Текст книги "Инстинкт У (СИ)"
Автор книги: Яна Перепечина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Дверь была распахнута: несчастные мамы пытались уловить хоть что-то. Марина Владимировна тут же подскочила навстречу:
– Ну? Что?
– Всё хорошо. Пишут. И напишут. Не волнуйтесь.
– Марин, я тебе говорю, перестань психовать, – дёрнула за руку подругу мама старосты Тани, Наталья Вадимовна. – Они справятся. Не зря же два месяца кряду они каждый день ни свет ни заря с Алисой Александровной заниматься начинали.
– Конечно, справятся, – улыбнулась АлиСанна. – У вас всё готово?
– Всё. Когда они будут есть?
– Часа через два – два с половиной. Как только напишут черновики. Я вас предупрежу.
– Мы всё поставим на подносы и принесём.
– Да. Марина Владимировна, Наталья Вадимовна, улыбаться детям подбадривающее можно, говорить нельзя. Разве что приятного аппетита желать. У нас независимая комиссия. Вроде бы люди понимающие и невредные, но всё же.
– Мы поняли, – закивали мамы.
– Ну, и отлично. Я пошла.
– Алиса Александровна, а как же учителя? Вы же тоже есть хотите?
– Независимую комиссию покормят в кабинете директора. Вы же туда продукты относили?
– Да.
– Ну, вот и отлично. Там Тамара Гивиевна разберётся. А ассистенты прибегут перекусить после перерыва.
– Всё поняли.
– Тогда я пошла, – АлиСанна открыла дверь и услышала:
– С Богом!
И оглянулась:
– Спасибо!
Дети время от времени бросали на неё панические взгляды. И АлиСанна не выдержала. Встала и, как ни в чём не бывало, пошла по рядам. Одному подсказала, другому помогла, третьего успокаивающе погладила по плечу. Дамы из комиссии негромко беседовали за столом и на неё не обращали никакого внимания. АлиСанна посмотрела на них благодарно – они понимающе и подбадривающее улыбнулись – и кивнула подругам. Ну, раз пошла такая пьянка… Ульяна с Соней тоже ненавязчиво выдвинулись вперёд и стали фланировать между детьми. АлиСанна послала им воздушный поцелуй: спасибо, девчонки. В этот момент она их очень любила. Нет, старая дружба есть старая дружба.
С третьей парты у левой стены с отчаяньем в голубых глазах смотрела на неё их медалистка, Алиса Никоненко. АлиСанне страшно не хотелось помогать ей. Другим – сколько угодно. Но ей… Взялся за гуж… Решила, что хочешь медаль, справляйся сама. И она долгое время делала вид, что не замечает мольбы в глазах ученицы. Потом устыдилась – ну, что за поганый характер, всех вечно жалко! – и подошла, помогла и даже подбадривающе улыбнулась. У остальных всё было неплохо. Каждый работал в меру своих сил, но, заглядывая через головы, АлиСанна видела – нормально, никто не в ступоре, справляются.
Наконец, закончили работать с черновиками. Прошёл перерыв. Дети, поев, и вовсе приободрились, повеселели. Из черновиков в чистовики переписывали не торопясь, внимательно. Но всё равно через четыре часа стало ясно: дело движется к концу. Вот один кивнул: готов. Вот другой. АлиСанна качала головой: сидите, рано. Сама подходила, быстро проглядывала, иногда тыкала пальцем: проверь, исправь. И лишь после этого разрешала сдать работу и уйти.
Прибежала завуч и пригласила дам из независимой комиссии в кабинет директора. Те неуверенно переглянулись, но всё же пошли. Тут же неизвестно откуда материализовалась мама Алисы Анжела Петровна Кузякина.
– Алиса Александровна, проверьте её работу.
АлиСанна обречённо вздохнула и стала проверять. Нашла несколько ошибок – исправили. Подсказала пару мыслей – вписали.
– Нормально, – кивнула АлиСанна, – заканчивай.
– Нормально? – недовольно протянула Анжела Петровна. – Нам нужно только отлично.
– Отлично, – еле сдержалась АлиСанна, – я пообещала помочь и я помогаю.
Она встала и отошла к Мише Ключевскому. Помогать ему ей хотелось. А Алисе – нет.
