Текст книги "Инстинкт У (СИ)"
Автор книги: Яна Перепечина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Однажды осенним днём АлиСанна, как всегда весёлым галопом, принеслась на работу. Пока она бежала по первому этажу, а потом по лестнице, ей несколько раз попадались группки учеников, которые живо что-то обсуждали, то и дело раздавались взрывы ликующего, одобрительного смеха. В школе явно произошло какое-то важное и интересное событие.
АлиСанна ворвалась в учительскую за ключом и там тоже обнаружила весёлое сборище.
– У нас что? Оперативка? – поинтересовалась она, поздоровавшись.
– Ты что, аперитивка у нас по понедельникам, средам и пятницам, а сегодня четверг, – привычно исковеркал название мини-совещания Люблинский. Вид у него при этом был чрезвычайно интригующий.
– Тогда в чём дело? – вскинула брови АлиСанна.
Ей, разумеется, тут же всё и рассказали. И следующие десять минут АлиСанна слушала, веря и не веря коллегам. Потому что история и вправду была невероятной.
А дело было так. Утром, перед первым уроком, Клавдия Ильинична Ухватко своей тяжёлой поступью вошла в школу, привычно окинула всех имевших несчастье попасться ей на пути недобрым взглядом и направилась вверх по лестнице на свой пятый этаж. И ничего в этот момент, как говорится, не предвещало…
Не поздоровавшись с уже собравшимися в коридоре учениками, Клавдия Ильинична отперла кабинет, прошествовала внутрь, прикрыв за собой дверь, и удалилась в лаборантскую. Ключ остался торчать в замке снаружи.
Через некоторое время она переоделась и подошла к двери, чтобы разрешить ученикам войти. Но не тут-то было. В полном соответствии с мультипликационной классикой дверь оказалась заперта. Однако если у милейшей фрекен Бок (да-да, по сравнению с Клавдией Ильиничной домомучительница и вправду любому показалась бы милейшей женщиной) в компаньонах был Малыш, то Ухватко оказалась в заточении в гордом одиночестве. Вне себя от бешенства она принялась дёргать дверь и стучать по ней сначала руками, а потом и ногами. Старая деревянная, крашенная белой краской дверь выдержала натиск. Тогда на злоумышленников обрушились потоки брани и оскорблений, которые, надо заметить, дверь изрядно приглушила, но всё же не совсем, и собравшиеся в коридоре ученики их слышали. Но и это не принесло должных плодов – кабинет по-прежнему оставался запертым.
Клавдия Ильинична бесновалась минут десять. Всё напрасно – за дверью царила мёртвая тишина. Даже злорадных смешков не было слышно. И тишина эта пугала Ухватко больше, чем возможные издёвки. Она уже поняла весь ужас своего положения. Связан он был с особенностями расположения кабинета.
Школа, в которой происходили все события, была старой постройки и представляла собой довольно простое по форме прямоугольное здание с двумя лестницами. Поднявшись на этаж по одной из них, можно было пройти по коридору и спуститься вниз уже по другой. Это касалось всех этажей, кроме верхнего, пятого. Большую его часть занимал актовый зал, не давая возможность пройти по этажу насквозь. И поэтому-то каждая из лестниц приводила к крошечному коридорчику, в которых было всего по несколько дверей. В тупичке, где располагался кабинет биологии, кроме него имелись ещё три двери: в кабинеты химии и труда и в актовый зал.
В тот день у учителей химии и труда были методические дни, поэтому в кабинеты они не приходили, актовый зал тоже не использовался. И таким образом получилось, что никто из коллег криков пленённой Клавдии Ильиничны не слышал – некому было. Кабинет под ней в тот день по стечению обстоятельств тоже стоял пустым. Окна кабинета биологии, ставшего узилищем для мадам Ухватко, выходили в заброшенный и редко посещаемый угол школьного двора (с той стороны не было домов, а находился небольшой школьный сквер, за которым начиналась промзона). Поэтому и оттуда освобождение не приходило.
Замученные злобной коллегой АлиСанны, дети продержали её весь урок взаперти, а сами тихонько просидели в коридорчике на рюкзаках. Потом пришёл следующий класс. Его, очевидно, посвятили во всё происходящее, но и пришедшие дети не пожелали освободить затретировавшую их учительницу и тоже не отперли дверь. И так продолжалось – внимание! – пять уроков. Пять! В пяти разных классах, а это примерно сто пятьдесят человек, не нашлось ни одного, кому Клавдия Ильинична нравилась, кто пожалел бы её и после своего урока тихонько шепнул кому-нибудь из учителей об узнице или хотя бы повернул ключ в замке и убежал.
После пятого урока завхоз Ираида Никифоровна по каким-то своим завхозовским делам отправилась именно в тот, дальний угол школьного двора, куда выходили окна кабинета биологии. Что уж ей там понадобилось, история умалчивает. Но так случилось, что именно она услышала полные отчаянья вопли Клавдии Ильиничны.
– Вызывайте МЧС! Вертолёт! Спасателей! – несколько бессвязно выкрикивала та.
Достоверно неизвестно, кричала ли она так все пять уроков или возопила, увидев завхоза. Но – факт остаётся фактом – вопль достиг цели. Ираида Никифоровна задрала голову, опознала во всклокоченной голове и угрожающе воздетых к небу кулаках биологичку, несказанно удивилась и, героическим усилием воли подавив возникшее в душе желание сделать вид, что ничего не слышала и не видела, всё-таки пошла за помощью. Она наивно решила, что просто сломался замок.
