Текст книги "Союз летящих (СИ)"
Автор книги: Яна Завацкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Наверное, для такой женщины, как Аманда – сделавшей неплохую карьеру, талантливой, яркой – жизнь замужней жены не подойдет. Но что делать – искать кого-то другого?
"Но я люблю ее".
Мартин отхлебнул кофе. Вот ведь горе... он действительно очень ее любит. Он уже не сможет без нее, никогда. Аманда – его новая жизнь, ВСЯ его жизнь. Эти два года он не жил, а мучительно пытался вспомнить, что же было до аварии. А теперь он жил заново, в полную силу.
Правда, он работал. И с работой-то все как раз очень неплохо. Мысли Мартина переключились на распечатку, сделанную сегодня утром. Теперь он понял замысел шефа. Понял, кстати, и намеки, которые делала Аманда – интересно, а откуда она-то об этом могла знать? Может, конечно, до нее что-нибудь доходит...
Мартину не нравилось то, что затеял шеф. Влияние электромагнитных колебаний на мозг вообще – совершенно неизученная тема. Работы непочатый край. Перспективы могут открыться очень интересные. Но нельзя же так, с наскоку, сразу разрабатывать практические методы. Да еще в такой области, с мескалином, с усилением внушаемости. Как-то возникало ощущение, что шеф просто хочет скандальной славы, ну и финансирования, конечно... С другой стороны, это не его дело. И потом... Мартин порозовел от удовольствия, вспомнив вчерашнюю сцену: обсуждали в кабинете Лонке обоснование серии экспериментов, и потом шеф, перегнувшись через стол и глядя ему в глаза, сказал:
– Клаус, вы – самый толковый здесь из всех. Когда я увидел ту вашу статью, я немедленно затребовал вас сюда, но честно сказать, вы даже превзошли мои ожидания. Знаете – зарплата, условия, все это можно еще раз обсудить. Вы главное, только поставьте меня в известность, если вас что-то не устраивает...
Мартин допил кофе. Аккуратно вымыл чашку. У него даже не было посудомоечной машины, а зачем одному-то? Он почти и не ел дома. Вот Аманда – та прекрасно готовит, и порой угощает его вкусными обедами и ужинами.
Что ж, шеф действительно боится, что Мартина куда-то переманят. Бывает такое. В Германии вряд ли, а вот за границу могут и сманить. В общем, надо бы радоваться... А ведь он и защитился-то только перед аварией, и то слишком рано – в 27 лет уже доктор, это редко бывает. И быстро идет в гору. Как знать, может, и Нобелевка... и в таком случае, уже не с позиции небогатого ученого нейрофизиолога, а в качестве лауреата можно будет и поговорить с Амандой о семье, о замужестве и даже детях.
Вот только – откуда такое ощущение, будто им манипулируют?
И шефу он нужен для каких-то его собственных целей. Хотя это как раз понятно, в жизни все так – каждый сам за себя, и все стремятся использовать чужие ресурсы. А может, шеф и его продвинет, подтолкнет, если поддерживать сотрудничество.
Но ведь и Аманде он, кажется, нужен для чего-то другого. Она что-то недоговаривает. Она... конечно, очень хорошая, но... бывают какие-то очень настораживающие моменты.
Например, позавчера. Она вдруг стала расспрашивать Мартина о том, что он помнит об аварии, о больнице.
Об аварии – вообще ничего. Он знал – ему рассказали – что он вел свой "Мерс", хотел свозить родителей на премьеру в Кельн, они были театралы, был гололед, машину понесло на автобане, ну и... обычное в таких случаях. Он ничего не помнил.
Но и больницу он помнил очень смутно. Помнил только вторую, куда попал уже на реабилитацию, клинику в Кельне, вот оттуда уже все помнилось совершенно нормально – отдельная палата у него была, лечащие врачи, кафе внизу, садик, где он прогуливался.
А первую, где лежал в коме, он, конечно, не запомнил.
Но зачем она вообще его расспрашивала? Или это у него паранойя? Мало ли...
На самом деле Мартин помнил кое-что о больнице, и эти воспоминания были такими странными и обрывочными, что невозможно было их хоть как-то разумно объяснить.
