Текст книги "Инстинкт У (СИ)"
Автор книги: Яна Перепечина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Лестницы опустели, коридоры тоже, и стало тихо. Но это была не та тишина, что летом, когда в школе нет никого, кроме нескольких человек. Это была тишина живая, рабочая, чудесная тишина, подобной которой нет больше нигде. Ну, разве что в театре.
АлиСанна шла на четвёртый этаж и слушала эту тишину. И с каждой ступенькой ей почему-то становилось всё веселее и веселее. В кабинет к Олегу Дмитриевичу она вошла и вовсе, улыбаясь.
– Смеёшься? – мрачно посмотрел на неё тот, оторвавшись от огромного листа миллиметровки, на котором чиркал что-то простым карандашом. Весь лист и стол вокруг него были усеяны крошками ластика – так энергично бородатый завуч стирал уже написанное.
– Садись, – Олег Дмитриевич махнул бородой в сторону одного из стульев. АлиСанна подошла и увидела, что на нём кривобокой горой возвышается стопка каких-то тетрадей. Тронь – и гора потечёт селем и погребёт под собой пол на площади в пару квадратных метров. Она в нерешительности остановилась и огляделась. Остальные стулья выглядели так же.
– Садись, садись, – не глядя, нетерпеливо поторопил Люблинский.
АлиСанна вспомнила, что она не школьница, а полноправная коллега, шагнула, аккуратно взяла стопку тетрадей и переложила на единственный свободный кусок подоконника.
Люблинский вздохнул, проводил тетради печальным взглядом и заметил:
– Могла бы и прямо на них сесть. От тебя ущерб небольшой. Ты сколько весишь-то хоть?
АлиСанна вопрос о весе проигнорировала и улыбнулась:
– Если бы я на них села, то уже на полу бы очутилась, заваленная тетрадями.
Олег Дмитриевич посмотрел на кособокую, несмотря на усилия АлиСанны придать ей более компактный и аккуратный вид, стопку, снова вздохнул и кивнул:
– Это да. И ведь покалечилась бы, неровен час. А Марианна Дмитриевна потом с меня за это голову бы сняла. Как же, вывел из строя молодого перспективного специалиста. Так что ты, молодой перспективный специалист, меня, можно сказать, от смерти спасла. Молодец. Будем дружить.
– Будем, – согласилась АлиСанна.
– Тогда я сейчас по дружбе тебе сделаю кошмарное расписание, – то ли предупредил, то ли напугал Люблинский. – И ты на меня не обижайся. На друзей ведь не обижаются.
– Делайте, – кивнула АлиСанна и достала заранее приготовленный листочек со своим институтским расписанием. – Только вот это учтите, пожалуйста.
Олег Дмитриевич лёг животом на стол, протянул руку, сгрёб листочек, посмотрел на него пару секунд и возопил:
– Почто без ножа режешь? Когда прикажешь тебе уроки ставить? Когда ещё ночь? Или когда уже ночь?
– Не знаю, – честно ответила АлиСанна. – Но Марианна Дмитриевна говорила, что вы волшебник.
– Говорила она… Набрала студентов. Вот пусть сама теперь идёт и делает расписание. А то Лопатин с листочком, ты с листочком. А я, как хочешь, так и вертись. Безобразие.
АлиСанна, услышав эту страстную тираду, хотела испугаться. Но потом всё же догадалась посмотреть на Люблинского. Тот сидел мрачнее тучи, но в глазах плясала целая толпа чертей, вполне себе весёлых и жизнерадостных. И она вспомнила слова своего наставника и проводника в мир средней общеобразовательной физико-математической школы №7981 Миссисипьевича: «Олега Дмитриевича не бойся. Он только на вид грозный и на жизнь пожаловаться любит. А так – душа человек. У него три дочки-школьницы, так что ты за четвёртую сойдёшь, и он тебя обязательно к себе под крылышко определит. Где уже есть три пигалицы, там ещё одной вполне место найдётся. Тем более, что даже внешне на его девиц похожа: тёмненькая и глазастая».
– Ладно, иди, горе моё горькое, – тем временем душераздираюше вздохнул Люблинский, – я что-нибудь придумаю. Но на эту неделю, уж не обессудь, я тебе расписание состряпал и менять не собираюсь. Делай что хочешь, но работу не прогуливай.
