Текст книги "Союз летящих (СИ)"
Автор книги: Яна Завацкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Мама приставила Алене к губам носик какого-то смешного чайничка. Алена стала пить. В чайничке был морс.
... еще побаливала нога, но не сильно. Неприятно просто. У самой лодыжки.
– А мы где? – спросила Алена.
– В больнице, – сказала мама, – у тебя сотрясение мозга.
Алена напряглась и стала вспоминать. Она занесла ногу, перешагнула порожек. Ступила вовнутрь... Потом под ногами все как-то поехало, и она закричала.
– Я провалилась... сквозь крышу.
– Да, – сказала мама.
– Ничего не помню, – призналась Алена, – я потом, значит, потеряла сознание?
– Как же не помнишь? А как я приехала – тоже не помнишь?
– Не... а когда ты приехала?
– Да вчера...
Алена помолчала.
– Я сразу и приехала, как мне позвонили. На работу сообщила, и сюда. Я же когда вошла, помнишь, ты сразу – мама! Голова вся в крови...
– Не помню. Ничего.
– С тобой фельдшер еще был, этот парень, Алексей, кажется. Он сказал, надо ехать быстро в больницу, сейчас машина... ты же еще сама до машины дошла. Не помнишь, разве?
– Нет. Я только помню, как залезла на крышу... И все.
– Ты же разговаривала еще. То придешь в себя, то опять... И в машине разговаривала.
– А что я говорила? – насторожилась Алена.
– Да ерунду всякую... Доченька, ты поспи. Сейчас ведь ночь еще...
Утром профессор сам посмотрел рентгеновские снимки Алениной головы. Он заверил маму, что все в порядке, никаких кровоизлияний нет, и операция не понадобится. Но вот полежать Алене придется. Недели две, как минимум. Не двигаться. А вы что думали, черепно-мозговая травма – это вам не шуточки!
Алена спросила.
– Скажите, а почему я... ничего не помню совсем. Вот как упала – да... а потом – совсем ничего.
– Антероградная амнезия, – буркнул профессор и сказал громче, – это бывает. Когда головой ударишься, еще и не такое бывает.
Алена много позже, дома посмотрела в Большой Медицинской энциклопедии значение слов "антероградная амнезия". Она даже приблизительно поняла, что эти слова означают. Но это изумление – она говорила, ходила, она жила – но ничегошеньки об этом не помнит – не оставляло ее еще много лет.
И долго еще ей казалось, что в этом промежутке, когда она вроде бы и жила – но вроде бы и нет – случилось с ней что-то странное. Настолько странное и необычное, что просто нельзя было это сохранить в памяти.
Что память об этом просто стерлась.
Но с другой стороны, Алена всегда была страшной фантазеркой, и сама о себе это знала, и на это известное качество, она понимала, надо все-таки делать скидку.
Она больше никогда в жизни не видела Лидочку. Сразу после лагеря Лидочкина семья куда-то переехала, и когда Алена вышла из больницы, ей уже больше не пришлось встретить Лидочку во дворе.
В дверь постучали. Полковник Лисицын машинально включил скринсейвер на ноутбуке и крикнул "входите".
– Разрешите... – начал вошедший, но полковник показал на стул.
– Садись. Как парень?
– Скучает, товарищ полковник, – осторожно сказал подчиненный, присаживаясь у стола.
– Ему Нинтендо подарили, а он скучает... во, блин, дети пошли. Ладно, пусть еще поскучает.
Подчиненный его, высокий и суховатый мужчина с коротенькой блондинистой щетинкой, зализанной на висках, в капитанских погонах на кителе, коротко вздохнул.
– Так ведь у него запросы, товарищ полковник. Ведь не простой пацан.
– Психолог-то работает?
– Да, конечно. Все в пределах нормы, не беспокойтесь. Ситуация под контролем.
– С матерью говорили?
– Да. Общается раз в день с сыном по видеофону. Оплата нормальная, а она разведенка с двумя детьми, еще дочь младшая. Ее все устраивает.