Когда экзамен закончился, дамы из независимой комиссии увезли работу медалистки, а АлиСанна и остальные филологи закрылись в одном из кабинетов, чтобы начать проверять остальные.
– Девочки, вы проверяйте в карандаше, – попросила АлиСанна.
– А ты куда? – удивилась Элла.
– Ей же ещё проверять липовые сочинения Кузякинской дочки, – проворчала Ульяна. Она АлиСанне сочувствовала.
– Ё-моё! – выругалась любящая обсценную лексику Элла. – Сочувствую. Дуй тогда, а то до завтра не управишься.
– Девчонки, спасибо вам! Что бы я без вас делала?
– Что-что? Ласты бы склеила, как я и предрекала... Дуй, дуй, Перезвонова. Мы тут и без тебя разберёмся.
– Ладно, я подую, – усмехнулась АлиСанна и ушла.
В её кабинете уже сидели медалистка с мамой.
– Вот обещанное, Алиса Александровна. – Гордо выложила на парту тетрадь и четыре ручки Анжела Петровна. – Вам тут и проверять нечего. Сразу ставьте оценки.
– Я неизвестно что не оцениваю.
– Мы же вам сказали, что моя подруга учитель…
– Первой категории, – закончила, не сдержавшись, АлиСанна, – я слышала. Но тем не менее. Сейчас я сяду проверять. А вы идите, отдыхайте. Послезавтра следующий экзамен. А завтра уже консультация.
– И кто такое расписание составил? – возмущённо покачала головой Анжела Петровна.
– Это не ко мне, до свидания. – АлиСанна демонстративно раскрыла тетрадь и взяла ручку. Терпеть общество медалистки и её мамы она больше была не в силах.
– Да-да, конечно не к вам. До свидания, – приторно улыбнулась Кузякина. И обе они ушли. Наконец-то.
Через час АлиСанна вошла в кабинет завуча и сказала:
– Елена Дмитриевна, позвоните, пожалуйста, Анжеле Петровне и скажите, чтобы Алиса приехала в школу.
– А в чём дело? – вскинулась завуч.
– Дело в том, что за два сочинения из четырёх я могу поставить только по трояку. Да и то с натяжкой.
– Как? Им же помогала подруга Анжелы Петровны! Она же…
АлиСанна невероятным усилием сдержалась, чтобы не высказать ничего про учителя первой категории, который считает, что за подобные работы можно поставить пятёрки, и сказал только:
– В сборниках «500 “золотых” сочинений» и то можно работы получше найти. Орфографических и пунктуационных ошибок нет, это верно. Но вот содержание…
– А если не исправлять?
– А если в методцентре не ограничатся просто наличием работ в тетради, а решат проверить, хотя бы даже и по диагонали? – вопросом на вопрос ответила АлиСанна.
– Ужас, – прошептала завуч и стала набирать номер. АлиСанне даже жалко её было. С половины восьмого она в школе. Шестой час дня, а работе конца и края не видно. Про то, что и сама работает так же, АлиСанна и не вспомнила.
Через полчаса Анжела Петровна и Алиса, обеспокоенные и недовольные, были в триста одиннадцатом кабинете.
– Что случилось?!
– Два сочинения нужно переписывать, полностью, – сказала АлиСанна и подумала: «Если они сейчас скажут про учителя первой категории, я разобью что-нибудь!»
Но они, к счастью, этого не сказали. И до девяти вечера АлиСанна надиктовывала своей горе-медалистке сочинения.
– Но ведь теперь и другие два придётся переписывать. Они же ведь в одной тетради должны быть! – сообразила вдруг Анжела Петровна.
– Придётся, – безжалостно кивнула АлиСанна, которой почему-то было совсем не жаль ни коллегу, ни её дочь, – за ночь перепишите, а утром, к девяти привезёте мне. Мне ещё их снова проверить нужно будет.
– За-а-аче… – начала спрашивать Анжела Петровна, но вовремя остановилась и исправилась:
– Мы всё поняли. И постараемся не сделать глупых ошибок.
– Да уж, постарайтесь, – неласково ответила АлиСанна, которая вообще никогда и ни с кем в таком тоне и такими словами не изъяснялась. И ей не нравились ни тон, ни слова. Но говорить по-другому с медалисткой и её мамой у неё уже просто не получалось. Физически.
