Текст книги "Союз летящих (СИ)"
Автор книги: Яна Завацкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Личность. Душу.
Была область сознания, куда Дьен не пускал Алейн. Никогда не пускал. Потому их отношения и не были эльтар – равными, Дьен был ее "отцом-учителем-старшим братом", но не равным ей другом. Алейн только приблизительно, по фактам знала о содержании той области. Касалось это войны на одной из планет инферно – Дьенар Молния освобождал такие планеты. И даже о фактах она старалась никогда не думать.
Алейн вспомнила разом все, только что виденное, и разрыдалась. Теперь она была слабой. Теперь – можно. Она без слов жаловалась Дьену на происходящее, и он, не касаясь, прижимал ее к себе и гладил по голове.
"Я не могу больше, Дьен... я не могу".
Так было уже тысячи раз – с тех пор, как она жила на Земле.
"Ты знаешь, почему я дал тебе такое имя?"
"Всегда ломала голову. Ведь совсем не похоже..."
"Похоже. Ты этого не хочешь признать, но это похоже. Алейн Нежная. Не Крылатая, не Звездная, не еще какая-нибудь Грозно-Прекрасная. Не радуга, не звезда. Нежная".
"Я думала, это потому, что я так люблю тебя".
"Да, поэтому тоже. Но ты ведь и вообще такая. Нежная. Если одним словом".
"Я не гожусь для этой работы?"
"А знаешь... может быть, для этой работы только такие и годятся. Ты слишком нежная, чтобы все это терпеть. Ты не можешь закрыть глаза и так жить. Ты чувствуешь эту горошину через любые слои перин. У тебя это все равно будет болеть. Может, за это я тебя и полюбил... Но правда и в том, что боец из тебя никакой".
"А что делать, Дьен? Какой боец из Роситы? Из того двенадцатилетнего пацана, Маурисио?"
"Ты Нежная. Понимаешь, Аль, ты нежная. Тебя надо взять на руки и унести. Далеко-далеко отсюда. На берег теплого океана. И там тихонько гладить и прижиматься к тебе. И любоваться, как цветком, потому что ты – красивая. Самая красивая во Вселенной. Нежная. Чудесная. А ты... ты здесь. И я ничего не могу с этим сделать. Почему Создатель дал мне именно тебя? Нет, я благодарен Ему за это. Ты единственная во Вселенной. Без тебя моя жизнь была пуста. Лучше тебя просто не бывает. Но... это так тяжело иногда. Когда тебе – вот так... а я далеко".
"Знаешь, наверное, это неправильно. То, что я вот так слушаю тебя... и мне так хорошо. И я думаю о себе. А другие в это время... вспомни только то, что я видела сейчас, в Сьерра-Бланке. Можно после этого думать о себе? Ведь стыдно".
"Но девочка, если ты совсем не будешь слушать меня... ты ведь забудешь, что такое любовь. Ты потеряешь свой компас. Перестанешь отличать добро от зла. Верь мне, я ведь прошел все это – я все это хорошо знаю".
"Только с тобой тогда не было рядом человека, который вот так бы поддерживал. И ты ничего не перепутал и не потерял компас".
"Со мной был Союз Тайри. У меня были близкие друзья-эльтар. Мой наставник. Но было время... долго... когда ничего этого не было. Когда надо мной был экран. Я был один. Но разница в том, что мне тогда практически не нужно – и невозможно было действовать. Только ждать, и я ждал".
"Я не знаю, верю ли я в Создателя... Но Дьен, если Он есть, я так ему тоже благодарна – что он дал мне тебя".
***
Лисицын быстро шел по коридору, Марченко неторопливо вышагивал за ним длинными ногами. Полковник открыл дверь.
– Вот, посмотри...
Целитель вошел и остановился. Его прозрачные странные глаза медленно, будто сканируя, скользили по стенам.
Квадратная комната, четыре на четыре метра, была пуста, если не считать стула в центре. Стены обшиты металлическими листами, и в каждом углу на высоком треножнике – прибор, похожий на рентгеновский аппарат, развернутый горизонтально. Поверх металлических листов на стенах еще натянута тонкая проволочная сетка.