Может быть, это были вообще плоды его фантазии.
Например, он помнил, что в больнице все время было темно. Точнее, был тусклый утробный свет, красновато-оранжевый – и тьма, влажная тьма, шуршащая, бормочущая тысячами голосов, она пугала, но он был надежно защищен от этой тьмы теплыми высокими стенками...
Еще ему почему-то казалось, что к затылку его был присоединен шланг, подобный пуповине, этот шланг врастал в голову, питая его, связывая с внешним миром. Мартин даже сейчас иногда чувствовал место, куда был прикреплен этот шланг. И будто видел себя – лежащего в кювезе под красноватым светом, во тьме, извивающегося на конце длинного гибкого шланга. И уж совершенная дикость – этот шланг представлялся ему не пластиковым, как можно ожидать в больнице, а почему-то органическим, с кожей, как настоящая пуповина.
Иногда Мартину казалось, что это не шланг присоединили к нему, а он са вырос на конце шланга, гигантский пульсирующий отросток...
Но это все, разумеется, был бред. Посмотрев "Матрицу", Мартин подумал, что вероятно, детские впечатления от фильма наложились на реальные переживания.
Руди вдруг вскочил и звонко залаял, глядя на входную дверь.
– Тихо, – велел Мартин, – а ну, замолчи!
Не хватало еще неприятностей с соседями из-за лающей собаки. Но Руди продолжал заливаться, да и Мартин уже слышал шаги в подъезде, ну что за пес, реагирует на каждое движение... к соседям, очевидно, пришли.
Внезапно раздался звонок в дверь, Руди залился еще громче. Мартин взял его за шкирку, затолкал в спальню и закрыл там. Потом пошел к входной двери, лихорадочно соображая, что в последнее время заказывал, и почему почта пришла в такое неурочное время... а может, это опять какой-нибудь гад, намеревающийся продать ему контракт с новым интернет-провайдером?
Мартин открыл дверь. Остолбенел.
Не один, не два,как обычно ходят патрульные – четверо полицейских.
– Господин доктор Клаус? – поинтересовался стоящий впереди коп. Мартин ошеломленно подтвердил.
– Вы задержаны на основании... – он пробубнил какие-то непонятные Мартину цифры и буквы, – в вашей квартире будет произведен обыск, а вы проедете с вами. Вот бумаги, пожалуйста, – он сунул Мартину под нос какое-то невнятное "Разрешение".
– Но... за что? – поразился Мартин.
– Руки, – выступил второй коп, он шагнул в квартиру, оттесняя Мартина от входа. Протянул наручники. Мартин вздрогнул.
– Что?
– Руки, – с нажимом повторил полицейский. Двое других вдруг грубо схватили Мартина за руки и вдавили лицом в стену. Мартин, совершенно раздавленный и ничего не понимающий, стоял молча, пока его обшаривали, пока надевали наручники – на руки, сведенные за спиной, будто он был каким-то террористом! Руди выпустили, он бегал вокруг полицейских и лаял, на него никто не обращал внимания.
– Собаку? – спросил один из копов.
– Пока оставь здесь, потом заберем в приют, – ответил второй. Этого Мартин уже не выдержал. Он дернулся, насколько позволяли наручники и держащие его копы, и завопил.
– Что вы себе позволяете! Вы кто – штази, что ли?! Какое право вы имеете!? Я ни в чем не виноват! Я ученый!
– Вам предъявили допуск, – равнодушно ответил полицейский, – потрудитесь пройти в машину.
В полицейской машине Мартин слегка успокоился, и приключение стало его забавлять. Хотя обращение с ним было возмутительным и унизительным, ну да ничего, они за это ответят. Мы живем в правовом государстве, слава Богу, и вот так обращаться с его гражданами...
Мартин с некоторым даже сочувствием посмотрел на конвоиров. Скоро они потеряют работу, он об этом обязательно позаботится. Да и вообще головы полетят. Если не сам Мартин – то Лонке обязательно нажмет на рычаги.
Интересно только, куда его везут?
