тихо, и Алекто, на цыпочках выйдя из своей комнаты, неслышно затворила за собой дверь. Отсчитав четвёртую ступеньку, которая под ногой издавала противный скрип, девушка перешагнула через неё и спустя какое-то время уже бежала по двору Дома папоротников.
Пройдя через дорогу, отделявшую деревню от равнины, Алекто в нерешительности остановилась у калитки дома Мартины. Позвать хозяйку или так, без приглашения, войти? Поколебавшись, девушка открыла калитку и быстро пошла вперёд.
Дом Мартины был низкий, серый, и, как все дома на Раденне, сложен из камня. Стоял он в глубине двора, повернувшись к дороге боковой стеной, на которой блестело небольшое окно. Крыльцо с зубчатым навесом и низенькой дверью выходило на амбар с выступающей вперёд крышей, которую поддерживало несколько столбиков. Когда Алекто шла по дорожке к дому, ей показалось, как с крыльца спустилась какая-то тень и, свернув за амбар, растворилась в темноте.
Вот как, – с удивлением подумала Алекто, – стало быть, не только мне была назначена встреча!
Дверь в дом была распахнута, и девушка сразу очутилась в низкой, но просторной комнате с огромной печью: из этой печи врывались в открытую заслонку густые волны свежеиспечённой сдобы.
– Мадемуазель Алекто! – раздался откуда-то из боковуши голос Мартины, а в следующее мгновение, переступив через порог, она уже шла навстречу гостье.
С неожиданной живостью хозяйка дома ловко и любезно подставила Алекто стул.
– Садитесь, мадемуазель, прошу вас! Очень польщена честью, которую вы оказываете мне своим посещением.
Предположив, что разговор, для которого её пригласила Мартина, будет долгим, Алекто села на стул и, развязав шаперон, откинула капюшон. Тяжёлые волны с завитками на концах, благоухая морской свежестью, рассыпались по её плечам и спине.
Мартина вдруг застыла на месте, откровенно любуясь девушкой, которая, может, и сама не сознавала, как была восхитительна в это мгновение. Раза два пристально взглянув на свою молодую гостью, она прошептала:
– Как похожа на отца! О небеса, как же похожа!
– Вы первый человек, от которого я слышу такие слова, – отозвалась Алекто, немного смущённая.
Мартина качнула головой и умолкла, поджав губы: точно сожалела о том, что вырвалось из её уст помимо её воли.
– Может, вы голодны? – внезапно спохватилась она. – Я и сама с утра только кусочек хлеба съела... Да ещё недавно добрую кружку эля выпила...
– Должно быть, с тем гостем, который был здесь до меня? – не удержалась от любопытства Алекто.
От её взгляда не укрылось, как лицо Мартины на минуту как будто застыло; затем она снова оживилась и, повернувшись к Алекто спиной, принялась хлопотать у печи.
– Знаете, мадемуазель Алекто, я многому научилась у своего мужа: лучшего пекаря, чем он, на всём Раденне было не найти! За его выпечкой люди приезжали с другого конца острова... А уж какой вкусный пирог из ревеня он готовил: язык проглотишь! Вот послушайте: берёте двести пятьдесят граммов муки, сто двадцать пять граммов сахара и шесть сантилитров молока – из всего этого замешиваете тесто и скатываете его в шар. Затем чистите ревень, нарезаете его вдоль длинными полосками, измельчаете и посыпаете сахаром. Взбиваете яйцо с оставшимся сахаром и свежими сливками. После этого аккуратно распределяете тесто на противне, выкладываете часть начинки из ревеня, заливаете яично-сливочной смесью и покрываете оставшейся частью начинки. Выпекать пирог нужно чуть меньше часа в заранее разогретой печи*.
– Я запомню, – наконец, не выдержав болтовни Мартины (Разве она ушла из дома чуть ли не посреди ночи для того, чтобы слушать сейчас секрет приготовления пирога из ревеня?), сказала Алекто. – Только вряд ли мне когда-нибудь понадобятся навыки пекарского дела. Благодарю за ваше любезное приглашение к ужину, но я не голодна. И простите за настойчивость, однако мне хотелось бы как можно скорее узнать, зачем вы назначили мне эту встречу? Тогда, на кладбище, мне показалось, что вы хотели поговорить со мной о гибели Мадобода и о том, чтоименнос ним случилось. Ведь я не ошиблась?
Мартина, кажется, не торопилась с ответом. Она повернулась к девушке лицом, раскрасневшимся от работы у горячей печи, и, протянув ей пирог – с пылу с жару – на чистом полотяном полотенце, предложила:
– Не хотите есть сейчас – возьмите мой гостинец с собой: отведаете его за завтраком вместе с мадам Бертрадой!