– Все заэкранировано, как ты говорил.
У Лисицына слегка свело челюсть. Вся эта ситуация была ему неприятна, потому что он не понимал – зачем и для чего. Что именно должно быть заэкранировано? Радиоволны, электромагнитное поле, это ясно... а что еще? Зачем тройная защита, хватило бы и листов из никелевого сплава (а как трудно было доставать все эти материалы!) Зачем асбест, например?
Правда, приборы, построенные по непрофессиональному наброску Марченко, и спрятанные сейчас за этими самыми асбестовыми прослойками, вызвали живейший интерес Лисицына. Это бы физикам показать... хотя скорее всего, ерунда. Но не могут ли такие вот простые приборы изменять гравитационное поле?
Точно так же по наброску и указаниям Марченко были собраны и четыре излучателя. Техники страшно матерились, пока разобрались, что от них требуется, сами сделали нормальный чертеж и построили приборы. Но говорят, интересно. Новое слово в технике. Правда, непонятно, кому и за каким хреном может понадобиться такая штука, сразу четыре вида излучений, и они должны еще подаваться как-то дозированно.
– Ну как? – спросил Лисицын. Марченко едва заметно кивнул.
– Правильно. Можете начинать.
– И... будет результат?
Марченко чуть пожал плечами.
– Если все верно сделали, будет.
Лисицына иногда раздражало это непрошибаемое спокойствие.
– Слушай, Евгений... ты ведь говорил, облучать надо мозг. Вся штука в мозгу. Так может, пацана поместить, допустим, в свинцовый контейнер, голова наружу. Пусть только голова облучается. Зачем ему лишние рентгены? Тем более, лейкоз уже был.
Марченко чуть пожал широкими плечами.
– Облучайте голову, – сказал он безразлично. Лисицын отвернулся, считая про себя до десяти. С этим надо жить, полковник. Ничего не поделаешь. Объяснений этот гад не дает никогда. Вообще никогда. А его спокойное согласие может означать "делайте, как хотите, но тогда результата я не гарантирую". За годы общения Лисицын уже достаточно изучил целителя.
Ладно, будем облучать целиком, решил он. Доза не опасная в общем-то. Лучевой болезни не будет.
– Облучать надо в течение получаса, – сказал Марченко, – если после этого не будет результата, дальше бесполезно.
– А сам мальчик? Он ведь изменится?
– Да, он может очень сильно измениться, – подтвердил целитель, – если что-то необычное... да в любом случае обязательно покажите его мне.
Лисицын припарковал свой "Опель" на пятачке, до сих пор еще свободном. Только роскошный "Мерс" местного кавказского авторитета, владельца сети закусочных, занимал полплощадки. Впрочем, офисный планктон с работы поедет позже. Лисицын просто захотел побыть в одиночестве. Посмотреть еще раз на схему. Нервы слишком расходились.
"Охота на вурдалака". Подходящее название для какой-нибудь фантастики или боевика в глянцево-пестрой обложке. С мрачным мужиком, сжимающим в руках автомат. Лисицын про себя называл свою операцию, может быть, главную в жизни, просто "Контакт".
В глубине души он не верил, что все получится.
Логически все сходилось верно. Он давно вычислил эту силу, мягкую, исподволь влияющую на мировые события. Отделил ее действие от действий других сил, неизвестных, но легко просматривающихся за канвой событий. Но... поймать ее? Не может же она быть сосредоточена в одном человеке? Хотя, пусть один. Только бы получить его в руки – и можно допросить (хотя наверняка они как-то защищены от допросов), можно изучать и обследовать, можно шантажировать остальных. Если выдержит экранировка, конечно... Что именно выдержит? Идиотская ситуация. Лисицын совершенно не представлял, с чем ему придется иметь дело.
В глубине души он вообще не верил, что из этой оккультной хрени может что-то получиться.
"Ничего, зато получится с Сергеем", сказал он себе.