Сергей уселся на табурет в центре комнаты. Мальчика, похоже, трясло. Лисицын попробовал было его успокоить, но это ему не удалось. Ладно, это будет недолго. Эксперименты на детях, горько сказал себе полковник. Сволочь ты все-таки. Как фашист прямо. Но что делать? – спросил он себя. Что – вот так и смириться, и жить со всей этой гадостью? Не для себя же делаешь – для Родины. Для людей.
– Все будет хорошо, – с обычной загадочной полуулыбкой успокоил его Марченко. Лисицын вздохнул. Спасибо, конечно, за такие утешения.
Через большой экран он видел пустое помещение, излучатели по углам, мальчика, беспокойно ерзающего на стуле.
– Можно начинать, – спокойно сказал целитель. Лисицын затолкал страх подальше.
– Поехали, – сказал он по-гагарински. Ничего на экране не изменилось. Через помещение полился поток тройного невидимого излучения. Стрелки приборов скакнули вверх.
– Как себя чувствуешь, Сергей? – спросил Лисицын. Мальчик шумно вздохнул.
– Нормально. А когда начнется?
– Уже началось. Сиди спокойно и постарайся не двигаться.
Сегодня в институт идти было не надо. Алейн всю ночь просидела в любимом кресле. Почти закончила анимационный фильм на компьютере. Фильм она собиралась выложить в интернет открыто, под ником – не возиться же с авторскими правами. Это была ее первая работа в таком плане, Алейн было любопытно – как примут зрители? Будут ли смотреть, станет ли фильм популярным? Сюжет фильма представлял собой историю, происшедшую на одной из планет Тайрона, Лив-Лакосе, Алейн с наслаждением воспроизводила в примитивномо двухмерном фильме виды Лив-Лакоса... Туда они с Дьеном вернутся. Потом, когда все кончится. Там будут валяться на белом песке, бродить среди вечноцветущих белых и розовых рощ. Он будет держать ее за руку, обнимать за плечи. Он будет совсем рядышком... Лив-Лакос был символом счастья, обещанием счастья. А придумать забавную историю с приключениями двух мальчишек было нетрудно.
Еще ночью она решила несколько текущих проблем, отнаблюдала нескольких ключевых людей, играющих серьезную роль в земной политике (среди них – президента одного из самых крупных государств, руководителя известной спецслужбы, мало кому известного владельца фирмы по торговле подержанными вертолетами...). И довольно большая часть ее внимания была посвящена проблеме Сьерра-Бланки. Следующий день должен стать решающим. Через два дня поступит сигнал – и группа тайно вылетит в Бланку со своим смертельным грузом. Поэтому последние переговоры с членами группы надо провести именно сегодня.
Алейн слегка устала. Тайри не требуется сон, но и они не могут работать беспрерывно.
Она откинулась на спинку кресла, расслабилась. Подошел Сатурн и лизнул ей руку.
"Устала. Давно пора. А потом мы с тобой сходим погулять?"
"Наверное, ближе к вечеру, Сат".
Пудель улегся у ее ног. Алейн закрыла глаза и стала перезагружаться.
Через пять минут она "проснулась" – бодрая, свежая, готовая работать дальше. Вскочила и спустилась в кухню. Надо поесть – сегодня предстоят дальние телепортации, а это требует энергии, может и гипогликемия наступить. Алейн задумчиво поглощала булочки с сыром, ветчиной, шоколадным кремом.
Посуду она загрузила в мойку. Снова поднялась наверх и села. Отчего-то ей стало грустно. Алейн мыслью потянулась к Дьену, но тот оказался закрытым. Это значило – Дьен чем-то занят. Ничего особенного, конечно, ведь у него же очень много и своих дел. Если бы Алейн позвала, он откликнулся бы. Но она не стала настаивать. Ей не так уж нужно – это просто каприз.
Она несколько минут думала о Дьене. Какой он. Любимое ее занятие – думать о Дьене. Алейн не знала его до конца, но когда-нибудь – когда-нибудь она узнает. Они станут эльтар, и будут любить друг друга на ином уровне. Но ведь и так неплохо. Их "канри" – любовь – длится уже очень давно. Говорят, эти отношения редко бывают вечными, рано или поздно пути расходятся. Но Алейн даже не представляла, что это может произойти с ней и Дьеном.