– Что здесь важно учитывать, Фролов... – полковник взял со стола карандаш, сделал какую-то пометку в блокноте, – надо, чтобы у нее было к нам доверие, понимаете? Чтобы не возникало подозрений...
– Не беспокойтесь, товарищ полковник, работа проводится. Мать убеждена, что сын на государственной службе, получит хорошее образование и будущее.
– Вот! Вот это правильно. Нам не нужно, чтобы она начала думать, дескать, с сыном может что-то случиться. Вы же понимаете, к чему это приведет? Нервы, раздражение, не дай Бог, огласка, а главное – мальчика выведем из равновесия. А его душевное состояние нам сейчас важно. Кстати, я надеюсь, с образованием все в порядке?
– Да, учителей пускаем.
– Вот и хорошо. Вопросы есть у вас, Фролов?
– Товарищ полковник, а... с ним может что-то случиться? Или это не положено?
– Нет, почему, вы это знать должны, – Лисицын нервно покрутил карандаш между пальцев, – так вот. Если сказать как на духу – я не знаю. Мы вскоре начнем с ним работать. По медицине никаких препятствий нет, я консультировался, вреда здоровью это нанести не может. Разве что минимальный. Но мы имеем дело не с обычным ребенком. Вы же знаете, какой был отбор. Психиатра я держу, разумеется, но наша современная психиатрия, – он покрутил головой, – я не уверен, словом, что психика не съедет. И что будет со способностями – не представляю.
– Так может быть, проконсультироваться с... не знаю. Ясновидящими, шаманами. Экстрасенсами.
Лисицын сморщился.
– Вы же знаете, что это шарлатаны. Мы ведь и взрослых через программу пропускали. Все сто процентов – шарлатаны.
– Но что-то у них есть. У некоторых.
– Ну это все темная вода во облацех. Они нам не помогут. Со священником консультация была, вы в курсе. Что-то он там невнятное сказал.
– Что Господь посылает какие-то способности... короче, надо поститься и молиться.
– Словом, Фролов, здесь нам никто не поможет. Мы сами должны разбираться. И мы в этом разберемся. Потому что нам надо в этом разобраться. Если не мы, то больше никто. Понимаешь?
– Да, товарищ полковник.
– Идите. Я сейчас сам к пацану хочу подойти, поговорить. Познакомиться хотя бы. Надо начинать программу.
Капитан Фролов вышел. Лисицын шлепнул пальцем по клавише ноутбука, оживляя экран. На экране были данные по отбракованным детям. Лисицын вообще-то надеялся выловить хотя бы троих-пятерых, но остался только вот этот. Сергей. Тринадцатилетний пацан, с которым теперь непонятно, что будет. Впрочем, понятно, оборвал себя Лисицын. Даже если не получится результата, который я планирую, может получиться полезный побочный эффект.
Полковник переключился на камеру. Она постоянно отслеживала помещение, где содержался мальчик, через большое настенное зеркало.
Парень слонялся по комнате. Лисицын лично позаботился, чтобы подросток был хорошо устроен. Все оформили: игровую приставку "Нинтендо", телевизор, ноутбук, правда, без интернета. Книги – какие попросит. Пацан попросил "Гарри Поттера", но и его что-то не особенно читал. Помещение просторное, приличное, мебель фирменная. Дома пацану ничего подобного даже не снилось, жил в однушке с матерью и сестрой, папаша платит алименты с белой зарплаты, какие-то копейки. Однако довольным Сергей не выглядел, шатался из угла в угол, подходил к окну, смотрел туда, шевелил губами. На столе валялись изрисованные бумажные самолетики.
Лисицын вздохнул, погасил экран и вышел из кабинета.
– Здравствуй, Сергей, – Лисицын протянул ему руку. Мальчик посмотрел исподлобья и вяло ответил "здрасте".
– Присаживайся, – велел полковник, подвигая к себе стул, – ну, я рад с тобой познакомиться. Как тебе здесь, нравится?
Мальчик пожал плечами.
– Жалобы есть?
– Да все нормально. А вы... – мальчик покосился на его погоны.