Пересек двор. Два бомжа копались в помойке. У подъезда, у останков сломанной скамейки, стояла бабка с шавочкой на поводке. Дворняжка залилась злобным лаем. Лисицын остановился, посмотрел на бабку. Пальто еще брежневских времен, на ноги что-то дикое накручено, с заплатами. До чего довели пенсионеров, злобно подумал Лисицын.
– Проходи, чего стал, – сказала бабка. Он молча вошел в подъезд.
Уродство. Даже при совке такого не было. Тогда скамейки – новые, крашенные – у каждого подъезда, старухи нормально одевались, сидели, лузгали семечки. А сейчас... он снова вспомнил роскошный "Мерс" местного авторитета на стоянке.
Ладно, с этим мы разберемся, оборвал себя Лисицын. Открыл два замка, приложил палец к распознавателю. Защиту он себе поставил самую лучшую. Хотя флэшку с сетью постоянно носил с собой, а другие экземпляры хранились тоже не дома.
Он прошел на кухню, заварил кофе.
Как эта сила настроена по отношению к нам? У Лисицына складывалось двоякое ощущение. Иногда казалось, что сила поддерживает Россию. Не допускает распада, не допускает совсем уж диких вариантов развития событий. Но иногда действия этой силы выглядели скорее антирусскими. Если, конечно, Лисицын правильно интерпретирует... может быть и ошибка. В любом случае, надо будет это выяснять.
Бред, это же просто полный бред! Но ведь к этому бреду привели логика и факты. Только логика и факты.
Ерунда. Он где-то ошибается. Такого не может быть. А вот инициация, как выражается Марченко, Сергея – это интересно. Кто вообще исследует этих пацанов и девочек с необыкновенными способностями? Ведь они же бывают, способности эти. Да, из ста заявленных 99 шарлатаны и фантазеры. Но изредка все равно бывают. Лисицын в этом вот убедился – и давно надо было провести такие исследования и убедиться.
А если Марченко прав, и Сергей пойдет дальше? Это тебе не "охота на вурдалака". Вурдалаки – да хрен с ними. Контролировать их все равно не получится. Пока мы люди. А вот если станем сверхлюдьми... Тогда и с вурдалаками поговорим иначе.
– Если хочешь, ты, конечно, можешь сохранить свое имя. Но тебе с ним жить две тысячи лет.
– Не знаю даже, – сказала Светлана, – просто ничего другого в голову не приходит. Мне надо самой придумать имя?
– Нет, – ответила Кьена, – имя у нас обычно дает наставник. Но оно обсуждается с самим лока-тайри. Я дам тебе имя, если ты захочешь. У нас их три. Я Кьена Виэрел Читта, Читта – определительное имя, Лучистая. Виэрел – это имя будет и у тебя, это название корабля, где ты инициирована. Ну а первое имя – собственное. Если хочешь, конечно, можешь вообще сохранить земное имя, добавив только Виэрел. Подумай.
Светлана задумалась. Она сидела на мягком цветном ковровом полу, обхватив колени руками. Рядом, положив ей руку на плечи, Кел, неподалеку на подушках восседали еще двое тайри, Атэль и Эйн, Кьена сидела прямо против нее. Возле Эйн лежали двое кэриен, крупные псы, черный и рыжий. Стены зала состояли из поющих радуг – радуги медленно двигались, перетекая друг в друга, и если прислушаться, можно было уловить их легкое пение. На жердочке угнездилась огромная сизая рудда, разумная птица. По стенам вилась зелень, едва различимая на цветном фоне, и все же приятная...
Сохранить имя... Света. Светлана. Красивое имя, если отвлечься от того, что очень уж распространенное. Но это там, на Земле, а здесь-то – уникальное.
Тайри и другие разумные молчали, но это было уже привычным. Светлана знала, что им не скучно, и что не надо "поддерживать беседу".
А ведь я уже во все поверила, с легким удивлением подумала она. И в то, что это не сон и не бред. Еще бы! И в то, что я молодая, более того – ребенок. Да я и есть ребенок... Стариковство – все это наносное. Потому что "так положено". Если старик сохранил в себе душу ребенка – кого это интересует?