Когда он рядом – Вселенная расцветает. От одной его улыбки хочется жить. От его взгляда ты становишься другой – прекрасной, сильной... нежной. Алейн Нежная. Только он мог такое придумать. Кто он для нее? Все сразу. Отец, учитель, любимый, друг, брат... в какой-то мере даже сын.
Сигнал компа прервал ее блаженную медитацию. Алейн насторожилась. В следующий миг адреналин подхлестнул нервы, она вскочила.
Инициация!
Черт возьми!
Она только что пережила инициацию Светланы-Линны, радовалась вместе с другими. И вот опять, но теперь уже совсем не радостно – орбитальный комп регистрирует где-то на Земле излучение знакомой модификации. Растормаживающее защитную сеть...
Россия, локализовала она мысленно. Петербург.
Она увидела улицу и дом, увидела двух людей, сидящих за пультом, безмолвных охранников с автоматами позади. Увидела мальчика в центре пустой комнаты, вцепившегося руками в стул... Еще несколько минут – и все кончено. Если мальчик выживет – он станет одрин.
У него нет шансов на нормальную инициацию.
Все это Алейн поняла в несколько секунд.
"Сат!" – она передала информацию в мозг кэриен. Пудель жалобно заскулил. Он не хотел, чтобы она ушла – без него. "Оставайся здесь", строго велела Алейн.
И совершила телепортацию.
Девушка возникла ниоткуда.
Просто так появилась в центре комнаты, сама по себе, и Лисицын остолбенел. Но рука машинально упала на клавишу "энтер", и экран вокруг помещения замкнулся. Теперь, если верить Марченко (а видимо, верить придется), девушка не сможет исчезнуть или выбраться из помещения. Стальная дверь с лязгом захлопнулась.
Эти несколько секунд девушка потратила на то, чтобы вырубить излучатели. Как она это сделала – непонятно. Просто они перестали работать. Излучения больше не было, стрелки вяло упали к нулям. Потом незнакомка подошла к Сергею. Присела рядом с ним, заглянула в глаза. Спросила что-то. Лисицын усилил акустику.
– Нормально, – сказал мальчик, вылупив глаза на инопланетянку. Красивую, кстати. И вроде совсем не инопланетного вида, даже не иностранного. На улице встретишь – примешь за свою. Темные волосы и глаза, но черты вполне русские. И одета нормально – джинсы, кофточка какая-то.
Девушка привстала и обняла мальчика за плечи. Потом посмотрела в сторону видеокамеры. Чуть улыбнулась.
– Здравствуйте, Виталий. Что ж, вы добились своего.
"Что делать, если на винт твоей моторки намотало бороду водяного? Распутывать? Беспощадно резать?" – эта фраза откуда-то всплыла в сознании и не отпускала. Лисицын только сейчас понял, что не верил в успех – в такой успех. Он и в другой успех не верил... вообще ни в какой. Он все это делал просто от отчаяния – потому что нельзя так жить дальше. Надо что-то менять. Россия гибнет. Вот потому он и занимался бредом, в который – вопреки даже фактам и логике – не верил.
Но теперь факты стали слишком уж весомыми. Так действительно не бывает.
– Как тебя называть? – спросил он.
– Можно просто Алена. Алена Маркова.
– А настоящее имя?
– Алейн Бинар Льолена. Но Алена – тоже настоящее. Папа и мама назвали. Ну а тебя зовут Виталий Лисицын, будем считать, что мы знакомы. Извини, что помешала. Ты не знаешь, что делаешь – в результате ваших действий ребенок мог остаться калекой.
– Что с ним сейчас?
Сергей лежал на руках этой Алены, преспокойно усевшейся на стул.
– Сейчас все в порядке. Я усыпила его. Ему необходимо отдохнуть. Заберите его отсюда.
Лисицын повернулся к целителю.
– Как нам открыть дверь, чтобы она не сбежала?