– Называй меня Виталий Андреевич, – велел Лисицын, – я руководитель проекта. Что, Сережа, скучновато здесь?
– Да, – признался мальчик.
– На компьютере играешь? – Лисицын кивнул на технику.
– Да, немного...
– На улице вроде тоже гуляешь, да? Прогулки два часа в день, кино, кафе-мороженое, зал игровых автоматов.
– Да, это здорово... не знаю, Виталий Андреевич. Как-то тоскливо.
– Общения с ребятами не хватает? Или по маме скучаешь? Так вроде уже не маленький. А с ребятами, я слышал, у тебя не ладилось.
Насколько знал полковник из заключений психолога, у Сергея вообще не было друзей. В классе его травили. За непохожесть – это часто бывает. От этого и учился плохо – школа была сплошной мукой.
– Все хорошо вроде, – сказал Сергей, – но... я не могу это объяснить. Вот тут, – он показал себе на грудь.
Предчувствия, подумал Лисицын, и под ложечкой неприятно засосало. Интуиция там всякая, чувства, ощущения. А может, как там психолог написал, смена привычной обстановки приводит к фрустрации. Черт их разберет, экстрасенсов этих.
– Значит так, – заговорил он, глядя мальчику в глаза, – я понимаю, Сергей, тебе нелегко. Но я хотел бы немного рассказать тебе, о чем идет речь. А речь идет о важнейшем проекте государственной важности. Проект секретный. Так что ни мама, ни кто-то еще об этом знать не должен. Да и тебе я подробности рассказывать не буду. Пока не буду. Но кое-что расскажу. Ты, конечно, слышал об экстрасенсах, чудотворцах и прочем. Скажу тебе откровенно, я во все это никогда не верил, и правильно делал. И ты не верь. Мы проверили тысячи таких чудотворцев, и все они – шарлатаны. Или психически нездоровые люди. Никаких чудес не бывает. Но могут быть неизученные свойства человеческой психики. И вот эти свойства, если их правильно использовать, могут принести очень большую пользу. У нас есть некоторые данные об этом. Тебе это знать не положено. Словом, нам понадобилось отобрать детей и подростков, которые потенциально годятся для развития определенных способностей по методу, о котором ты узнаешь позже. Отбор велся три года. Скажу тебе честно – было сложно. Как ты понимаешь, мы брали тех, у кого уже были какие-то проявления необычности... слухи ходили. Или что-то еще. Таких и найти сложно, но мы искали по всей стране...
Лисицын замолчал. Действительно, работа была грандиозной. И ведь все это – под прикрытием, истинные цели отдела никому не известны. Хорошо еще, что генерал дал добро. Иначе, пожалуй, не удалось бы провернуть такое дело. Но зато в случае успеха Лисицына ждет больше, гораздо больше, чем какой-то очередной орденок...
...Детишек привозили из фешенебельных районов Москвы и глухих деревень, из вымирающих сибирских городков и с Дальнего Востока. Только самых перспективных, очевидно интересных. И все они проваливались. Никто не прошел до конца систему тестов, которую полковник разрабатывал почти в одиночку, пользуясь разве что услугами консультантов, и особенно часто – целителя Евгения Марченко. Первыми отсеялись дети всяких восторженных лупоглазых эзотериков, рериховских дам, бородатых цигуньцев, пышущих каленым здоровьем последователей Порфирия Иванова. У таких людей прямо через одного – что ни ребенок, то чудо, дети индиго, расторможенные маленькие экстрасенсы и предсказатели будущего. Избалованные, восторженно-счастливые, они с удовольствием играли для родителей роль "детей Эры Водолея". Всех этих детей следовало уже лечить у психиатра. Но это, в конце концов, не его, Лисицына, дело.
Он стал сразу отсеивать: родители увлекаются эзотерикой, оккультизмом? Не подходит. Брали только из обычных семей. Только таких, мимо которых нельзя пройти. О которых ходили слухи. Сергей из них был далеко не самым перспективным. И "процента чуда" в нем было немного. Евгений, правда, глянув на фотографию, сказал коротко "этот пойдет". И этот аргумент для Лисицына был одним из сильнейших. А так... Обыкновенный троечник и тихоня, синдром дефицита внимания, нелюдимый, любит сбегать из школы и болтаться где-то по улицам, мать с ума сходит.