– Спасибо, – улыбнулась АлиСанна.
– Спасибо, – передразнил завуч, – я ей гадости говорю, а она мне спасибо. – И констатировал:
– Люблю вежливых. Будем дружить.
– Будем, – снова согласилась АлиСанна и встала.
– Учительская за стеной. Она всегда открыта. Там можно чайку хлебнуть или форточку переждать… – После слов про форточку АлиСанна на секунду напряглась, а потом поняла, что Люблинский так называет окно, не занятый урок. Поняла и хмыкнула: забавно.
– И ключи от кабинетов там в шкафу. И журналы. Иди пока, осваивайся, – проявил заботу Олег Дмитриевич. И АлиСанна пошла.
– Следующий урок у тебя в тридцать четвёртом кабинете, – крикнул он ей в спину, – ключ возьми!
– Хорошо, – ответила она, закрывая дверь.
– И в библиотеку зайди! – Это она услышала уже в учительской и улыбнулась. Так же, как и Нилыч, Люблинский ей страшно понравился.
Учительская была крохотная, в одно окно. По совету завуча АлиСанна решила оглядеться. Хотя разглядывать, в общем-то, было нечего: два стола, диван, притворяющийся кожаным, и три двухстворчатых шкафа. В одном – журналы, в другом – ключи, коробки с мелом, несколько учебников по педагогике и методике преподавания самых разных предметов и чей-то забытый пенал. В третьем – посуда для чаепития. Вот и всё богатство.
На столе лежало временное расписание на небольшом листе миллиметровки – уменьшенная копия того, что АлиСанна только что видела в кабинете завуча. Она нашла свою фамилию, достала ежедневник и стала записывать. Едва успела закончить, как в учительскую влетела маленькая, едва ли не меньше самой АлиСанны молодая женщина, похожая на не слишком красивую, но при этом запоминающуюся птичку.
– Привет, – сказала она. – Ты Алиса Александровна?
– Да, – кивнула та. И удивилась тому, что женщина её имя-отчество не сократила. Но рано, потому что та продолжила:
– Ну, здравствуй, АлиСанна. Будем знакомы. Я Маргарита Михайловна Ройзман. Но лучше просто Маргарита. Можно даже Марго. Или Рита. Преподаю алгебру и геометрию. Бывший классный руководитель Вадима Лопатина и Лены Чуприниной, секретаря… – женщина на минуту прервалась и пояснила:
– Это я тебе сразу объясняю что к чему и кто кому кем приходится. А то тут у нас чёрт ногу сломит… У нас тут половина школы родственники, свойсвтенники и кумовья… Пока всё понятно?
– Пока да, – кивнула слегка опешившая от такого напора АлиСанна.
– Ты, Алис… Ты не против, что я по имени? – не сбавляя темпа, поинтересовалась Маргарита Михайловна и, не дожидаясь ответа, продолжила:
– Ты, Алис, вещи здесь лучше не оставляй. У меня отсюда один раз шубу норковую украли. Пришла я, разделась, шубу на диван бросила, вышла ненадолго – шубы нет. Совсем. Кто-то пошалил. Шубу жалко, мне муж её, когда только разбогател, подарил. Но ты не расстраивайся, он мне уже новую купил.
АлиСанне стало смешно. Она смотрела на эту крохотную женщину и снова ловила себя на том, что улыбается. Третий человек, кроме директора и секретарши, с которым она познакомилась в школе, ей нравился. И она по наивности подумала, что так будет и с остальными. Наивная. Но в восемнадцать лет это простительно. Однако о плохом позже. А пока…
А пока грянул звонок. Маргарита Михайловна махнула рукой и куда-то унеслась, забыв плащ на том же самом диване, с которого у неё украли шубу. Алиса посмотрела на него в нерешительности. Но подумала, что плащ гораздо менее привлекательная добыча, и ушла, на всякий случай плотно прикрыв за собой дверь. Сунув голову в кабинет к завучу, она предупредила:
– Олег Дмитриевич, Маргарита Михайловна Ройзман плащ свой забыла. Не украдут? Она мне про шубу рассказывала…
– А, – махнул рукой, не отрываясь от расписания Люблинский, – могут. Неси ко мне.
– А Маргарита Михайловна найдёт его потом?