– Просто не убирайте лучевого экрана, – посоветовал Марченко, – дверь ненадолго открыть можно, но поставьте охрану, готовую стрелять. От пуль у нее нет никакой защиты.
Они остались теперь вдвоем, если не считать охраны. Лисицын у пульта, перед удобным широким экраном. И эта девица... Алейн, Алена. В пустой комнате на стуле. Шесть охранников в коридоре, у каждого – гранатомет, дверь под прицелом. Двое за спиной Лисицына.
Девица сидела вольготно, закинув ступню левой на правое бедро. Даже, кажется, чуть улыбалась. В общем, страха она вроде бы не испытывала. И это не нравилось Лисицыну.
Он теперь подробно ее рассмотрел. Вот уж не думал, что нелюди выглядят так. На вид ей не было тридцати. Обыкновенная девчонка, нос слегка вздернутый, смуглая кожа, глаза... Глаза красивые, ясные. Фигурка правильная, ничего лишнего, но и не истощенная фотомодель. Грудки очень даже ничего, отметил полковник. Одета обыкновенно – джинсы, клетчатая рубашка, все добротное, не китайское. А в целом девочка выглядела так, как будто ее только что выдернули с пляжа на Мальорке. Только-только успела одеться. Из-под кожи будто светилось теплое южное солнце – покой, умиротворение, море дремлющей энергии. Эта энергия плескалась и в ее глазах, и еще что-то такое в них было, совсем незнакомое. Она казалась доброй, вот что. Очень доброй. И с ней хотелось просто так поговорить. Не допрашивать, а поболтать. Она вызывала симпатию.
– Кто ты такая? – спросил Лисицын, – ты – человек?
– Да, я человек, – подтвердила она. Лисицын сглотнул. Глупейшее положение. Даже не знаешь, что спрашивать, собственно.
– Таких, как ты – на Земле много?
– Нет.
– Чем ты занимаешься?
– Я? Работаю в научно-исследовательском центре. Научный референт. Виталий, зачем я понадобилась тебе?
– Вопросы здесь задаю я, – он повысил голос. Девушка криво усмехнулась.
– Задаешь их, конечно, ты. Но вот получишь ли ты на них ответы? Догадайся с одного раза, Виталий, можно ли на меня давить? Или все-таки придется договариваться по-человечески?
– Почему же это на тебя нельзя давить? – поинтересовался он.
– Можно ли давить на воду? – спросила она.
– Воду можно выпарить, например. Или заморозить.
– Попробуй, – она пожала плечами.
– Что вам нужно здесь, на Земле? – спросил он еще раз, – кто вы такие? Откуда у вас эти способности?
– Хочешь, полковник, я тебе расскажу, что ты думаешь об этом сам?
– Ну расскажи, – хрипло сказал Лисицын.
– Ты очень умный человек, Виталий. Это не комплимент. Это правда. Ты исключительный аналитик. К тому же ты человек действия. И ты способен взять на себя ответственность. Если бы ты стал президентом России... Но мы отвлеклись. Так вот, ты действительно очень умный человек. Ты имеешь представление обо всем, что происходит в мире. И ты обратил внимание, что в мире есть некоторые силы, которые направляют события. Ты выделил действие этих сил, отнаблюдал их. Ты понял, что на некоторые из них влиять невозможно. Но другие события твоей жизни – скажем, встреча с Евгением Марченко – привели тебя к мысли, что можно попробовать с другой силой. Скажем, с той, которую ты сейчас видишь здесь в моем лице. Согласись, вся история со мной – в основном работа Марченко. Сам ты никогда не смог бы меня поймать, верно?
– Вы знакомы с Марченко?
– Я не была с ним знакома. Но теперь я знаю гораздо больше, и эти новости меня не радуют... Но неважно. Как умный человек, ты понимаешь, что влиять на эти силы не сможешь никак. Ты не знаешь, кто я. Может быть, я инопланетянка. Может быть, представитель некоего тайного ордена, обладающего сверхъестественным могуществом. Может быть, человек, развивший в себе сверхспособности. Ты надеешься на сотрудничество со мной. Ты предполагаешь, что за мной стоят другие, может быть, мои руководители, но они для тебя пока недосягаемы. Поэтому ты рассчитываешь на меня. Ты, естественно, любопытствуешь, кто я, и что за силу я представляю. Но гораздо важнее выяснить, как ты сможешь извлечь из меня и из этой ситуации пользу. Я правильно рассуждаю?