Единственное, что в нем было странным: в одиннадцать лет заболел лейкозом, все было – хуже некуда, нужна пересадка костного мозга, а мать не смогла собрать денег на лечение, врачи объявили безнадежным, выписали домой умирать, а парень вдруг выздоровел. Сам. Без всякого следа, без рецидивов. Такие случаи Лисицын отслеживал.
Но ведь были дети и гораздо круче. Взять хоть ту десятилетнюю девчонку с глазом-рентгеном, которая безошибочно ставила диагнозы...
Нет. В них не было того, что нужно. Лисицын не точно знал, что именно нужно, и эта неточность раздражала – но что поделаешь? Главное, чтобы это работало.
– Так вот, в тебе это есть, Сережа. Именно поэтому ты выздоровел от лейкоза. Мы прогнали тебя через всю систему тестов, и ты их выдержал. Понимаешь – ты один. Единственный из всех. И теперь мы попытаемся пройти с тобой программу. Она безопасна для здоровья, но в результате у тебя могут появиться такие способности, которых у людей обычно не бывает. Понимаешь?
– Не очень, – признался мальчик, – а что за способности?
– Я пока точно не могу сказать. Но это очень, очень серьезно. Фантастику ты же любишь? Стругацких читал, нет? Гм. Ну Гарри Поттера... вот там есть волшебники и обычные люди, да?
– Ага. Маглы.
– Вот-вот. Маглы – это обычные? И вот представь, что ты будешь, ты реально станешь первым волшебником на Земле. Не экстрасенсом, который сидит там и впадает в транс, а потом ставит какие-то диагнозы. А настоящим волшебником. Сможешь творить чудеса. Не скрою, что именно это будет и как – мы пока не знаем. Но я уверен, это будет. Ты станешь первым таким человеком будущего на Земле. Как Юрий Гагарин.
– И что я должен буду делать? – спросил мальчик.
– Пока сложно сказать. Посмотрим! Мы ведь пока еще не знаем, в чем будут точно заключаться твои способности. Но ты пойми, это – будущее России! Вслед за тобой появятся многие другие такие же. Мы поймем, как получать такие способности. Люди будущего! Представь, что наша страна получит такое... сверхоружие. Сверхлюдей. В этом наш шанс! Великий шанс России. Мы сможем стать сильнее других, понимаешь? И построить наше новое, светлое будущее. И для этого, Сережа, нужно, чтобы ты сознательно работал с нами. Понимаешь?
– Да, – сказал мальчик. Его взгляд чуть просветлел. Во взгляде появилось понимание.
– Вот и хорошо, – Лисицын отечески положил руку ему на плечо, – я могу на тебя рассчитывать, Сергей?
– Можете, – гордо ответил мальчик.
У Светланы Григорьевны было хорошее настроение.
Все объяснялось просто – у нее побывали Костик с Надей. Уже почти все забыли старуху, а вот Костик все еще помнит, заходит. Визиты воспитанников радовали Светлану Григорьевну едва ли не больше, чем посещения собственных внуков. Внуков ей доверяли редко, ребятишки почти ее и не знали, общение с ними каждый раз становилось проблемой. Чужие они, совсем не такие, как сыновья. Да и сыновья отдалились, стали чужими. Неужто жены так сильно влияют? Или просто жизнь их изменила... наверное, жизнь.
Но вот пришли Костик с Надей и с десятилетним Алешкой – как будто луч солнца упал в чащу. В непролазную чащу ее дремотной депрессии. Пили чай, смотрели старые альбомы. Разговаривали. Алешка у них ходит в секцию спортивного ориентирования, от старых времен еще что-то осталось: кое-где есть бесплатные секции для детей.