Сочинения ей привезли вовремя. Она их проверила, своей рукой поставила пару пропущенных запятых. Вместе с завучем они поехали в методцентр. Там АлиСанна долго сидела, выпрямившись и сложив руки на коленях, перед женщиной с неприятным сухим лицом, пока та задумчиво листала тетради и нудным голосом читала нотации. И едва не рассмеялась той в лицо, когда она вдруг спросила:
– Что это за тема – «Гражданская война в литературе советского периода»?
– А что вас смущает?
– Советского Союза давно нет.
– Вы хотите сказать, что и не было?
Методист неожиданно смутилась:
– Был, но ведь уже нет.
– То есть тема, на ваш взгляд, должна звучать так: «Гражданская война в литературе
бывшего советского периода»? Или как? – ледяным, не предвещавшим ничего хорошего, голосом поинтересовалась АлиСанна. Завуч Елена Дмитриевна всё время сидевшая тише мыши, испуганно покосилась на неё и умоляюще пожала руку. АлиСанна мольбу проигнорировала и со сдерживаемым бешенством посмотрела на методиста, насмешливо вздёрнув бровь.
Она за этот год столько всего пережила. Она умудрилась выдержать нагрузку в сорок два аудиторных часа, два классных руководства, заботы председателя методобъединения, бесконечные педсоветы, совещания, планёрки, оперативки, заседания, «огоньки», Недели театра, физики, химии, алгебры и прочих предметов, написание характеристик в военкомат, подготовку к экзаменам и… Господи, да сколько ещё всего она умудрилась выдержать! И тетради проверяла исправно, и дневники, и к урокам – ну, надо же! – готовилась. И с родителями постоянно вела работу. И в театры-музеи детей вывозила… А тут… А тут… Какая-то… АлиСанна сдержалась и даже мысленно не обозвала методиста нехорошими словами, но всё же закончила: «А тут какая-то..., которая ни дня не проработала в школе, будет меня учить?!» И это было не зазнайство, не звёздная болезнь, это была нормальная реакция едва живого от работы учителя-практика на нотации того, кто не имеет на это никакого права. Но, повторюсь, АлиСанна сдержалась и только насмешка в её глазах была столь явной, что методическая дама нервно задёргала щекой, закрыла тетрадь и сказала примиряющее:
– Ну, я вижу, что всё в порядке. Работы есть, они хорошие, проверены и оценены объективно. А тот пропуск оценки – просто досадная случайность. У меня к вам претензий больше нет.
– Спасибо! – страшно обрадовалась Елена Дмитриевна. А АлиСанна встала и с достоинством попрощалась:
– Всего хорошего.
– И вам, и вам тоже, – пробормотала методическая дама, не чая, похоже, избавиться от них поскорее.
Они вернулись в школу, и АлиСанна побежала в свой кабинет, где проверяли экзаменационные работы её подруги и коллеги в одном лице. Сложность заключалась в том, что к концу школы почерки у большинства юношей сильно испортились, и проверять их работы могла только сама АлиСанна, хорошо разбиравшаяся в ставших уже привычными каракулях, или любой другой учитель, но, вооружившись лупой, и невозможно долго. Да ещё и следующий экзамен был недальновидно назначен назавтра. А по правилам оценки непременно следовало огласить до его начала. Вот они и сидели, составив две парты и склонившись попарно лицом друг к другу, чтобы в затруднительных случаях тут же подумать всем вместе, не вскакивая и не бегая по кабинету. Когда в семь вечера к ним зашла директор, были проверены только две трети работ.
Узнав об этом, Оксана Савельевна всплеснула руками:
– Что же делать?
– Что делать? Ночевать здесь будем. Сейчас прервёмся только, сходим на рынок, купим еды, немного развеемся – и снова за работу.
– Ну, оставьте, в конце концов, на завтра, – пожалела их директор.
– На завтра нельзя. Завтра первый устный экзамен. И мы должны перед ним вывесить все оценки.
– Кошмар какой! Кто такое расписание составил?! – возмутилась Оксана Савельевна, и все не выдержали, нервно рассмеялись.
– Уж точно не Алиса Александровна и не мы, – хмыкнула несдержанная Элла.