– Как я понимаю, – Лисицын старался, чтобы его голос звучал увереннее, – вы владеете и телепатией тоже.
– В общем, да.
Лисицын помолчал.
– Ты можешь отсюда уйти?
– Самостоятельно – нет. Марченко действительно знает, каким образом можно меня остановить и даже спрятать от поиска.
– Кто такой Марченко? Он – ваш? Или бывший ваш?
– Евгений – обычный человек, – ответила Алейн, – но он поддерживает связь с... другим человеком, обладающим сверхспособностями.
– Кто этот другой человек?
– Виталий, поверь... вы не сможете извлечь из него пользу. И вам лучше не связываться с ним. Кто он такой... его имя... ты поймешь и сам, если хорошо подумаешь.
– Хорошо, пока оставим это. Ну что ж, раз ты так хорошо все понимаешь, может быть, удовлетворишь мое любопытство? И заодно подумаем, каким образом мы можем наладить сотрудничество?
Девушка подумала.
– Любопытство, Виталий – это пустое. Удовлетворять его я не стану. Какая тебе разница, кто я? А мы не афишируем себя. Давай не будем множить сущности. Попросту: я – человек, обладающий сверхспособностями. Откуда они – тебе важно?
– Конечно, важно. Может быть, мы смогли бы...
– Получить новых сверхлюдей? Нет, Виталий. Это, к сожалению, невозможно. Это... своего рода мутация, и она встречается крайне редко.
– Например, у мальчика?
– Да. Но ты же знаешь, что большинство новых мутаций смертельны. И вот у него инициация – то,что вы пытались проделать – привела бы к очень плохим последствиям. Смерти или... еще хуже. Такие, как я, встречаются крайне редко. И вы не сможете извлечь из них пользу.
Алейн замолчала. Ничего не говорил и Лисицын, быстро прокручивая в мозгу дальнейшие варианты.
– Нет, – сказала она, – воздействовать на меня не получится. На меня не получится даже надеть наручники. Или причинить мне какие-то неприятности. Если ты попытаешься меня опять шантажировать, например, с помощью мальчика... или других людей... мне будет очень тяжело, не скрою, но никакой информации ты таким образом не получишь. Ты, конечно, можешь поэкспериментировать, но я предлагаю экономить время и нервы.
Лисицын напряженно думал.
– Хорошо, – сказал он, – тогда твои условия. Ваши условия. Что вы хотите за сотрудничество? Предлагай.
– А что вам может быть нужно от нас?
– Тебе виднее, – сказал Лисицын, – помощь. Технологии. Консультирование. Мы можем заключить договор. Вы можете помочь нам выявить потенциальных мутантов среди населения. Мы со своей стороны готовы предоставить вам... ну скажем, мы можем перевести эти переговоры на уровень российского правительства. Сотрудничество правительства и крупного бизнеса России – может быть, это окажется для вас привлекательным?
Девушка не отвечала. Просчитывала варианты? Лисицын добавил чуть печальным тоном.
– Должен сказать, что если мы не договоримся... ты понимаешь, что вряд ли я позволю тебе отсюда уйти. Причем о пожизненном заключении речь тоже не идет. Я понимаю, что твои сородичи станут тебя искать и рано или поздно найдут. По словам Марченко, убить тебя можно, защита не абсолютная. Это ведь верно?
– Да, – сказала девушка.
– У тебя не очень много времени. Думаю, более сорока восьми часов я не рискну тебя здесь держать.
– А ты не боишься, что уничтожив меня, ты приобретешь могущественных врагов?
– Думаю, что терять нам особенно нечего, – отозвался Лисицын.
– Я могу пообещать тебе сотрудничество – и солгать.