– Да уж догадается ко мне заглянуть, – сердито пробурчал завуч, – ко мне все идут, кому не лень. А уж Рита-то непременно заглянет в первую очередь. Тащи плащ и гуляй. Перемена у тебя.
АлиСанна кивнула, хотя Люблинский на неё глаз так и не поднял, всё таращился в своё драгоценное расписание и кивка её, разумеется, не увидел, принесла и аккуратно повесила на стул плащ и побежала вниз, в спортивный зал, как и обещала классному руководителю своего шестого «А».
В спортзале было пусто. АлиСанна оглянулась, никого не обнаружила и крикнула на всякий случай:
– Анна Владимировна!
– О! И ты здесь! – обрадовался вошедший следом за ней Хуанхэевич. – Ну, здравствуй, здравствуй… не буду говорить в рифму «хрен мордастый», поскольку ты не хрен и вовсе не мордастый. – Он подхватил АлиСанну под руку и потащил её куда-то влево. Там оказалась дверь в тренерскую. Отворив её без стука, Нилыч впихнул туда АлиСанну и следом вошёл сам. Не без труда, потому что узенькая дверь была ему явно маловата в плечах. АлиСанна заметила это и фыркнула.
– Смешно тебе? – грозно воззрился на неё Нилыч (это прозвище нравилось АлиСанне больше других, поэтому, пожалуй, перестанем перебирать все остальные и на нём и остановимся, чтобы никого не путать). – А мне каково? Боюсь растолстеть, а то ведь и не пройду сюда больше никогда. Как жить-то тогда? Курить-то где?
– Где все. А то нашёл себе персональную курилку! – звонко ответила ему Анна Владимировна, выходя из соседней комнатушки, в которой хранила инвентарь. АлиСанна поняла это, увидев за её спиной ровные ряды баскетбольных мячей на стеллажах, связки скакалок и огромного то ли коня, то ли козла, их она всё время путала.
– Пришли? – спросила хозяйка. – Садитесь. Чай будем пить. А то опять накуришься на голодный желудок, а потом будешь маяться до вечера. А потом твоя Лизавета станет мне звонить и плакаться, что ты себя гробишь, а я тебя не блюду. Так что ты ей передай, что блюду, ещё как.
– Блюдёшь, блюдёшь, – проворчал Нилыч, – заблюла уж совсем, вусмерть.
– Ой, прям вусмерть! – возмутилась Анна Владимировна и поинтересовалась:
– Алис, ты куришь?
– Нет.
– А потерпишь наш дым?
Табачный дым АлиСанна не любила, но хорошо знала пословицу про чужой монастырь и свой устав, тем более что ей в этом самом монастыре уже очень нравилось, и кивнула:
– Потерплю.
– Мы в вытяжку. На тебя, ребёнок, дымить не будем, – пообещал Нилыч и по-хозяйски плеснул себе из чайника кипятка в первую попавшуюся чашку.
– Алис, и ты давай, не стесняйся. У нас тут клуб по интересам: кто курит, кто ест, кто пьёт. Чай. Или кофе.
– Да я не принесла ничего.
– Потом принесёшь. Что мы всем коллективом одного цыплёнка не прокормим?
– Да уж, – согласно хмыкнула Анна Владимировна, сама не отличавшаяся крупногабаритностью. – Ты садись, и давай хоть поговорим в тишине, пока не набежали остальные. А то ведь словом не дадут перемолвиться, ироды.
Про иродов АлиСанна не поняла, но кивнула. Она вообще пока понимала далеко не всё, но решила, что в первый рабочий день это простительно и с расспросами не лезла, понимая, что постепенно во всём разберётся.
– Алис, ты пей чай и слушай меня.
– Что ты к ней с чаем пристала? – пробурчал Нилыч, сладострастно затягивающийся сигаретой у вытяжки. – Она кофе любит, правда?
– Нет, – покачала головой АлиСанна, ей было ужасно весело смотреть на него и слушать, – не люблю.
– Ка-а-ак? – безмерно удивился Нилыч. Выдающиеся брови его поползли вверх. – Ты, филолог, не любишь кофе? Курить не куришь, кофе не любишь. Скажи ещё, что матом не ругаешься.
– Не ругаюсь. Принципиально.