Директор устало села на один из стульев. Посидела молча. Остальные тоже ничего не говорили. После долгой паузы Оксана Савельевна выдохнула сквозь сжатые губы и негромко сказала:
– Забирайте работы домой. Проверите, а завтра к восьми принесёте. И не говорите мне, что это запрещено. Я и сама знаю.
– Не будем, – сказала АлиСанна. Она аккуратно сложила недопроверенные тетради в плотную папку, сунула её в свою сумку и встала. Остальные тоже.
– Проверенные тетради мы должны положить к вам в сейф, – напомнила Ульяна Оксане Савельевне.
– Идите домой. Я сама положу. И никому ни слова.
Через два часа, сбегав по домам, переодевшись, приняв для бодрости душ и купив разных вкусностей, чтобы коротать ночь, они собрались у АлиСанны в квартире. Любимый Муж был на сутках. Но в наличии имелись встревоженные и недоумевающие свёкры, временно живущие у них. Они с удивлением смотрели, как сноха и её подруги притащили в большую комнату стол с кухни, поставили его посредине и водрузили на него настольную лампу.
– Нам всю ночь работать, – предупредила свёкров АлиСанна. – Мы постараемся потише, чтобы вас не будить.
– Да ничего, ничего. Мы крепко спим. Работайте, девочки, – сочувственно протянула свекровь. А через полчаса постучала в комнату и внесла полный поднос еды.
– Что это с ней? – удивлённо спросила Соня, наслышанная о непростом характере женщины, когда дверь закрылась.
– Она как-то местами, временами, – невесело улыбнулась АлиСанна, – иногда душа человек. А иногда – просто караул. Нам повезло, что сейчас первый вариант.
– Ладно, у нас не девичник, а выездное заседание методического объединения, – невнятно сказала, жующая пирожок Элла. – Сейчас подкрепимся и начнём.
И они начали. За окном стемнело. Они выключили люстру и работали только при свете настольной лампы.
– У нас заседание не методического объединение, а тайного марксистского кружка, – посмотрев на зелёную лампу засмеялась АлиСанна и тут же душераздирающе зевнула. Она была единственным жаворонком среди подруг, и ей ночное бдение давалось тяжелее, чем всем.
– Точно, – фыркнула Ульяна, – а это свежие номера газеты «Искра».
– Ну-ка цыц, шарманки, – прикрикнула, отсмеявшись, Элла, – я из-за вас третий раз начинаю с начала очередную работу читать. А тут такой шедевр, что нужно каждую букву проверять.
– Что такое, так плохо? – испугалась АлиСанна. – Чья работа?
– Ключевского твоего. Да не плохо, а смешно. Как вам такое? – И она с выражением зачитала: «Базаров почти каждый день ходил в деревню и приставал к мужикам».
– С разговорами он приставал, – зачем-то пояснила педантичная Соня. Будто остальные не знали.
– Да в курсе я. Но здесь-то про разговоры ни слова. Всё исчерпывающе и однозначно. Повторяю для тех, кто в бронепоезде: «Базаров почти каждый день ходил в деревню и приставал к мужикам».
– Ужас какой, – не выдержала и засмеялась АлиСанна. Остальные за ней.
– Так вот он какой, Базаров. А мы-то и не знали. Думали – любовь к Одинцовой. Какая Одинцова! Зачем ему Одинцова? Он в деревню ходил!
– И к мужикам приставал!
– Это же не экзаменационное изложение с элементами сочинения! Это прорыв в литературоведении!
– Исследователи творчества Ивана Сергеевича Тургенева отдыхают. Открытие века сделал выпускник средней общеобразовательной школы города Москвы номер 3967 Михаил Ключевский. Учитель – Перезвонова Алиса Александровна. Оркестр! Туш! Па… Па… Па… Па-па-па-па-па-па…
– Элл, тише ты! Всю квартиру на уши поставишь!
– Ой, пардон! Забыла я! Алис, запиши этот шедевр.
– Я его теперь никогда и так не забуду.
– Действительно, это равнозначно тому, что ты мне про маньячную фигуру и охреневшего коня рассказывала…
– Это вы о чём? Я про коня и маньяка не слышала! – Элла отодвинула тетрадь, сняла очки и со вкусом потянулась. – Что маньяк с конём делал?