Ведь уже даже перестало казаться, сниться, что откроешь глаза – и ты снова на земле, в своей квартирке... или в прошлом, с семьей, с клубом в горах.
Все. Жизнь изменилась. Совсем-совсем новая жизнь.
Чудесная.
А что в ней лучше всего? – подумала Светлана. Космос, планеты... чудеса, красоты. Такого и в горах не было. Мир так стремительно расширился до беспредельности. И вся эта беспредельность будет принадлежать ей... Но не то, не то. Новые способности? Новое тело, сильное, могущественное, легкое, красота, безграничная память, безграничный талант... Да, все это прекрасно. Но еще лучше – вот они, тайри. То, что они всегда будут рядом. Всегда будут своими. Рука Кела на плече, от нее так тепло и хорошо. Глаза Кьены – лучистые. Они же все любят ее. С ними так легко, так хорошо. Им можно полностью доверять. Они люди... да, они люди – несмотря ни на какие преобразования (да ведь на их планетах и люди, не тайри, почти всемогущие долгожители). Но они уже совсем другие люди.
И она – другая.
– Дай мне новое имя, Кьена, – сказала она, – это будет правильно.
– Одобрряю! – каркнула рудда.
Кьена придвинулась к ней, посмотрела в глаза, положила руку на свободное плечо.
– Я дам тебе имя, лока-тайри... Ты получишь его при инициации, но услышишь уже сейчас. Я хочу назвать тебя Линной, а определитель твой будет от земного имени – Светлая, на тайрийском – Итин. Итак, твое полное имя – Линна Виэрел Итин. Оно нравится тебе?
Светлана в первый момент ощутила разочарование, имя показалось ей вовсе некрасивым. Но через несколько секунд она поняла, что это – ее имя, что ее должны так звать, и даже – что ее на самом деле всегда звали именно так.
Линна Светлая. Линна Итин.
Кьена улыбнулась – ей не нужно было словесное подтверждение. Ласково заулыбались и другие тайри, а Кел погладил лока-тайри по плечу.
Ей хотелось, чтобы тайри сопровождали ее – и они пошли вместе с ней. Не только Кьена. Кел, Реети, Эйн, Атэль, Ринс, Виита, несколько кэриен-спутников. Светлана-Линна волновалась. Даже очень – ей казалось, что сейчас она умрет. Хотя Кьена сказала, что это не больно, не страшно, что она не потеряет сознания, и вообще ничего такого не будет. Все страшное давно позади.
Стены зала светились. По углам лока-тайри увидела четыре излучателя странного вида, от них лился свет, в центре лучи перекрещивались и непонятным образом формировали световое пятно. "Встань туда", мысленно велела Кьена. Лока-тайри на дрожащих ногах пересекла зал и встала в световой круг.
И началось.
Без предупреждения, без церемоний. Все было уже сказано, решено. Другого пути нет. Инициировать защитную сеть.
Светлана думала, что это похоже на смерть. Вчера все вспоминала свою жизнь. Все мелькало перед глазами, тревожило чувства. Детство, война, бомбежки (даже не страх, а чувство приключения – настоящего страха она тогда не ощутила, была слишком маленькой, но в бомбоубежище было ужасно скучно)... жизнь в эвакуации, в бараке... школа. Пионерский отряд, помощь инвалидам войны. Институт. Первые экспедиции. Дружба, ссоры, примирения. Первая любовь. Сашка и еще раз Сашка... рождение сына. Боль предательства. Невыносимая боль. Болезни малыша, борьба за него. Тоска и одиночество. Володя, семейная жизнь. Ванечка. И потом – "Странник", первые походы, первые, еще неуверенные представления о том, что она хочет создать. Ребята – один за другим... много ребят, их дружба, их первая любовь, их увлечения, их слабости и ссоры, их маленькие подвиги.
Все прошло. Ничего этого больше не будет – ни в каком случае.
Она примирилась и попрощалась с этим. Она сделала это еще на Земле, на больничной койке.
Сейчас она просто стояла в круге света, и... ничего не происходило. Облучение неощутимо для чувств.
Кстати, тайри чувствуют большинство излучений... когда она станет тайри...