Едва Алекто успела поблагодарить и принять пирог из рук Мартины, как та вдруг покачнулась, схватившись рукой за сердце.
– Что с вами, Мартина? – испугалась девушка.
Она положила пирог на стол, вскочила, бросилась к хозяйке дома и помогла ей дойти до скамьи, стоявшей у стены напротив печи.
– Чем я могу помочь вам? – Быстрым движением откинув волосы за спину, Алекто наклонилась над Мартиной и ладонью коснулась её лба, покрывшегося багровыми пятнами.
Оказалось, у Мартины был сильный жар – но вовсе не от печи, как подумала было Алекто: этот жар шёл изнутри, как если бы женщина стала жертвой лихорадки.
– Мадемуазель Алекто, – прошелестел её голос. – Кажется, я умираю...
Она посмотрела на девушку с выражением такого страдания, что Алекто не могла не почувствовать к ней острой жалости.
– Что вы, Мартина, вы не умрёте! – Алекто погладила её по голове. – Вы заболели, и в этом нет ничего удивительного: в столь переменчивую пору года легко простудиться. Но я уверена, Готье вылечит вас. Я немедленно отправлюсь за ним...
– Нет! – Мартина рукой удержала девушку. Глаза её, ещё недавно тусклые и словно угасшие, оживились, заблестели. – Не уходите! Нельзя терять время!.. Я должна кое-что рассказать вам... Мне нужно было сделать это раньше... гораздо раньше, ноемуудалось переубедить меня...Онуговорил меня подождать ещё немного... Только зачем же я поверила, если знала, что он снова обманет?..
После этих слов она умолкла и неподвижным, как будто остекленевшим взглядом уставилась в потолок. Казалось, облик смерти, которую предчувствовала Мартина, неумолимо надвигался, рос и обретал видимые черты: её оскал угадывался в пугающих багровых пятнах, выступивших по всему лицу женщины, и в этом постепенно угасающем взгляде.
– Мартина, вы слышите меня? – обратилась к ней Алекто, испугавшись, что женщина перестала дышать.
– Я должна была сделать так, как говорилиони, а не он, – не глядя на неё, едва слышно произнесла Мартина и умолкла.
– Говорите, Мартина! Я слушаю вас, – поощряла её Алекто, которую сейчас больше всего мучили другие вопросы:чтоже всё-таки хотела рассказать вдова пекаря иктоуговорил её не делать этого?
–Онинастаивали...онихотели, чтобы вы узнали правду...ониговорили... – сбивчиво, торопливым шёпотом произнесла Мартина. И, выдержав паузу, чтобы перевести дыхание, закончила: – «Скажи ей!»
– Что же вы должны сказать, Мартина?
В ожидании ответа девушка невольно напряглась всем телом, не сводя с лица женщины пристального взгляда.
А та, подняв палец, погрозила не то Алекто, не то кому-то невидимому – смутному образу своих горячечных видений.
– Да! Я скажу! – пообещала Мартина хриплым, неузнаваемым голосом и вдруг дёрнула головой – Алекто с ужасом поняла, что это предсмертная агония.
Но всё-таки, покидая мир живых, Мартине удалось с последним вздохом произнести одно слово:
– Картина...
Глава 8
– ...Мадам, вы должны укротить вашу дочь! В последнее время Алекто ведёт себя непозволительно дерзко, вмешивается в дела местного совета, проявляя неуважение к господам рахинбургам, а также подвергает сомнению мои полномочия на Раденне! – Громко говорил, бегая по гостиной и теребя пряжку на широком кожаном ремне, Эд де Туар.
Маркграф явился в Бруиден да Ре после того, как звон церковного колокола оповестил жителей острова о смерти вдовы пекаря, а по округе разнёсся слух о том, что совершилосьочередное убийство. Расспросив островитян, Эд де Туар очень скоро нашёл источник этих слухов и, рассерженный, немедленно отправился в поместье графини де Лармор.
– Мессир граф, Алекто находится под сильным впечатлением от смерти Мартины: ведь женщина умерла у неё на руках, – вставила графиня в поток взволнованной речи собеседника. – Полагаю, у моей дочери есть причины заявлять о том, что Мартина была отравлена. И я не думаю, что Алекто сомневается в ваших полномочиях, мессир. Всё, чего она хочет, это привлечь внимание местных властей к череде смертей, произошедших на Раденне за столь короткий срок...
Уловив недовольство маркграфа, Бертрада быстро прибавила:
– Но обещаю вам, мессир, что поговорю с ней, как вы того желаете.
Графиня де Лармор сидела в своём любимом кресле у камина, от которого веяло жаром, и, сложив руки на коленях, с затаённой тревогой следила за шагавшим из угла в угол маркграфом.