– Да они не вместе, – засмеялась АлиСанна. – Они по отдельности. Это мои, когда ещё помладше были, написали.
– Расскажи! Хоть отвлечёмся немного.
– С кого начать?
– С маньяка!
– Один мой мальчик написал: «Всю ночь по-над водой маньячила чья-то фигура».
– Боже мой! – застонала Элла и ткнулась лбом в стол. – Фигура! Маньячила! Какое чувство языка!
– Ага. Просто будущий Стивен Кинг.
– А про коня?
– Мы писали изложение про лошадь. И там было что-то вроде того, что конь болел и хирел.
– Мне уже страшно представить, что они тебе понаписали!
– Правильно боишься. Потому что Таня Коваленко написала, что конь охренел! Кстати, были и другие, схожие по звучанию и написанию варианты. Но я их озвучить не могу. Мне воспитание мешает.
– Не-е-ет! Я больше не могу смеяться. Хватит издеваться, Перезвонова! Не будь я филологом, не поверила бы, что можно такое написать и так извратить всё. Но ведь можно, можно!
– Всё. Хватит. Надо работать.
– Да. Действительно. А то до утра не успеем.
Так, то смеясь, то упрашивая друг друга потерпеть ещё немного, они проверяли работы до четырёх утра. А потом, несмотря на уговоры АлиСанны, приглашавшей остаться доспать оставшиеся три часа у неё, разбрелись по домам.
– Хорошо, что рядом живём, – напоследок порадовалась еле живая от усталости Ульяна.
В семь тридцать они встретились на остановке.
– Будто и не расставались, – чуть слышным шёпотом прошелестела бледно-зелёная Соня. Остальные молча кивнули. Больше ни на что у них сил не было. А через час все оценки за первую экзаменационную работу уже были вывешены на первом этаже. После этого полудохлые представительи методобъединения словесников повалились на кожаный диван в рекреации напротив кабинета директора и ещё полчаса, пока не начался следующий экзамен, безмятежно дремали. И только АлиСанна не спала. Ей было не до этого. Её дети сдавали физику и химию. Как тут уснёшь?
Сдали, кстати, прекрасно. И девятый класс тоже справлялся вполне неплохо. АлиСанна металась между «старшенькими» и «младшенькими» и их нервничающими родителями и сама удивлялась тому, что в её сутках, похоже, все сорок восемь часов. Иначе, как объяснить то, что она каким-то непостижимым образом всё успевала? Разве что только молодостью.
Когда АлиСанна в очередной раз неслась то ли из столовой, где договаривалась о банкете на выпускной, то ли из библиотеки, в которой выясняла, все ли учебники они сдали, её поймала за руку директор:
– Алиса Александровна, мне только что позвонили. У Никоненко за экзаменационное сочинение пять-пять.
– Ага. Хорошо. – Сказала АлиСанна. Она не удивилась. Чему тут удивляться, когда сама всё проверила и перепроверила. И не обрадовалась. Ей было просто всё равно. Зато не всё равно было, что обожаемые «младшенькие» математику написали лучше других девятых. Умнички.
На экзамене по математике неожиданно зачудил Михаил Юрьевич. После консультации он случайно услышал, как туалет напротив его кабинета назвали Лермонтовским, понял, что необычным для уборной именованием сортир обязан его имени и отчеству, до глубины своей трепетной души оскорбился, обиделся и теперь коршуном реял над оробевшими выпускниками, пикировал под парты, бросался в сторону малейшего движения, зорко выискивая шпаргалки. Ничего не нашёл, но сосредоточиться мешал и страху напустил такого, что все сидели, вжав головы в плечи, и с ужасом поглядывали на него, боясь пошевелиться. Никто о причине обиды, естественно, ничего не знал, и теперь дети были ужасно растерянны и никак не могли понять, что же произошло с их милейшим и смирнейшим Михаилом Юрьевичем. Час понаблюдав за этим, одна из независимокомиссионных дам шепнула пришедшей проверить, как идут дела у «старшеньких», АлиСанне:
– Срочно позовите завуча, пусть она уведёт под каким-нибудь предлогом вашего принципиального борца за идеальный экзамен и объяснит ему, что не надо детей пугать. Иначе получите сплошные «пары».