– М-да-а-а, – помрачнел Нилыч. – Ты меня обманула. Ты не филолог.
– Она ребёнок. Но уже с характером. Молодец. В школе без характера нельзя. И вообще – отстань от неё, – прикрикнула на него Анна Владимировна. – Дай нам поговорить. Скоро звонок, а я ей ещё ничего не сказала. Перемена всего десять минут.
– Молчу, молчу. – Примирительно поднял руки ладонями к ним Нилыч, сигарета при этом повисла на нижней губе. Вид у него был покаянный и комичный одновременно. Он вообще был похож на огромного смешного мальчишку. И АлиСанна не выдержала и фыркнула. Нилыч зыркнул на неё грозно из-под своих бровей, но, как и обещал, промолчал.
– Короче, Алис, – начала Анна Владимировна, – времени у нас всего ничего. Поэтому, пойдём-ка пока на третий этаж, я тебя по пути в курс дела введу.
АлиСанна с готовностью поднялась. Чаю она так и не выпила. Но от волнения ей и не хотелось. «Всё потом», – решила она и пошла следом за Анной Владимировной, на ходу коротко, в телеграфном стиле, говорившей:
– Тебе дали пока только мой класс. Шестой «А». Класс хороший. Тридцать два человека. Мальчиков и девочек примерно пополам. Раньше русский и литературу у них вела Калинина Валентина Викторовна. Они к ней привыкли, конечно, но ей тяжеловато было, нагрузка большая. Вот она и попросила их забрать. Шестой «Б» у неё остался, она в нём классный руководитель. Класс похуже. И теперь Валентина Викторовна переживает. Она бы с радостью от них отказалась и тебе спихнула, а моих себе оставила. Но классное руководство не даёт. Так что она недовольна. Имей это в виду.
– Понятно, – кивнула АлиСанна. Но на самом деле опять ничего не поняла. Какой смысл обижаться, если сама от класса отказалась?
– Дети мои добрые, но шустрые. Поэтому ты с ними построже. Особенно обрати внимание на Епифанова Вовку.
– Хорошо, – кивнула АлиСанна и тут же вспомнила фамилию самой Анны Владимировны:
– Он ваш сын?
– Да, – кивнула та, – учится хорошо. И не гад. Но озорник. Учти. И ещё. Мне на них жаловаться можешь и даже должна. Но вот к директору бегать по поводу и без повода – упаси Бог. Последнее это дело. Запомни.
Они уже дошли до третьего этажа, и в дверях Анна Владимировна придержала АлиСанну за локоть:
– Поняла, Алис?
Та серьёзно посмотрела на неё и кивнула:
– Поняла. Не буду.
– Вот и молодец. Помни об этом и всё у тебя получится. Ты девочка, похоже, толковая.
С этими словами она прошла по коридору, увлекая за собой АлиСанну, и открыла дверь в тридцать четвёртый кабинет. АлиСанна набрала побольше воздуха, как перед нырком, и шагнула вслед за ней в свою новую жизнь.
Глава третья,
в которой АлиСанна знакомится с остальными коллегами и вливается в коллектив, не без проблем и неприятностей, однако успешно
Буквально в первые дни АлиСанна выяснила, что среди коллег есть не только благожелательно настроенные, готовые помогать, делиться опытом и поддерживать, но и те, кто смотрит свысока и не скрывает презрения. Правда, таких на весь коллектив нашлось всего трое. Вернее, три. Потому что все они оказались дамами. И если первая из них в силу воспитания ещё старалась сдерживаться, то две последние относились к категории мегер. Были, так сказать, яркими представительницами этой человеческой категории.
С первой из них (той, что пыталась вести себя в рамках приличия), Валентиной Викторовной Калининой, АлиСанна познакомилась на второй день. Поскольку нагрузка у АлиСанны была маленькая и своего кабинета не имелось, то вела она жизнь кочевую. У какого учителя окно, в кабинет того она и бежит со всех ног, чтобы успеть подготовиться к уроку. К чести завуча Олега Дмитриевича Люблинского надо сказать, что он изо всех сил старался сделать АлиСанне приличное расписание. И два из четырёх своих присутственных дней она работала, не перебегая из класса в класс и с этажа на этаж. Но зато в два других у неё не было и двух уроков подряд в одном и том же кабинете.