Весь вечер Светлана Григорьевна была почти счастлива. Если бы не тоска, свернувшаяся калачиком внутри, ждущая своего часа. И утром было счастье. Было хорошо. Светлана Григорьевна написала несколько страниц своего романа. Ей бы мемуары писать, а она взялась – фантастику. На старости-то лет. Получалось наивно, старомодно, как в тех тоненьких книжечках "Искателя", которые она искала и запоем перечитывала еще в 70е годы. Нынешние-то не так пишут. Ну да какая разница – не в издательство же посылать!
Но к вечеру это счастливое искрящееся – угасло. Ей не стало плохо, но и радость исчезла, опять наступила обыденность. Светлана Григорьевна решила, пока еще не так все тяжело, заняться чем-нибудь полезным. Например, вымыть шкафчики на кухне.
Стыдно же, запустила, скажут, старуха, из ума выжила – пыль, грязь. Печенье прошлогоднее еще в вазочке.
Светлана Григорьевна напустила воды в тазик, бросила в воду тряпки. Стерла для начала пыль с хлебного ящика и с иконы Спасителя в углу. Всю жизнь Светлана Григорьевна была неверующей, но вот к старости что-то будто сдвинулось, а тут еще подруга подарила эту икону. Не то, чтобы Светлана Григорьевна сразу уверовала в Бога или, тем более, начала ходить куда-нибудь в церковь, куда уж на старости лет начинать – но икону на кухне повесила и иногда посматривала на нее, и в голову приходили разные мысли о Боге, и разные вопросы – но задать их было некому, и Светлана Григорьевна все это потом забывала.
Забравшись на табуретку, а с табуретки – коленом на буфет, Светлана Григорьевна отдраила верх шкафчика. Потом открыла и стала вынимать посуду.
И за большим пузатым, никогда не пользуемым чайником обнаружила еще одну старую папку, которую надо было бы вчера достать и показать Костику с Надей. Хотя это не при них было. Это еще раньше, когда она только начинала. Зарисовки все эти. Светлана Григорьевна слезла с буфета. Тем более – приустала, надо бы передохнуть. И затылок что-то начинает побаливать, как бы не давление.
Зарисовки были карандашные. Урал, Башкирия. Янган-Тау. Хребет Сука (и нечего пошлить, ударение надо правильно ставить). Речка Белая у истоков, камни, изгибы. А вот девочка на камнях, это Юлечка, маленькая такая была, большеглазая. Не очень-то хорошо получилась, хотя фигурка динамичная. А вот лицо совсем не похоже. Ну какой я художник, подумала Светлана Григорьевна. От слова "худо".
А ведь здорово было тогда. Очень хорошо. И Надя вчера даже сказала: "Светлан-Григорна, а чего вы не напишете воспоминания? Ну здорово же было! У вас наверняка есть что рассказать. Мы-то вспоминаем это все... как лучшее время жизни".
Комок вдруг подступил к горлу. Светлана Григорьевна тяжело поднялась и заковыляла в комнату – за платком.
Она училась на геологическом факультете. А как же? Это была романтика! "Держись, геолог! Крепись, геолог! Ты солнцу и ветру брат". Или там, допустим, "За белым металлом, за синим углем, за синим углем, не за длинным рублем..."
Света и хотела романтики. Для этого и поступила. И закончила, чуть-чуть не добрав до красного диплома.
И была романтика – но, к сожалению, недолго. Три раза побывала она в тайге, в экспедициях, вышла замуж за Сашу, а потом родился Олежек, старший. У Олежка оказался врожденный вывих бедра, а потом еще развилась тяжелая астма.
Распорки на бедрах, операции. Больницы. Упражнения – каждый день по тысяче раз развести и свести ножки, это движение снилось ей по ночам, оно стало автоматическим. К двум годам Олежек пошел. Но о возвращении в разведку не могло быть и речи: теперь у Олежка открылась астма, а то и еще что похуже. Никто понять ничего не мог – какие-то каверны в легких. Делали бронхоскопию. Каждый год возили в санатории. Но приступы становились все чаще, Олежек простывал от малейшего сквозняка, а почти на все антибиотики у него была аллергия, а от простуды он сразу же начинал задыхаться, и сразу же клали под капельницу, все ручки были исколоты. Как бы в пику своей болезни Олежек очень хорошо развивался, в четыре года начал читать, и читать любил, Светлана только успевала таскать ему книжки из библиотеки.