– Мне недостаточно обещаний. Мне нужна ценная информация прямо сейчас. Уверен, что ты можешь мне ее дать. Например, информацию разведывательного характера... или научного.
– Ты ведь рискуешь, полковник, – тихо сказала девушка. Лисицын пожал плечами, как будто она могла его видеть. А может, и видела?
– Ничего не поделаешь. Мы оба рискуем, и ты, и я. Но мне давно бояться нечего. Я свое отбоялся.
– Я тоже, – сказала Алейн.
Валик позвонил прямо в институт. Алена, как назло, уже закончила практику со студентами – и ее сразу позвали. Услышав голос Валика, она задрожала внутри.
– Ты считаешь, что ведешь себя порядочно? – спросил он, едва поздоровавшись.
Это после того, как они вот уже три месяца не общались, не встречались, и Алена решила было, что все, что наконец-то прошлое осталось позади, и можно как-то жить дальше...
– Что тебе нужно? – спросила она холодно. В самом деле, что? Она не понимала. На квартиру она не претендовала с самого начала. Так и жила с Дениской в общаге в Петергофе. Родители Валика были довольны – наконец-то избавились от наглой провинциалки, по их мнению, стремящейся захватить хорошую ленинградскую квартиру. Никаких имущественных претензий Валику не предъявляла. Даже алименты, в то время, когда они еще были нужны Дениске – даже и тех он не платил. Конечно, с аспирантской стипендии много не заплатишь, а подрабатывать Валик в жизни не станет. Но Алена и не боролась за алименты. С Валиком бороться – себе дороже выйдет.
Она вообще толком не умела бороться.
"Борьба" в ее представлении была чем-то вроде борьбы Молодой Гвардии против немецко-фашистских оккупантов. Когда стреляют, по ночам расклеивают листовки, а попав в плен, мужественно выдерживают пытки и перед расстрелом кричат "Да здравствует Советская власть!" Ну или что-нибудь в этом роде.
Ей никогда не приходило в голову, что бороться надо за себя, за свое место в жизни, за деньги, за квартиру... Все это ей давалось и так, бесплатно. Само по себе. Она не боролась – просто увлекалась наукой, увлеченно работала, училась, и потому оказалась сначала в ЛГУ, потом среди лучших выпускников, теперь – среди самых перспективных молодых ученых... За это не нужно было бороться. И с Валиком бороться она даже не собиралась. Таких людей считать врагами – значит, унижать себя.
Если бы он еще мог оставить ее в покое...
– Что мне нужно? Ты еще спрашиваешь? – спросил он трагическим тоном.
– Мы, кажется, уже почти год, как разведены...
– Ну и что? То есть ты испоганила мне всю душу, выбросила меня, как грязную тряпку, а теперь...
– Минуточку! Кажется, это ты ушел?
– Да, теперь ты можешь использовать формальные поводы, чтобы меня обвинять. Да, я подлец, сволочь, негодяй. Бросил жену с больным ребенком. А ты святая... Правда, деталей никто не знает...
Она хотела спросить, каких именно деталей, но вовремя сдержала себя. Этого он и ждет.
– Слушай, Валя, у меня мало времени. Я на работе. Давай – что тебе нужно? Ты зачем звонишь?
– Нам надо встретиться, – сказал он. У Алены что-то противно заныло внутри, в районе солнечного сплетения.
– Зачем?
– Я хочу с тобой поговорить.
– Слушай, – у нее все плыло перед глазами. Знакомо. С родов начались какие-то проблемы с кровообращением, и похоже, скоро опять грядет "она, непобедимая болезнь гемикрания", – у тебя же была вроде какая-то Марина? Что она?
– А это тебя касается?
– Нет, но...
Опять знакомое наваждение. Разговор надо просто прекратить. Бросить трубку. Но она почему-то не может этого сделать. Затягивает. Валик обладал этим удивительным свойством. Общение с ним, каким бы невероятно тягостным и мучительным оно ни было, затягивало в сеть, из которой просто уже не вырваться. В былые времена они могли ночами выяснять отношения... ходить по кругу, оскорблять друг друга, нести уже совсем какую-то чушь... и не были в силах остановиться.