И вот во второй её рабочий день, когда до конца урока оставалось ещё десять минут, распахнулась дверь и на пороге появилась вполне симпатичная, полненькая и очень похожая на сельскую учительницу из какого-нибудь чёрно-белого фильма женщина. Дети, которые ещё не привыкли к АлиСанне, и АлиСанна, которая ещё не привыкла к детям, уставились на женщину.
– Здравствуйте, дети, – устало-ласково произнесла вошедшая.
Шестиклашки вскочили, приветствуя.
– Здравствуйте, – поздоровалась вежливая АлиСанна, недоумевая. Она понятия не имела, кто перед ней.
– А это ведь были мои дети, мой любимый класс, – патетически произнесла женщина. АлиСанна с тревогой смотрела на неё: в голосе незнакомки отчётливо прозвучали слёзы.
– Простите?
– Я учила их русскому языку и литературе целый год. Взяла их сразу после начальной школы. – Подала следующую, не менее проникновенную реплику женщина.
АлиСанна тут же всё поняла. Ведь Нилыч и Анна Владимировна уже успели рассказать ей, что раньше с классом работала Валентина Викторовна Калинина.
– Доброе утро, Валентина Викторовна, – ещё раз доброжелательно поприветствовала коллегу АлиСанна, теперь уже по имени-отчеству.
– Доброе, – согласилась та таким голосом, каким сообщают о смерти всех родственников скопом. Она тяжело прошагала от двери до учительского стола и, мельком взглянув на АлиСанну и повернувшись к ней спиной, обратилась к шестиклассникам:
– Да, дети, нам с вами пришлось расстаться. Жаль. Очень жаль.
АлиСанна с подозрением посмотрела на Валентину Викторовну: с чего бы вдруг в её голосе звучали такие трагические нотки? Впрочем, лица коллеги она не видела, а свёрнутые жиденьким крендельком тёмные с проседью редкие волосы ничего не прояснили. Тем временем Валентина Викторовна проникновенно продолжала:
– Дети, не смотря на то, что обстоятельства вынудили нас расстаться, я прошу вас учиться хорошо. Старайтесь, мужайтесь, крепитесь. И вы сможете с честью выйти и из этого испытания. Я рада, что хотя бы некоторые из ваших уроков будут проходить в этом кабинете. Пусть вам помогают эти родные стены…
«Ничего себе, – думала оторопевшая АлиСанна, слушая проникнутый высоким трагическим пафосом монолог, – то есть новый учитель в моём лице – это тяжкое испытание для несчастных детей». Валентина Викторовна тем временем продолжала свою речь в том же духе. АлиСанна стояла за её спиной, чувствуя себя подлой самозванкой, которая явилась в мирные обители, нарушила устоявшийся порядок, сделала несчастными милейшую Валентину Викторовну и тридцать с лишним прелестных отроков, и ничегошеньки не понимала. Директор, Нилыч и Анна Владимировна в один голос твердили ей, что шестой «А» класс остался без учителя русского языка и литературы, а она, АлиСанна, то есть, всех своим появлением только выручила. А тут вдруг такое! АлиСанна понимала, конечно, что у неё совсем нет опыта и что ей до Валентины Викторовны далеко. Но ведь она не сама заявилась и выставила ту, отняла у неё любимый, как выясняется, класс. Так с какой же тогда стати такие речи?!
К счастью, наконец, прозвенел звонок. Молодая учительница и её ученики обрадовались ему в равной степени. АлиСанна с надеждой посмотрела в затылок коллеги. Ребята оживились и попытались подняться со своих мест.
– Сидите, дети, – велела им Валентина Викторовна и наконец обернулась к АлиСанне. – Ваша новая учительница должна закончить урок, дать домашнее задание… Она молодая и неопытная, вы должны делать на это скидку и вести себя хорошо, хотя бы в память обо мне...
– Спасибо, – кивнула АлиСанна. И, повернувшись к детям, сказала:
– Ребята, можете быть свободны. Задание запишем позже. Следующий урок у нас в тридцать втором кабинете.