АлиСанна кивнула, пару минут понаблюдала за беспосадочным полётом буревестника от математики, посмотрела на затравленные выражения лиц своих «старшеньких» и революционно-решительно-неумолимое – Михаила Юрьевича, поняла, что в одиночку здесь справиться не сможет, и унеслась.
Узнав от неё о происходящем, завуч Елена Дмитриевна всплеснула руками и тут же примчалась. Как и чем она выманила Михаила Юрьевича, АлиСанна не слышала. Но результат видела: дети тут же воспряли, повеселели и застрочили в тетрадях.
Вскоре ушли перекусить и комиссионные дамы. Анжела Петровна Кузякина, по совместительству выполнявшая функции одного из ассистентов, тут же подсела к своей дочери, и они принялись что-то обсуждать бурным шёпотом. АлиСанна потерпела это десять минут, а потом подошла и негромко сказала:
– Анжела Петровна, в классе ещё двадцать три ученика и многим из них нужна ваша помощь. Я бы рада помочь, да, к стыду своему, мало что помню из школьного курса алгебры и геометрии. И поэтому никак не могу выполнять ваши функции. Так что вы уж как-нибудь сами.
– Да-да! – встрепенулась и подскочила Анжела Петровна и присоединилась к Эдварду Мгеровичу, который ходил между рядами и в случае необходимости помогал.
К чести «старшеньких» они уже совсем успокоились и работали быстро и продуктивно, почти не обращаясь с вопросами к ассистентам. Поэтому Анжела Петровна скоро снова устроилась рядом с дочерью и начала что-то быстро решать на листочке. Претендентка на медаль не менее быстро переписывала это что-то в тетрадь. АлиСанна посмотрела, посмотрела на это и не выдержала, ушла в свой кабинет, где мамы снова готовили еду для детей.
За экзамен по математике Алиса и Анжела Петровна на двоих получили четвёрку. Не помогла мама дочери.
– Они тебе хоть спасибо сказали? – спросил Эдвард Мгерович, встретив АлиСанну на первом этаже, когда она расписывалась в журнале прихода и ухода ухода.
АлиСанна улыбнулась и покачала головой.
– Они что, не понимают, что если бы допустила хоть одну ошибку, то не было бы у Алисы никакой медали? – добрейший математик был сердит. – Потому что по физике прелестное дитя тоже четвёрку получило. Итого две «четвёрки» – максимум. Ещё одна – и прощай, медаль. А так, благодаря тебе, «серебро» всё же дадут.
АлиСанна стояла и молчала. Ей было противно. Всей душой сочувствующий охранник Вячеслав Сергеевич, глядя на её усталое лицо и слушая Эдварда Мгеровича, только головой качал. Наконец они все вместе вышли на крыльцо. Во дворе стояли и ждали чего-то медалистка и её мать.
– Я не прав был, они вон тебя дожидаются, Алис, – шепнул математик, – вот я старый дурак, наговорил на них, не прав.
Но тут к воротам школы подъехала хорошая, дорогая иномарка. Анжела Петровна и Алиса помахали руками стоявшим на крыльце и упорхнули.
– Эдвард Мгерович, вы к метро? – обернулась АлиСанна.
Математик стоял, являя собой жену Лота.
– Что с вами? – испугалась АлиСанна.
– Слушай, я старый, язвительный дед. И часто говорю не то. Но сейчас у меня вообще слов нет.
– Вы про что?
– Да про то, что вот стоишь ты на крыльце с двумя тяжеленными сумками, классный руководитель этой… – он поискал слово, не нашёл и просто показал заросшим щетиной цвета перец с солью подбородком в сторону впархивающей в иномарку Алисы:
– Вот этой. Ладно, классный руководитель. Ты человек, благодаря которому она получила пять-пять за экзамен, а теперь получит ещё и серебряную медаль. Родная мать ей на четвёрку нарешала, а ты – на пять-пять наработала! – он всё более распалялся и уже почти кричал. – Ты человек, который три ночи не спал, переписывая журнал, чтобы она могла вообще претендовать на медаль. Ты – тот самый человек, который два сочинения просто с нуля за неё написал. Вся школа об этом знает. Как и то, что ты не в соседнем доме живёшь, а за рекой. И вот стоишь ты, а эти две… – он снова мотнул головой в сторону разворачивающейся на тесном пятачке иномарки, – видят тебя, человека, которому так обязаны, с этими сумками. – При этих словах он сердито отнял у сопротивляющейся АлиСанны сумки и сам понёс их. – И ни одной из них в голову не приходит предложить подвезти тебя до дому. О чём думала Цесаркина, когда согласилась этой поганке делать медаль?!