– Ладно, Алена, давай уже не будем поминать прошлое. Это неважно. Нам надо с тобой встретиться. Это по поводу холодильника, во-первых, мама спрашивает... Ну и вообще поговорить.
– Хорошо, – сказала она покорно. Все равно ведь не отвяжется, – где встречаемся? Хорошо, на площади Восстания. Нет, так рано я не могу. В семь, хорошо.
Она с облегчением положила трубку. К столу тотчас подскочил Костя.
– Слушай, ты, говорят, статью пишешь про новый маркер у полевок?
Алена мгновенно забыла о Валике. Улыбнулась.
– Да, пишу.
– Покажи?
Алена вытащила из папки распечатку. Костя хмурил брови, шевелил губами и водил пальцем по графикам.
– То есть ты думаешь, что это антропогенное влияние?
– Суди сам, – пожала плечами Алена, – в других популяциях разнообразие аллелей значительно больше. Ареал же этой популяции – сам видишь, практически в черте города. По-моему, логично? Евгений согласен.
– Да уж, Евгению должно понравиться! Поди уже предложил статью в соавторстве... – предположил Костя.
– Вообще да, но на самом деле это наброски. Я хочу сначала набрать больше экспериментального материала по ДНК...
На лестнице звенела гитара. Алена замедлила шаги, прислушалась. Пели не обычного Цоя или Нау, а старенькое, неожиданно ласкающее слух – Макаревича. Юношеский козлетон вполне соответствовал оригиналу, хотя артистизма автора этому исполнителю не доставало.
Скорей бы уж полночь, и вот -
закрыт ресторан.
Домой от табачного смрада и винных луж.
Сегодня ее опять
Провожал капитан.
По-моему, она врет -
Он ей совсем не муж...
Алена вздохнула, вздернула голову – она же все-таки преподаватель – гордо прошла мимо группы юнцов, рассевшихся на лестнице. Волосатые, в джинсах-варенках – теперь это модно... Она вспомнила о предстоящей встрече с Валиком. Проверила себя – не осталось ли к нему хоть каких-то чувств?
Нет. Они были раньше, были очень сильными, несмотря ни на что, и она с удивлением обнаруживала, что может простить и предательство, и слабость, и никчемность, что все это неважно, потому что это Валя, это родной, свой, единственный человек... Ну слабый, подумаешь. Ну и что?
Но они, эти чувства, исчезли сразу, как по взмаху волшебной палочки, в несколько часов, когда она сидела у маленького, совсем маленького, игрушечного, ненастоящего на вид гроба.
Теперь она спрашивала себя с удивлением, что нашла в Валике, и чем он так уж поразил ее воображение.
Такой же, как вот эти парнишки. Стандартный. Не напрягающий себя ни чтением, ни мыслью, ни трудом. Любимый сын энергичной мамочки. Как она могла этого не видеть раньше?
Алена вышла из здания, и багрово-красное резануло по глазам, новый плакат; она безразлично скользнула по нему взглядом, но содержание успело дойти и неприятно царапнуть – "совсем уже". Фон цвета венозной крови был перетянут несколькими рядами колючей проволоки, а поверх латинскими буквами накорябано "Sojus neruschimyi". Хорошо выполненный, типографский транспарант, ровно на том же месте, где уже давно было привычным замечать, не прочитывая, всяческие "единства партии и народа" и "перестройка, ускорение, гласность".
В последнее время Алену многое раздражало. Сама она почти перестала интересоваться политикой. Ей становилось дурно, когда она задумывалась об этом... Алена с интересом и возмущением ("как можно было так обращаться с людьми?!") прочитала Шаламова, с несколько меньшим – целый ряд диссидентов-разоблачителей, от Солженицына ее уже начало подташнивать. Но больше всего раздражали комики-сатирики, вещавшие по телевизору о прелестях жизни в "цивилизованных странах Запада" по сравнению с "нашим убожеством".
Алена в принципе даже и верила всему этому. Почему нет? Наверное, все это так и есть. Она заблуждалась. СССР был ужасной диктатурой, а она этого и не заметила. Но что тогда правильно? Алена не знала.