Тем временем Валентина Викторовна всё с тем же торжественно-печальным выражением лица сняла серый плащ какого-то удивительно унылого оттенка и, не дожидаясь, пока АлиСанна соберёт сумку, принялась перебирать учебники и тетради, лежащие на столе. Деликатная АлиСанна, чувствуя себя несчастнейшим человеком на свете, свалившимся как снег на голову и испортившим жизнь бедной коллеге, робко спросила:
– Валентина Викторовна, простите, а разве не вы сами попросили Марианну Дмитриевну частично разгрузить вас?
Старшая коллега посмотрела на неё недовольно.
– Шестой «А» – это такой хороший класс, мечта каждого учителя..
– Я понимаю. Но разве его забрали без вашего ведома?
– Я бы лучше отдала шестой «Б». Там совсем, совсем другие дети.
– Так давайте пойдём к директору и предложим такой вариант. Пока ещё ребята не привыкли, пока можно всё поменять. Я готова взять шестой «Б»…
– К сожалению, я классный руководитель шестого «Б» и отдать их никак не могу, – тяжко, обвиняюще вздохнула Валентина Викторова. АлиСанна кивнула: понятно. И попрощалась. Ей нужно было перейти в тридцать второй кабинет и подготовиться к следующему уроку. А ведь ещё и за ключом на четвёртый этаж сбегать придётся.
Она быстро проскальзывала между снующих учеников, радующихся перемене и спешащих по своим делам, и думала: «Ну, и ради чего тогда эта трагическая речь? Если всё давно решено? Если вариантов всё равно нет: шестой «А» лучше, но оставить его нельзя, а шестой «Б» хуже, но его отдать невозможно. Тогда зачем, для чего нужно было срывать урок (целых десять минут пропало)? С какой целью тогда был устроен целый спектакль одного актёра? Просто так? По недомыслию? По душевной чёрствости? Или с желанием показать, что мне тут не рады? Дать понять, насколько мой приход не ко двору?»
После уроков она поговорила с Анной Викторовной и Нилычем. Те снова повторили ей, что Калинина сама просила уменьшить её нагрузку и что появление АлиСанны тут ни при чём. Так она тогда ничего и не поняла. Но на всякий случай старалась как можно реже пересекаться с Валентиной Викторовной. В целях сбережения аж тридцати четырёх нервных систем: тридцати двух детских, собственной и старшей коллеги.
Но на фоне ещё двух дам Валентина Викторовна казалась, можно сказать, милейшей женщиной. Потому что Калерия Павловна Рисова и Клавдия Ильинична Ухватко были… Как бы это помягче?.. В общем, были они неподражаемы.
Калерия Павловна тоже была филологом и работала в тридцать третьем кабинете, находившемся между классами Нилыча и Валентины Викторовны. Ещё довольно молодая, лет сорока с небольшим, со стрижкой под пажа, стройная и вполне симпатичная внешне, она, как поняла позже АлиСанна, вызывала стойкую антипатию у большинства коллег. Даже те, кто с ней почти не пересекался, считали её довольно странной. А уж АлиСанне и вовсе приходилось несладко. Потому что ей нередко выпадало работать в кабинете Калерии Павловны и встречаться с той гораздо чаще, чем хотелось бы.
Калерия Павловна ходила странной, слегка танцующей, но одновременно с этим удивительно неживой, деревянной походкой. Глядя на неё, АлиСанна всё время вспоминала дуболомов Урфина Джюса, хотя, конечно, фигура Калерия Павловна была намного изящнее тел деревянных солдат. Несмотря на не старый ещё возраст, Калерия Павловна тетради носила в тканевых, а то и сетчатых авоськах, одевалась не просто немодно (куда уж учителям с их тогдашними зарплатами было угнаться за модой!), а как-то вопиюще скучно и неинтересно. Вроде бы и фигура хорошая, и спина прямая, и брюки сидят неплохо… Но смотрятся всё это вместе так, что плакать хочется. Но на это АлиСанна в жизни не обратила бы внимания, если бы некрасивая, унылая одежда коллеги не была столь созвучна личности Калерии Павловны. Поэтому АлиСанна с удивлением узнала, что Рисова замужем и что у неё есть сын-подросток. Любого из своих коллег АлиСанна легко могла представить в кругу семьи: и яркого, шумного Нилыча, и ироничного Люблинского, и похожую на райскую птичку Маргариту Ройзман. Но вот Калерию Павловну – никак. Не справлялась АлиСаннина фантазия с такой задачей.