Это продлится еще некоторое время. Недолго. Минут сорок, сказала Кьена.
Они говорили с Кьеной вчера. Еще раз. Оказывается, Кьена не родилась на Артании. Да, многие тайри происходят с Тайрона. Но они редко стремятся стать наставниками – им трудно понять живущих на обычных планетах. Нет, это не два разных вида тайри. С возрастом разница между ними исчезает полностью. Но Кьена помнила свою первую жизнь...
На одной из планет звезды, которая на Земле видна в созвездии Льва.
– У меня было шестеро детей. Никто из них не выжил. И с тех пор я больше не производила детей на свет.
Пять ее детей умерли от жестокой эпидемии, поразившей страну. Кьена пошла тогда работать сестрой милосердия и была ею всю жизнь. Людей охватила паника, болезнь была стопроцентно смертельной, некоторые зараженные семьи толпа сжигала в собственных домах. Кьена не боялась заразиться – ей было все равно. Она спокойно входила в дома и ухаживала за больными. И осталась жива. Потом она родила сына.
Сын погиб на войне, которая разразилась позже. Воевали между собой два президента сопредельных стран – за владение сетью урановых рудников.
Никто не победил. Спорная местность была разделена. В стране возникла организация, стремившаяся к более справедливому общественному строю. Кьена вступила в эту организацию. Очень скоро она была арестована и сослана на эти самые рудники.
Через год умирающую Кьену забрали тайри...
– Я долго не могла понять и простить. Я ненавидела тайри. Странно, да? Меня убивало собственное правительство. Моих детей уничтожила болезнь, которая на нашем уровне уже могла бы быть излечена, а мужа убила толпа, когда он пытался предотвратить кровопролитие. Моего младшего убили на войне – опять же, люди. Но ненавидела я тайри. Прошел год, прежде чем я приняла инициацию...
– Знаешь, я понимаю, почему ты ненавидела тайри. Могли бы изменить положение, но не изменили. Вот по этой же причине многие не могут поверить в благого Бога. Мне не так досталось, я теперь понимаю, что жила в хорошей стране и в хорошее время. Иначе я, может быть, ненавидела бы так же сильно.
Может быть, я неправа, думала лока-тайри, стоя в круге. Может быть, я глубоко ошибаюсь. Я превращаюсь в чудовище. Я перестаю быть человеком. Я никогда уже не буду понимать людей.
Но какой у меня выход? Остаться человеком... попросить, чтобы вернули на Землю? Но что я там буду делать... Да и честно говоря, очень уж интересно. Тайри – это значит видеть разные миры, может быть, жить в Космосе. Звезды, планеты... Как ни странно, теперь уже, зная такое, очень не хочется всю жизнь оставаться на одной лишь планете, когда-то казавшейся такой огромной...
Близким она не нужна больше. Вот еще в этом смысл поздней, очень поздней инициации – твой уход никого уже не встревожит. Для близких она умерла, и это естественный, нормальный конец: погоревали, как положено, и как положено, забыли. Конечно, молодой, красивой – можно начать новую жизнь. Добиться чего-нибудь там, найти новую любовь, придумать что-нибудь новое... Но, как говорил Игорек, "просто незачем".
Моя новая жизнь – здесь, подумала Линна.
И отметила, что думает о себе уже как о Линне. Новой тайри.
Теперь она ощутила внутри что-то новое. Как будто птенец хочет вылупиться из яйца. Что-то рвалось наружу, что-то пело внутри. Вдруг она осознала весь свой организм.
Это было ошеломляюще. Так ребенок, наверное, знакомится с собственными ручками и ножками, с необыкновенным удивлением их ощупывая и пробуя на вкус. Линна ощущала биение каждой жилки внутри, как кровь с усилием проталкивается сквозь узкие проходы, как медленно сокращается кишечник, как ритмично, волнами, сокращается сердце. Из желез внутренней секреции выделялись едва заметные капельки регулирующей жидкости, и Линна знала, что можно сосредоточиться – и почувствовать каждую клетку. Каким-то образом, неведомо откуда вложенным знанием, она понимала, как работает организм – хоть никогда не изучала всерьез анатомии и физиологии, знала, как изменить его состояние. И в то же время знание это не мешало... да, от него можно отвлечься и думать совсем о другом. Легко. Но оно как бы всегда присутствует рядом. Одновременно!