Когда Олежку было семь, она нашла выход. Во-первых, узнала про Ужгород. Добиться путевки было нереально, Светлана поехала с детьми одна, "дикарем". Работала там уборщицей в санатории, а Олежка пускали в соляные пещеры дышать, вылечивать астму. После этого полгода он не болел. А потом Светлане подсказали хороший метод, разработанный в 30е еще годы врачом Залмановым для лечения туберкулеза. Надо было делать горячие обертывания, и чтобы ребенок дышал при этом свежим холодным воздухом. Светлана делала так каждый день, и года через два приступы сильно сократились, а в свои 12 Олежек ходил на физкультуру вместе со всеми, а позже и в длительные категорийные походы.
С Сашей к тому времени давно развелись. Романтика романтикой, Светлана давно все понимала и, перестрадав, решила не обращать внимания на его таежные романы. Мало ли? "Не может мужик полгода в одиночестве", говорили ей умудренные жизнью родственники. Светлана в глубине души этого не понимала: а женщина – может? Должна? Обязана?
Однако решила терпеть. А потом Саша нашел свою Настоящую Любовь, какую-то там сибирячку, и там в итоге и остался. Алименты платил, но неаккуратно, а потом и вовсе как-то это сошло на нет, Светлана мыкалась одна, как получалось, стребовать с Саши не выходило – у него в новой семье родилось двое погодков.
Когда Олежку уже стало полегче, да и сама она поуспокоилась, пришла в норму – встретился Володя. Володя был не романтик, надежный, спокойный. Работал инженером на "Калибре". Родили с ним Ванечку, и Ваня получился весь в отца – здоровый, круглолицый, беспроблемный ребенок, одна только радость от него.
Светлана давно уже работала в конторе геологоразведки. Сидя за столом, перебирала скучные бумажки. И работа ее была нужной – обеспечивала тех, кто "по мерзлой земле идет за теплом, за белым металлом, за синим углем, не за длинным рублем". Сводила и анализировала то, что им удалось добыть в тайге и степях. Но разве об этом мечталось в молодости?
Теперь все были уверены, что у Светланы все хорошо. Что она, несомненно счастлива. Хороший, надежный муж, двое прекрасных здоровых уже детей. Спокойная работа, самая подходящая для женщины. Неплохая трехкомнатная квартира.
А ей временами хотелось выть.
И муж был хороший. Чтобы уважать, чтобы вместе ездить на картошку или по грибы. Порядочный, говорили все. Домовитый. Все умел – в отличие от нее самой, но ее, опять же, не упрекал. Ценил. По сравнению с этим что был Саша – негодяй, сволочь кудрявая, эгоист. Когда она выходила замуж первый раз, так и знала, что бросит, чувствовала, притом бросит в самый тяжелый момент – и так и получилось, наплевал на ребенка больного, и даже с деньгами кинул. Да и жили они тяжело, нехорошо жили – может, лучшее время было, когда Саша в экспедиции, а она его ждет.
И сейчас ни в коем случае не хотела бы она вернуться к Саше. Но вот как вспомнишь блестящий этот взгляд из-под вихров, полуоборот головы, и вдруг сильная рука на плече – "хорошая моя". Сволочь, негодяй... Это все был самообман, дурацкая романтика, слепые чувства – но черт возьми, может, это было лучше, чем так.
И работа была хорошая, с коллегами ровные дружеские отношения, никаких проблем. Но разве этого она хотела в молодости-то? Конечно, теоретически можно попробовать. Пробиться, добиться, чтобы взяли в экспедицию. Но хочется ли ей этого теперь? Бросать налаженный быт, Володьку – что он скажет? Тоже не выдержит "мужик один полгода", и сбежит от нее? А главное – детей. Так уж получилось, что детей Света растила сама, при минимальной помощи бабушек. Ее собственная мать жила у сестры в Свердловске, у той было трое детишек. И куда теперь, как? С кем оставить пацанов? Не с кем. Да и привыкли они к матери. Какие там экспедиции...