В жизнь АлиСанны Рисова вошла не менее беспардонно, чем Валентина Викторовна. Тоже задолго до конца урока, тоже без стука и с видом, вызывающим желание указать на дверь. Однако если Валентина Викторовна, исключая тот самый первый день, в кабинет хоть и входила, но всё же старалась не шуметь (что, впрочем, ей давалось с трудом), то Калерия Павловна ничем таким не озадачивалась.
Она с видом хозяйки, обнаружившей на кухонном столе наглую мышь, входила своей танцующе-деревянной походкой в кабинет, не удостаивая приветствием ни АлиСанну, ни детей, и шла к шкафам, которые стояли у задней стены. Там она долго, со вкусом переодевалась, вешала пальто, снимала сапоги, громко вжикая застёжками-молниями. Проделывая всё это, Калерия Павловна негромко, но отчётливо напевала. Петь она любила и пела везде: на улице, по пути от автобуса к школе, на лестнице и даже в кабинете. То, что АлиСанна в это время пыталась вести урок, Калерию Павловну ничуть не смущало. АлиСанна своим присутствием петь и переодеваться ей не мешала, а мешала ли она АлиСанне работать, Калерию Павловну совершенно искренне не интересовало. Она могла подойти, покопаться в ящиках учительского стола, неспешно прошествовать мимо доски к выходу, потом, будто вспомнив что-то, вернуться обратно к столу, могла несколько раз сходить к шкафам и обратно или начать поливать цветы, предварительно налив в лейку воды из-под крана.
АлиСанна, конечно, понимала, что Калерию Павловну выводит из себя ситуация, когда в её кабинете работает молоденькая коллега, что сама АлиСанна, на взгляд Рисовой, недоучка (это, разумеется, было правдой, и в этом честная АлиСанна была готова с Калерией согласиться) и что выстроить хорошие или хотя бы пристойные отношения у них никогда не получится. Но и терпеть такое отношение больше не могла. Хотя бы из-за детей, которые систематически недополучали знаний и нервничали, глядя на демонстративно пренебрежительное выражение лица Рисовой. Да и позволять Калерии Павловне низводить шестиклашек до уровня мебели, не стоящей внимания, АлиСанна не собиралась.
Конечно, можно было пожаловаться Люблинскому и попросить найти для них с шестым «А» другой кабинет. Или даже не жаловаться, а просто ограничиться просьбой. Он бы наверняка не отказал. Но АлиСанна решила, что пора взрослеть и вопрос решила сама. Взяла расписание и нашла себе другие свободные кабинеты, находящиеся подальше от тридцать второго и тридцать третьего. А потом просто поставила завуча в известность. Если бы он вздумал поинтересоваться, с чего бы это вдруг её обуяла такая тяга к перемене мест, то АлиСанна, возможно, и растерялась бы. Но Люблинский ничего такого не спросил, только улыбнулся в бороду. И в этой улыбке АлиСанне почудилось понимание. Она благодарно улыбнулась ему в ответ. С того дня так и повелось, что, когда Люблинский делал новое расписание, он всегда звал к себе АлиСанну и велел:
– Ищи себе кабинеты.
АлиСанна искала и находила и благодаря этому с Валентиной Викторовной и Калерией Павловной почти не сталкивалась, что очень её радовало.
Но если первых двух дам с натяжкой можно было назвать вполне интеллигентными (во всяком случае, вредничали они тихо, без откровенных скандалов), АлиСанна даже допускала, что это просто она им так несимпатична, а с остальными коллегами у них сложились прекрасные отношения, то третья, учительница биологии Клавдия Ильинична Ухватко, была особой совершенно другого типа.
АлиСанна на протяжении всех пяти лет работы в этой школе смотрела на неё, смотрела и всё никак не могла понять, каким же ветром занесло когда-то эту особу в педагогический институт? Никого менее подходящего для работы в школе и представить было невозможно. Всё в ней, начиная от громкого, визгливого голоса и заканчивая неприятной внешностью и отвратительной манерой вести себя с учениками, вызывало в большинстве коллег и школьников если не устойчивую антипатию, то желание убежать подальше и как можно реже сталкиваться. Она была жестока и беспардонна, дети шли к ней на уроки, как на каторгу. И добрейшая Марианна Дмитриевна ровным счётом ничего не могла сделать. Потому что уволить Клавдию Ильиничну по статье не было никакой возможности. А сама уходить она категорически не желала.