Оказывается внимание можно распределить сразу на 2 потока... или на 3. И при этом личность не раздваивается. Некоторое время Линна привыкала к этому новому состоянию.
Всемогущество!
Так в детстве, сидя над трудной задачкой, Светлана ощущала свою беспомощность. Где-то находила предел ее логика, какие-то вещи она не могла понять... А ведь неплохо училась, и по математике была одной из лучших. Но здесь неважно это – лучший, худший, все равно есть предел понимания, предел, за который даже самому умному – не шагнуть.
Так читая строки великих поэтов, Светлана иной раз чувствовала легкую зависть. Ей никогда так не суметь. Плача над творением гения, мы отчетливо понимаем – он ушел вперед, нам не создать ничего подобного, наш мозг слишком несовершенен для этого, и приходит слово "неземное". Религия близка искусству – способность создать по-настоящему великое и прекрасное кажется священной, ибо недоступна никому, кроме избранных одиночек.
Теперь Линна знала, что все это – доступно ей.
Она – Моцарт и Пушкин, она взлетающий под купол цирка акробат, чайка по имени Джонатан Ливингстон, ее пальцы искусны, как пальцы Микеланджело, она легко переспорит Эйнштейна. Связи мира – земные и неземные – доступны ей, как никогда.
Это был не горячечный порыв, не эйфория, а спокойное понимание – границы расширились, возможности ее мозга стали иными. Линна отмечала частью разума, что стоит по-прежнему в светлом круге, и что руки ее вскинуты кверху – почему она так сделала? Неизвестно, но Линна знала, что это правильно.
Вокруг, с волнением глядя на нее, стояли тайри.
Вдруг на нее накатило... одним из потоков Линна подумала, что это и есть тот момент, когда инициируемый может погибнуть. Или стать одрин. В другом потоке бушевал огонь, и Линна начала задыхаться – новых возможностей ее организма не хватало, чтобы справиться с этим.
Все темное поднялось наверх. Несколько секунд, показавшихся ей вечностью, лока-тайри мыслью пребывала внизу, на земле... Руки ее опустились, и тело стало скручиваться вниз – по спирали. Вдруг возникла ненависть к стоящим вне круга – таким сильным, всемогущим, и.. недоступным. Они не любят ее. Они вообще никого не любят. И никто никогда ее не любил... Ее школьные враги – компания девчонок, и на миг она снова почувствовала себя девочкой, зажатой в угол, издевательствами доведенной до исступления... Несправедливость учительницы литературы, поставившей двойку, злобно ее оскорблявшей. Линна сейчас не была взрослой и многоопытной – она была в точности той же Светланой, которая страдала от тех обид. Сашка... его злые глаза, лицо вполоборота – "Хватить на мне висеть. Ты мне всю жизнь испортила". Он тогда ведь уничтожил все хорошее, что было... все перечеркнул. Как будто и не было тех ночей, того звездного неба над головой, того счастья. Для него – не было? Но это значит, что и для нее вся эта любовь была лишь иллюзией. А есть ли она вообще – любовь? Вот что хуже всего... Любви-то и не было. Она что-то пыталась сделать всю жизнь... она любила детей. Но вот они выросли – и разве они теперь любят ее? Ну так... испытывают какие-то чувства, конечно. Разве они относятся к ней так, как она – к ним? Готовы пожертвовать ради нее хоть кусочком жизни? Нет, но ведь она их не для этого растила, пусть живут своей жизнью... Но кто-то, хоть кто-то на земле должен был дать ей любовь? Ей самой? Володя... просто жили, терпели друг друга, и он, случалось, говорил ей злые, обидные вещи. Он не любил ее. Просто привык. И она его не любила. Сашка... лучше уж не вспоминать. Может, ей мать дала то, что она потом передала детям? Отец Светланы погиб на войне, она его и не помнила. Мать... не было никаких светлых моментов любви, понимания. Ничего. Вспоминалось, как несколько раз мать больно ее отлупила – вот и все. Наверное, любила... Это там, на земле, называется любовью. Да, жизнь Светланы была, наверное, лучше, чем у многих других. Но... какой же это был в сущности ужас.