Сейчас она боялась одного: что Эд де Туар, в котором она видела своего будущего родственника, из-за возмутившего его поведения Алекто расторгнет помолвку. В последний раз, когда они говорили о будущем обручённых, Бертрада просила маркграфа поторопиться со свадьбой. Тот ответил ей, что свадьбу сыграют сразу после окончания Трескового карнавала и затем отправят новобрачных в Лютецию. Хотя графине очень не хотелось расставаться с Алекто, она понимала, что только вдали от острова девушка будет в безопасности. События последних дней заставили Бертраду пережить серьёзные волнения и страхи: что-то злое, разрушительное входило в размеренную (с позабытыми потрясениями минувших лет) жизнь обитателей Бруидена да Ре. Графиня уже не могла легкомысленно отмахнуться от знаков, которые ей подавало небо: несчастный случай с Мадободом и внезапная необъяснимая смерть Мартины были первым предостережением.
– У Алекто очень впечатлительная натура, – продолжала Бертрада, будто оправдываясь перед маркграфом за дочь. – Гибель Мадобода для всех нас горькая утрата и жестокое потрясение. Но Алекто скорбит о нём больше других... Этот старый слуга был из тех, кому в таком имении, как Бруиден да Ре, трудно найти замену...
– Кстати, об имении! – воскликнул Эд де Туар, не дав графине договорить и останавливаясь напротив кресла, в котором она сидела. – Между нами говоря, ныне всё, что касается Дома папоротников, начинает обрастать невероятными слухами. Местные шепчутся о каких-то трагедиях прошлых лет, призраках рода де Лармор, проклятом наследстве. Я на острове немногим больше десяти лет, но вы, мадам, что вы об этом знаете?
– Проклятия? – изумилась Бертрада. – Ну что вы, мессир, я никогда об этом не слышала. Вот уже почти два столетия род де Лармор живёт на этой земле, и, если верить семейным преданиям, несчастьям или каким-либо страшным трагедиям в этом доме не было места. Что касается призраков, о которых сплетничают суеверные люди, то лично я, сколько здесь живу, ещё не встретила ни одного из них.
– Гм... – Маркграф с задумчивым видом потёр переносицу. – Наверное, глупо было бы верить, но некоторые старожилы полагают, что призраки рода де Лармор имеют какое-то отношение к маяку.
– Это сущий вздор! – возразила Бертрада. – Смотритель маяка, если речь идёт о нём, никакой не призрак. Это такое же, как мы с вами, смертное существо из плоти и крови...
– А ещё говорят, будто Мартина, вдова пекаря, была колдуньей и умела говорить с призраками, – не унимался маркграф. – Она могла видеть их так же ясно, как я сейчас вижу вас. Не напрасно же её мысли постоянно вертелись вокруг братьев Лармор, Харибальда и Вальдульфа. Она не только говорилао них– она говорилас ними,вернее, с их призраками!
– О мессир! – не выдержав, воскликнула Бертрада. – Оставьте мёртвых в покое! Подобные разговоры совсем уж не к лицу мужчине вашего возраста и, простите, положения...
Эд де Туар пристально посмотрел на неё и собирался было снова открыть рот, но графиня опередила его:
– Мартина была кроткой и набожной женщиной – это вам скажет любой житель округи или даже всего острова. Какое уж тут колдовство?! Ну подумайте сами, мессир...
В голосе Бертрады звучал укор: как будто мудрая наставница терпеливо поучала своего неразумного, склонного к поспешным необдуманным выводам воспитанника.
Маркграф вдруг шагнул к ней и, заглянув ей в лицо, изменившимся голосом проговорил:
– Мадам, если хотите знать моё мнение, слушайте внимательно. Я думаю, причина гибели вашего мажордома и Мартины, которая, как мне сказали, в молодости была его любовницей, кроется в Бруиден да Ре. Что-то нечисто в этом поместье, какая-то тёмная история приключилась с его бывшими обитателями. И вы, мадам, прожив здесь столько лет, должны бы догадываться, что ещё, помимо постели, связывало этих людей. Что было общего между холостяком мажордомом, который служил графу Харибальду, и замужней женщиной, которую вы столь легкомысленно называете набожной?
На какое-то время в гостиной воцарилась тишина.
Алекто, которая, узнав о приезде маркграфа, слушала его разговор с графиней, стоя на верхних ступенях лестницы, затаила дыхание, боясь выдать своё присутствие. Конечно, она знала, что подслушивать нехорошо, что это противоречит правилам приличия и светского воспитания. Но она знала также и то, что порой подслушивание чужих разговоров может оказаться полезным. Как сейчас, например. Вдова пекаря Мартина и Мадобод, управляющий из Бруиден да Ре, были любовниками? Право же, неожиданное открытие... Но даже если всё так и было, это ведь не повод убивать обоих да ещё после стольких лет? И кому это нужно? Пекаря нет на этом свете уже лет десять; Мадобод никогда не был женат... Значит, как подозревает маркграф, этих двоих связывала некая общая тайна...