– Да ладно, Эдвард Мгерович, – примиряюще сказала АлиСанна и попыталась отвоевать обратно свои пакеты. Тот, конечно, не позволил. – Ну, вот такие они. Бог с ними. Не нужна мне их благодарность. И до дома я сама доеду.
– Ах, Алиса, Алиса, – покачал головой и ласково улыбнулся математик. – Что хоть у тебя в пакетах?
– Да дневники и «старшеньких» и «младшеньких». Я, к стыду своему, со всей этой экзаменационной суетой не успела их ещё заполнить. Собралась сегодня, да опять не получилось. А у меня вечером муж дома будет. Вот, взяла с собой.
– Кто ж, когда муж дома, дневники проверяет? – не одобрил математик. – Ты что?
– А я ночью. Или завтра пораньше встану, часиков в пять.
– Ах, Алиса, Алиса, – снова покачал головой Эдвард Мгерович. – И в голосе его слышался не упрёк, а нежность.
А медаль Алисе Никоненко дали. Заработала её для своей ученицы АлиСанна. Но, когда девушка ехала подавать документы в институт, в метро и её, и «серебряный» аттестат украли. Восстанавливать пришлось долго. И сдавала Алиса вступительные экзамены на общих основаниях. И поступила только на самый непопулярный факультет. Но АлиСанне это не доставило никакого морального удовлетворения. Странный она человек, АлиСанна.
Глава тринадцатая,
в которой АлиСанна узнаёт то, о чём предпочла бы не знать и вспоминает то, что предпочла бы не помнить
АлиСанна неожиданно вспомнила:
– Девчонки! Поздравляю с последним экзаменом! Вернее, с его сдачей! Мы молодцы! – cтароста первой группы Лика Успенская взгромоздилась на стул, пытаясь привлечь внимание потока. Тридцатая аудитория в этот момент являла собой гигантскую модель броуновского движения. В преддверии лета все торопились завершить незаконченное и обсудить недообсуждённое. Кто-то возвращал однокурсникам взятые книги, кто-то тетради с лекциями, обменивались списками литературы на следующий семестр, отыскивали пропавшие учебники, которые требовалось сдать в библиотеку.
Чересчур воспитанная Алиса вежливо перекричала присутствующих:
– Спасибо, Ликусь, тебя тоже! – намочила тряпку и пошла стирать с доски.
На ней виднелся полустёртый лозунг: «Товарищи студенты! Сдадим наши посредственные знания на «хорошо» и «отлично»!» – заезженно, но актуально. И давно для их курса стало уже талисманом. С первой сессии пишут на доске. Нельзя сказать, что никто не получает «пары», но всё-таки не так массово, как другие курсы. И в чём тут дело: в их особой одарённости или действии лозунга – не разберёшь, но на всякий случай пишут. А вдруг?
– Народ! – надрывно продолжала Лика. – Попрошу пока не расходиться! Скоро приедет Элла и привезёт стипендию за май и летние месяцы!
Стипендия студентам нужна всегда, а уж в не самом добром к жителям новой России 1996-м она была нужна особенно. Броуновское движение на секунду прекратилось, зато раздалось дружное удовлетворённое гудение, будто роился гигантский пчелиный рой. В Алисином безоблачном детстве были деревня и маленькая пасека мужа бабушкиной сестры, деда Вити. Там ей неоднократно приходилось видеть, как, повинуясь зову инстинкта, отделялась вдруг часть пчелиного семейства и улетала в никуда вместе с новой маткой. И гудели пчёлы именно так.
– Ну, об этом-то можно было и не напоминать! – радостно откликнулись студентки. – Ждём – не дождёмся!
– Ждите! Скоро приедет!