Но ведь теперь все иначе. Лока-тайри ощутила свое могущество снова. Ведь все эти люди – в полной ее власти... во власти... но что она сделает с ними? Отомстит? Глупо, несправедливо. Да, они причиняли боль, но они же и делали что-то для нее, растили, кормили, учили. Они не понимают, как живут, они сами страдают... и этого нельзя изменить, невозможно. Отчаяние стало захлестывать ее. И вдруг чья-то рука извне словно коснулась сознания, успокаивая, снимая боль. Лока-тайри нервно дернулась – ей это не нужно, она и сама обойдется, она разберется со всем.... "Детка", сказал кто-то в ее сознании, "маленькая, успокойся! Все будет хорошо". Линна лишь на миг прислушалась к этому голосу – и все отхлынуло. Ушло навсегда.
Ужаса больше не существовало. В отношении нее – нет. Она избавлена от боли. И... ее любят.
Она будто физически ощутила, как расслабились с облегчением тайри, стоявшие вне круга.
Теперь Линна понимала, что имела в виду Кьена, сказав "этого достаточно". Достаточно ее жизни – без особых бед и потрясений. Не сравнимо с жизнью самой Кьены, узнавшей и смерть детей, и войну, и заключение. Так ей казалось – не сравнимо. Но теперь она знала, что страдания не сравнивают. Линна как бы на миг увидела все страдания своей земной жизни – обычные, не выходящие из ряда вон – и ужаснулась тому, как устроен мир. Но тотчас же и преодолела с чьей-то невидимой помощью этот ужас, но знала, что отныне не забудет этого, и что это всегда будет жить в ней.
Не как жажда мести. Как неутолимая жажда помогать и спасать, избавить всех других от страданий.
Она стала думать о тайри, стоящих вокруг – о себе она понимала теперь уже все. Она знала тайные уголочки своей души, все то темное, стыдное, что носила в себе -и когда это выходило на свет, Линна не отбрасывала эти вещи, внутренне они превращались в нечто совсем новое. Другое. Линна познала себя, познала до конца – по крайней мере так, как только может познать себя земной человек – и это было великолепно. Но уже не так интересно. А что остальные? Острое любопытство, желание познать вот так же и других, захватило ее. Интерес, внимание. Она впервые почувствовала, как любит Кьену. И Кела. И Эйн. Всех, кто окружал ее в последнее время, кто ласково обнимал ее. Разговаривал с ней. Впервые она ощущала себя не ребенком, обласканным и слегка избалованным общим вниманием, а равной им – и понимала, что и в их душах живет боль. Ей самой захотелось обнять Кьену. Она словно увидела первую жизнь своей наставницы, представила ее, уже полуседую, истощенную, с потускневшими от усталости и боли глазами, где-то у пульта под землей, в руднике, на койке в бараке... С умершим ребенком на руках. Все это живет в ней, все это никуда не делось. И вдруг Линна увидела Кьену.
Это было так, словно открылся новый поток. Открылся и хлынул, и Кьена была в нем, в сверкающих струях, радостная, живая...
Линна ощутила все чувства наставницы, все ее мысли. Ей не нужен был комп – комп и отключили на время инициации.
"Я так рада за тебя, девочка!" Чувство было похоже на искрящийся родник, Кьена была счастлива, как счастлив человек, вернувшийся с войны – с победой, как счастлива мать, после родов держа в руках свое дитя. Тем счастьем, от которого плачут.
И вызвано это было тем, что Линна, любимая, родная, вот теперь уже совсем рядом с ней, такая же, как все они – что Линна становится тайри.
Линна привыкала к этому ощущению несколько минут. Она была Кьеной – и была собой одновременно. Никакой разницы между ними не было, но свои границы Линна четко ощущала. А потом в ее сознание хлынул новый поток.
Безудержный.