И вот тогда Светлана совершила финт ушами.
Продуманный, конечно, финт. Шило в заднице у нее было всегда, ничего не скажешь – но при этом Светлана была ответственной, не из тех, кто сбежит с гусаром. Но все-таки финт... Светлана пошла работать в районный Дом пионеров, руководителем кружка по туризму.
Занимались четыре раза в неделю. Этого было мало, и Светлана еще устроилась на полставки с утра гардеробщицей в библиотеку. Впрочем, Володя неплохо зарабатывал, на "Калибре" постоянно давали премии, так что на жизнь хватало.
После разрушения Союза – этот процесс, как и многие, Светлана называла исключительно "катастройкой" – Дом пионеров реорганизовали. Там теперь были тоже кружки и секции для детей, и курсы подготовки к школе – но все это уже платное, и очень дорогое. Секция по туризму, ее детище, созданный, выстраданный, выстроенный клуб "Странник" – оказалась в этой парадигме лишней. Светлана даже попробовала предложить новым хозяевам "бизнес-план", сделать секцию платной, но они лишь пожали плечами... Через три года, после того, как Светлану выперли, в Доме пионеров появилась новая туристическая секция, где учились вязать узлы, лазать на скалы в обязательных шлемах, проводили шумные пикники на природе, от родителей требовали покупки дорогого оборудования, ездили на слеты и соревнования, и ходили туда, конечно, только дети приличных родителей, которые могли себе это позволить.
У Светланы дети бывали всякие. Был Мишка, сын одинокой алкоголички-дворничихи. Была Катя из английской спецшколы, дочь профессора. Две девочки из семьи уборщицы-технички и пьющего сантехника. Сын главного инженера "Калибра". Об этом не думали, не замечали, какая разница в походе-то? Об этом она задумалась лишь после падения Союза. Где теперь такие дети, как Мишка Приходько, как Оля и Наташа Буреевы? Кто будет заниматься с ними?
Светлана и сама уже была на пенсии, когда случилось все это. На пенсии по возрасту – но бодрая, веселая, совершенно здоровая. По-прежнему каждый день – в Доме ("на фирме", называли они это, не подозревая, что через сколько-то лет иностранное слово станет обыденным и неярким), по 20-30 выездов в год, категорийные походы... И подготовила себе преемника, Игорька, который занимался у нее же, а теперь работал вожатым в школе и учился заочно в пединституте, собираясь остаться в педагогике. Были и другие, но на Игорька Светлана рассчитывала: он не карьерист, не станет рваться в директора и завучи, он из тех, кто способен за идею и за копейки десятилетиями возиться с ребятишками, вольный воздух Уральских гор любит куда больше начальственных кабинетов, он сохранял и хорошо понимал тот дух, который ей удалось создать и поддерживать в клубе.
Когда все сломали, Игорек уехал работать на турбазу. Водил группы в горы – за деньги, разумеется. Потихоньку начал пить, несколько раз приезжал к ней, сидели подолгу, он пытался играть на гитаре, но пальцы плохо слушались. Несколько лет назад Игорек сорвался со скалы на Таганае, где казалось бы, знал каждый квадратный метр – очевидно, позволил себе лишнего...
Вообще перебирая мысленно судьбы своих воспитанников, Светлана старалась поменьше думать о мальчиках. Это было как-то особенно больно. В Чечне погиб только один из них, Славик Гориков. Он, кстати, и занимался у нее всего два года. Но сколько их умерло просто так, непонятно – и почему именно мальчиков? Светлана не понимала этого. Женьку зарезали из-за новой машины – вытащили из-за руля и бросили тело в канаву, машину угнали. Еще трое погибли вот так же, от рук уголовников. Один утонул в озере. У одного случился инсульт в 25 лет. Саша Смирнов покончил с собой – это для Светланы было выше всякого понимания, хотя она знала, что Саша после катастройки увлекся какими-то оккультными учениями.