Алекто не успела додумать свою мысль – нарушив молчание, заговорила графиня.
– У меня никогда не было желания копаться в чужом белье, впрочем, как и доверять нелепым слухам, – неожиданно резко отозвалась Бертрада на слова собеседника. – Знаете, мессир, мне многое довелось пережить с тех пор, как я покинула материк. Меня пугала новая незнакомая жизнь на острове, но возвращаться назад, в Лютецию, не позволяла нужда... и гордость. Мне была необходима поддержка и крепкое надёжное плечо – и своё плечо мне подставил Харибальд де Лармор. В те годы наш брак дал повод для самых разных сплетен как в Лютеции, так и здесь, на Раденне. Людям нравится сочинять истории о других, и, чем эти истории нелепее, тем охотнее в них верят...
Графиня умолкла, поджав губы; очевидно, ей не хотелось в своих воспоминаниях быть более откровенной, чем она могла себе позволить.
Между тем промозглые сумерки за стенами дома сгустились, заползли в покои, наполняя их серым мраком. Почувствовав, как холод пробирает её уже до костей, а мрак давит со всех углов, Бертрада встала и подкинула в камин сухое полено. Вспыхнувший огонь осветил семейные портреты на стене – и взгляд графини невольно упал на последний в их ряду. Это был портрет Вальдульфа, старшего из братьев де Лармор, – широкий овал лица, низкие надбровия, крупный прямой нос, выпуклые чётко очерченные губы – полузабытый, почти чужой облик.
Бертрада поспешно отвела глаза в сторону.
– Но, возможно, вы правы, мессир, – проговорила она немного погодя, – и обе эти трагедии – несчастье, случившееся с Мадободом, и внезапная смерть Мартины – каким-то образом связаны между собой. Нужны время и терпение, чтобы разобраться во всём этом и докопаться до истины...
– Мы непременно до неё докопаемся, мадам, – с жаром подхватил Эд де Туар. И тут же ворчливым голосом прибавил: – Только позвольте мне заняться этим после того, как закончится Тресковый карнавал и гости из Лютеции покинут остров. Мне бы не хотелось, чтобы герцог Ортенау, который намерен почтить нас своим присутствием, рассказал Его Величеству королю о том, что власти Раденна заняты разгадкой сомнительной связи мажордома и вдовы пекаря. Согласитесь, мадам, это звучит нелепо и даже смешно!
Мажордом и вдова пекаря – жители Раденна и так же, как вы сами, мессир маркграф, подданные короля Нейстрии! – возмутилась про себя Алекто. – А ещё есть незнакомая девушка, прибывшая с материка, о которой вы, мессир, даже слышать не желаете!
Именно это она и собиралась произнести вслух, выйдя из своего укрытия в тени, но тут на пороге гостиной неожиданно появился Дуан Бальд.
– Мессир, мне сказали, где вас найти, – торопливо и взволнованно заговорил центенарий, шумно отдуваясь после быстрой ходьбы. – Я только что получил письмо из Лютеции, от епископа Сильвестра...
– Ну наконец-то! – обрадовался маркграф. – Уже целый год прошёл с тех пор, как мы предали земле нашего викария, а на все запросы прислать на Раденн его преемника из Лютеции отвечали тишиной... Так что там, в письме? Чьё имя назвал Его Святейшество Сильвестр?
– Нашего нового викария зовут Готфрид Мильгром, – торжественно ответил центенарий. Затем, словно проверяя, что не ошибся, заглянул в письмо и повторил ещё громче: – Да, так и есть: Преподобный Отец Готфрид Мильгром.
– Готфрид Мильгром? – переспросил маркграф, и лицо его помрачнело. – Никогда бы не подумал, что увижу этого человека в наших краях.
– Вы разве с ним знакомы? – удивился Дуан Бальд.
– О нет, хвала Господу, участь состоять с ним в близком знакомстве обошла меня стороной! Но, услышь вы то, что я о нём знаю, и вам вряд ли удастся не разочароваться в выборе епископа.
– И что же вы о нём знаете, мессир? – допытывался центенарий.
– Скажу лишь то, что от Отца Готфрида не жди спокойной жизни, – ответил Эд де Туар, продолжая хмурить брови. – Не при даме будь сказано, но для нас с вами, мессир центенарий, Преподобный может стать той ещё занозой в заднице...
Маркграф накинул плащ и, откланявшись хозяйке дома, направился к двери; центенарий засеменил следом за ним.
– Когда он приезжает? – донёсся до Алекто недовольный голос маркграфа.
И затем ответ центенария:
– Вместе с гостями из Лютеции. На Тресковый карнавал.