Она ощутила всех тайри, стоявших рядом. Кела, Реети, Эйн...
Она ощутила всех тайри Виэрена, и все они радовались ей, приветствовали, как бы мысленно обнимали ее.
Их были тысячи... десятки тысяч...
И потом сознание ее совершило новый скачок, и она почувствовала весь Союз Тайри.
Если подбирать сравнения, это было похоже на радиоэфир, в котором звучат миллионы голосов... И Линна, ошеломленная маленькая девочка среди огромного мира, среди незнакомых, но прекрасных людей, где каждый, почуяв ее робкое касание, радостно улыбался, протягивал ладонь, брал ее на руки... "Здравствуй, лока-тайри!", "Какая радость, что ты с нами!", "Я так рад тебе, привет, Светлая!", "Какая ты красивая, хорошая, милая!" И она скользила всеми шестью потоками мысли по чужим сознаниям, но не успевала осмыслить и прочувствовать, лишь накапливала информацию, а все ее чувства были заняты радостью встречи, чистым изумлением от того, что она видела – от того, как прекрасны все эти люди... тайри... От того, что любовь – есть. Теперь она понимала, что была неправа, что любовь есть и на земле – но это как искорки в давно затвердевшей каменной корке, как тлеющие угли погасшего костра. Теперь она сама была частью костра.
Она давно ощущала льющийся сквозь тело поток лучей. Немного неприятно, но терпимо. Она знала, что это за лучи, и как они действуют на ее клетки. И вдруг излучение прекратилось. Линна шагнула из круга. Посмотрела на тайри, стоявших вокруг – на их глазах были слезы, на лицах улыбки. "Это всегда так замечательно..."
Им больше не нужна была речь.
Кьена обняла ее и поцеловала, и тут же ее обнял Кел.
Инициация тайри завершилась.
Доктор Мартин Клаус играл в Final Fantasy.
По правде сказать, игра уже не доставляла ему того ослепительного детского удовольствия, которое наверное, по идее, должна была доставлять раньше. Но в промежутках между работой – а работать Мартин любил больше вего на свете – он с удовольствием гонял по экрану нарисованные фигурки. Одна девчонка в игре, темноволосая, напоминала ему Аманду. Он даже показывал Аманде эту игру, они прошли вместе несколько раундов. У нее хорошо получалось – у нее вообще все получалось хорошо, у этой фантастической женщины.
Мартин не отдавал себе в этом отчета, но Final Fantasy он любил потому, что эта игра что-то напоминала ему из прошлого. Несуществующего прошлого, до аварии. И вот увидев эту игру, он вспомнил какие-то детали. Наверное, просиживал часами за компом... В общем, что-то она пробуждала в его душе, ему казалось, что он узнает некоторые картинки, повороты действия, что пальцы запомнили нужные движения.
Мартин закончил раунд. Посидел, тупо глядя в экран. Отправился на кухню за кофе. Руди поднял голову, подумал, вскочил и побежал за хозяином.
...Стоя у окна с чашкой кофе, Мартин уныло обозревал зеленеющую боннскую улицу. Он думал об Аманде. Он вообще всегда о ней думал.
И не знал, как оно будет дальше.
Слишком уж все это было серьезно. Аманда старше его на восемь лет. Иногда ему казалось – на столетие. С ней было невообразимо хорошо, во всех смыслах. Но что будет дальше? Жениться на ней? Мартин хотел бы жениться в принципе, завести детей. Хочет ли этого Аманда? Мартин совершенно этого не представлял и даже спросить об этом было невозможно. Может, просто съехаться наконец и жить вместе? Мартин как-то заговорил об этом, но Аманда в два счета доказала, что это не нужно: они и так встречаются три-четыре раза в неделю, чаще не получится – у обоих напряженная работа. Да и зачем? Весь этот совместный быт только убивает отношения... Наверное, она права. Но получается какое-то подвешенное состояние. Почему сейчас все так сложно? Почему нельзя прожить жизнь так, как его родители – Мартин помнил очень мало и смутно, но оставалось чудесное, солнечное ощущение детства, защищенности, любви.