«Мёдом ей, что ли, здесь намазано?» – думала иногда АлиСанна и с трудом могла представить себе, как Клавдия Ильинична каждый день входит в кабинет, зная, что её ненавидит каждый из вынужденных учиться у неё. Неужели ей всё равно? Или она не замечает отношения к себе? Но разве возможно не заметить тот тугой сгусток неприязни, что возникал сразу, стоило появиться Клавдии Ильиничне хоть где, от столовой до учительской? Однако же Ухватко работала и не увольнялась.
Больше всего АлиСанна боялась, что такой неприятной особой Клавдия Ильинична стала после долгих лет работы, а раньше была милой девушкой. Ведь в этом случае и она, АлиСанна, тоже могла когда-нибудь стать похожей на биологичку. Тогда всё – можно сразу вешаться. Но потом АлиСанна вспоминала про других коллег, многие из которых были ровесниками Клавдии Ильиничны, но при этом оставались чудесными людьми и замечательными учителями, и успокаивалась: значит, есть надежда и после долгих лет работы в школе остаться человеком.
АлиСанне биологичка сразу же стала тыкать. Но если «ты» от Нилыча, Анны Владимировны, Люблинского и других коллег звучало в ушах АлиСанны почти музыкой, знаком симпатии и признания, то в устах Клавдии Ильиничны оно было сродни оскорблению.
К счастью, кабинет биологии, а Клавдия Ильинична, как я уже упоминала, была как раз биологом, располагался на пятом этаже за актовым залом, и кроме него в крошечный коридорчик выходили двери ещё только двух классов, химии и труда. Поэтому АлиСанна с Клавдией Ильиничной до поры до времени пересекалась даже реже, чем с Валентиной Викторовной и Калерией Павловной, и рассказ об этих трёх дамах мы пока закончим. Добавим ещё только то, что если большинство коллег по первой школе навсегда стали для АлиСанны примером того, какими должны быть учителя, то эта прелестная троица (кстати, между собой эти дамы прекрасно общались и даже дружили) стала живой иллюстрацией к тому, до чего АлиСанна ни за что не хотела бы докатиться.
Однако всё же пора, пора их пока оставить и рассказать о том, как АлиСанне работалось. Потому что работалось ей хоть и нелегко, но очень, очень интересно. Вы сомневаетесь в том, что в школе может быть интересно? Напрасно. Я намерена вам доказать обратное. На примере АлиСанны, конечно.
Глава четвёртая,
в которой АлиСанна неожиданно для себя получает
в придачу к шестому ещё и девятый класс
Недолго АлиСанна наслаждалась небольшой нагрузкой и работой только с шестым «А». Потому что буквально через две недели её вызвала Марианна Дмитриевна и сказала:
– Алис, нужно взять ещё один класс. Больше некому. Никак он в расписание не ложится.
– Хорошо, – легко согласилась ещё не обстрелянная и потому покладистая АлиСанна. Хотя нет, не только поэтому. Она просто неконфликтный и хорошо воспитанный человек, наша с вами АлиСанна.
Поэтому она согласилась, и в её жизни появился девятый «Г», физико-математический класс. Шестнадцать юношей и четыре девушки. Девятнадцать из них младше АлиСанны на четыре года, один – высоченный здоровенный Сёма Брюсов – на три. Как хочешь, так и справляйся.
Перед первым уроком в девятом «Г» АлиСанна тряслась даже сильнее, чем перед первым рабочим днём в своей жизни. Девятый физмат – это вам не шестой. Это совсем другие люди.
АлиСанне живо вспомнилась одна из серий «Ералаша», в которой брали интервью у смелой девушки-каскадёра. На вопрос, не страшно ли ей выполнять сложные трюки, хрупкая длинноволосая красавица отвечала, что нет, потому что раньше она работала учительницей в физико-математической школе. АлиСанна серию вспомнила и похолодела. Не иначе и её ждёт оживший стараниями учеников скелет и много других развлечений, от которых раньше времени поседеешь, пожалуй. Но тут на помощь пришла пословица о том, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. АлиСанна махнула рукой на страхи и отправилась работать. Учитель она, в конце концов, или нет?!