Девочки вот все живы. Цепкие, выкарабкались. Все родили хотя бы по одному ребенку, а Танька Хохлова – уже троих.
Что-то мистическое было в этой фатальной мужской смертности. Как на войне. Но ведь войны, кажется, нет!
Светлана начинала думать о тех ребятах, у кого все сложилось благополучно. И отчего-то становилось еще тоскливее.
Костик, например, с Надей. Они и познакомились в "Страннике". Светлая юношеская дружба. Ничего между ними не было "такого", хотя нынешние непременно постарались бы это извратить, говоря о "правде жизни". Но ведь и это полуправда. Да, были и тогда девочки-давалки, развращенные с 12ти лет, но ведь это было не большинство и даже не меньшинство – это были единицы. Надя слыла нормальной девчонкой, и Косте никогда в голову не пришло бы ничего грязного. Светлана знала, когда они поцеловались впервые – ему было 16, ей 14. Она знала о них все. Теперь они были ей ближе, чем собственные дети. Их сын Алешка – как родной внук.
У них все сложилось благополучно. Костя работал в филиале крупной московской фирмы, старшим менеджером, торговал ширпотребом. Надя занималась с дошкольниками в "Школе раннего развития", за немалые деньги готовила их к поступлению – нынче, чтобы пойти в школу, малыш должен уже уметь читать, писать и считать.
Одна из очень благополучных семей. Они даже летали в отпуск в Турцию, а в этом году съездили по "Золотому Кольцу", причем это обошлось дороже заграничной поездки. Собственная "Тойота", евроремонт в квартире, доставшейся от бабушек-дедушек. Иногда поругивали совок, где "жили в нищете". Светлана отмалчивалась. Она помнила блестящие глаза Кости, отражения костра в зрачках, увлеченный, срывающийся в петуха басок – он пересказывал фантастику Ефремова, Шекли, Кларка, планировал заниматься космической медициной. Он и поступил в медицинский, но ушел после третьего курса, когда женился и понял, какая зарплата и какое будущее его ожидает по окончании вуза. Позже закончил заочный менеджерский факультет...
Светлана видела тусклый взгляд и нервную повадку Кости-нынешнего, устало потирающего виски – "блин, с работы только в 9 возвращаюсь"... Как и все, он пил. По выходным, для разрядки – пил обязательно.
Светлана помнила Надю, тоненькую девочку с оленьими большими глазами. Она закончила музыкальную школу и почти профессионально играла на виолончели. Надя была похожа на нее саму, Свету, в молодости. Всерьез рассуждала, что вот закончит школу – и сначала поедет на БАМ, а что? Интересно же. Романтика.
Закончила пед. Поработала в школе, но устала от микроклимата в учительском "гадюшнике" и от мизерной зарплаты – а тут подвернулось неплохое место, устроили по блату. Дрессировала детишек к школе. Любила ли она своих учеников? Получала ли хотя бы удовольствие от работы? Светлана не знала.
У обоих неплохая работа и зарплата, всего один – и здоровый – ребенок. "Для меня теперь главное в жизни – это вот он", – веско говорил Костя, поглядывая на сына, увлеченно копающегося в Светланиной коллекции минералов. И Светлана кивала. Да, конечно, дети это главное. А у нее разве было не так? Дети – это главное, все ради них. Но что-то внутри сжималось болезненно, что-то протестовало...
Глупость, говорила себе Светлана. А чего ты хотела для них?
Там, у костра, ночью, после давящих лямок рюкзаков, почти отвесных скал, переправ через горные реки – что тебе чудилось? Ты сама инфантильна, ты всю жизнь была по сути подростком. И так же, как воспитанникам клуба, тебе тогда казалось, что впереди – несказанно прекрасная жизнь, счастье, что-то необыкновенное. Полет. "Только небо, только ветер, только радость впереди". Что это было? Космос, звезды, мир и счастье во всем мире? Коммунизм? Неизвестно. Но тогда было так очевидно – их ждет необыкновенная судьба.