Все пятьдесят человек или около того закивали и вернулись к своим делам и разговорам. Примерно через полчаса Диня Глотченко, один из пяти юношей их почти полностью женского потока, давно уже сидевший на подоконнике, с которого было видно трамвайные пути, радостно завопил:
– Идут! Вон из трамвая вышли! Несут наши денежки! Эллочка, Улечка, давайте быстрее! – он удовлетворённо потёр свои сухие и по-девичьи маленькие ладошки и спрыгнул с широченного каменного подоконника.
– И нечего так вопить, – демонстративно скучно, растягивая слоги и поджимая губы, заметил Юра Столяров, звезда курса и страшный зануда, – пятью минутами раньше, пятью минутами позже – это в масштабах вечности непринципиально. Тоже мне радость, можно подумать, что мы тут сумасшедшие деньги получим.
– Если тебе они не нужны, чего ждал? – огрызнулся Диня, которому деньги всегда приходились кстати: жил он с мамой-пенсионеркой и считал каждую копейку.
– Какой же ты меркантильный, приземлённый, Денис, – процедил Столяров и отвернулся.
Добродушный Диня пожал плечами, ему было не до Юры, он в мечтах строил планы, как использовать аж четверную – за май и три летних месяца – стипендию.
До третьего этажа староста второй группы Элла Налимова, чей черёд получать стипендию за весь поток выдалась сегодня, и их общая с Алисой подружка Ульяна шли так долго, что все уже исстрадались. Давно уже была образована длинная извилистая очередина. Тех, кто очень торопился пропустили вперёд, остальные смеха ради выстроились в гигантский кружок и, вспомнив все считалочки от «Вышел месяц из тумана» до «Эники-беники ели вареники», определили очерёдность получения долгожданной стипендии.
Наконец дверь распахнулась и в кабинет вошла Элла. Именно вошла, что было ей совершенно не свойственно. Обычно она передвигалась таким способом, какой хотелось назвать очень точно подходящим словом «скачка». Она действительно не ходила, а скакала, далеко выбрасывая длинные по-мужски неизящные ноги в новых чёрных кожаных брюках, предмете её гордости. Она вообще была неизящная, неженственная, хотя яркая, запоминающаяся. Крашенная в почти белый цвет чёлка, длинные, не слишком ухоженные волосы и желтоватые крупные неровные зубы придавали ей явное сходство с лошадью. При этом она любила обтягивающие брюки и коротенькие юбочки, показывающие её не слишком ровные крепкие ноги с длинными ступнями. Высокая, с грубым голосом и странным раскатистым смехом, она и шутила грубо, резко, обидно. Многие её не любили за беспардонность, убеждённость в собственной неповторимости и уникальности и цинизм. Но Алиса с ней дружила, считала, что за мужиковатыми внешностью и манерами скрывается доброе и верное сердце, и никому не позволяла говорить об Элле плохо.
Элла страстно любила свою мать, с которой они много лет, после развода родителей жили вдвоём, пока не появился у Эллы отчим. Наконец-то им повезло с мужиком в доме. Отчим был высоченным полковником ВДВ, прошедшим Афганистан. Интересный внешне, добродушный и славный, он оказался прекрасным отцом девятилетней Элле, она его буквально боготворила, а он нежно любил её. У них с Калерией Борисовной, матерью Эллы, родился сын, когда дочери было уже пятнадцать. Поздняя ли беременность или что-то другое было тому виной, но мальчик родился слабеньким, болезненным, что подкосило и без того плохое здоровье его матери.
Когда Алису, впервые приехав в гости к подруге писать контрольную работу, познакомилась с её мамой, то была поражена. Мать и дочь оказались очень похожи внешне, но при этом выглядели несколько карикатурно. Калерия Борисовна была невысокой изящной блондинкой с красивой фигурой и тонкими чертами, чрезвычайно подвижного, даже нервного лица. Дочь её носила точно такую же причёску, одевалась, как увеличенная в полтора раза копия матери, и явно во всём старалась подражать ей. И это было бы мило и трогательно, если бы не были они такими разными. Попроси кто-нибудь Алису описать эту пару, мать и дочь двумя-тремя словами, она, не желая никого из них обидеть и искренне любя свою подругу, сказала бы, тем не менее: треснувшая фарфоровая статуэтка и гренадёр.