Тут кстати грянул звонок, а на шестом уроке у Клавдии Ильиничны было «окно». Поэтому, когда помощь добралась до пятого этажа, никого из детей у дверей уже не было, зато в замке мирно торчал оставленный ключ.
Клавдию Ильиничну освободили. Она жаждала крови и требовала самого жестокого отмщения. Но никого так и не наказали. История же эта осталась в школьной мифологии, постепенно обросла деталями, которых первоначально в ней совсем и не было, и перестала быть похожа сама на себя. Но я-то рассказала вам всё именно так, как и было, как АлиСанна услышала в тот самый день от взбудораженных и нервно пересмеивающихся коллег.
Глава восьмая,
в которой АлиСанна выступает в роли дрессировщицы и тигра одновременно и успешно их совмещает
Не знаю как кто, а АлиСанна меряет свою жизнь не годами календарными, а годами школьными. Оно и не удивительно, поскольку с первого класса и по сей день первое сентября для неё – самое что ни на есть начало. Школа, потом институт, потом институт и работа одновременно, потом только работа. И именно с этого дня всё начинало привычно вертеться, развиваться, стремиться вперёд. Чем не Новый год?
Одновременно с этим ближе к осени накатывало на неё совершенно весеннее, солнечное, радостно-предвкушающее настроение, которого и в апреле-то иной раз не дождёшься. Выходила она в двадцатых числах августа на работу, а в душе, как у ребёнка перед праздником: каким-то он будет, следующий, новый, год? Какие дети придут, что новенького им подкинут неуёмные «школьные начальники», как там коллеги её обожаемые?
После первого педсовета настроение немного менялось: предстоящие хлопоты оглушали, пугали, заставляли заглянуть в себя. Мол, а смогу ли? Но потом, как на Крещение перед Иорданью, Господи, помоги! И шаг вперёд. С Божьей помощью справимся. И вот так каждый август, как Новый год и весна одновременно. Непередаваемые чувства!
Как-то раз, в очередном августе, после отпуска, вызвала АлиСанну её обожаемая Марианна Дмитриевна, директор, умница и активная радетельница за школу. Начала издалека. С ужасом рассказала, какая сумасшедшая нагрузка в этом году у словесников, и со смехом, как она Нилычу предложила на колени перед ним встать, лишь бы он согласился ещё часов взять, и как он согласился, не дав ей бухнуться ему в ноги. Потом Марианна Дмитриевна выдохнула и сказала:
– Алис, повис один класс. Возьмёшь?
– Конечно, возьму, Марианна Дмитриевна, о чём речь? – кивнула АлиСанна, быстренько прикинув, потянет ли, и вдруг увидела по милому лицу дирекртисы, как в той в неравной борьбе сошлись директорская практичность и желание не открывать всей правды до конца и врождённая порядочность. Тут АлиСанна всё поняла:
– Да неужто 8 «А»?
Марианна Дмитриевна затравленно кивнула. АлиСанне стало смешно и страшно одновременно. Восьмой «А» был их школьной страшилкой. Детей в нём по списку было тридцать восемь штук. Что для Москвы очень даже прилично. До этого в самых больших АлиСанниных классах было максимум по тридцать два человека. А ведь из этих тридцати восьми двадцать семь (небывалый случай!) мальчишки. А из них – одиннадцать второгодников и третьегодников. Так что по возрасту некоторые из них были ровесниками её десятиклашкам (а к тому времени её первый шестой класс как раз стал десятым). И даже старше.
М-да! Вот это была задачка. Про 8 «А» в школе ходили легенды. Мало кто с ними мог справиться. Это именно они за год до этого умудрились выгнать из кабинета новенькую учительницу математики. А потом закрыли дверь на ключ, приготовившись выдержать длительную осаду, и выкинули с четвёртого этажа её сумку. После этого бедная девушка уволилась в тот же день. Её не держали. Как человеку работать дальше?
АлиСанна вспоминала и молчала. Марианна Дмитриевна смотрела на неё с надеждой и опаской. И АлиСанна её, конечно, понимала. Ей на тот момент был всего двадцать лет, двадцать один в сентябре. В школе она работала три года, пятого сентября должен был пойти четвёртый год. И добросердечной Марианне Дмитриевне жалко «бросать» бывшую одноклассницу дочери в самое пекло, восьмому «А» на растерзание. Но деваться было некуда – класс ведь без русского языка и литературы не оставишь, а другие учителя заняты под завязку. Да и теплилась в ней надежда: а вдруг АлиСанна справится-таки?
АлиСанне тоже было боязно. Но она резко выдохнула и согласилась. А про себя подумала: «Прорвёмся».
Забегая вперёд скажу: прорвалась, поладила, справилась. И класс оказался не таким уж плохим. Настороженным – да. Привыкшим с гордостью носить сомнительное звание «самого ужасного класса школы» – да. Слабеньким – да. Но одновременно и весёлым, неожиданно с готовностью откликающимся на неравнодушие, озорным и вовсе не подлым.
Впервые, что лёд тронулся и работать они будут, АлиСанна поняла, когда после очередного урока вдруг обнаружила, что расстояние между доской и первой партой почему-то непостижимым образом сузилось всего лишь до одного метра. АлиСанна, пребывая в крайнем удивлении, подвинула парты назад, подровняла их и забыла об этом странном перемещении.
Но на следующий день ситуация повторилась. Вот прибежал на урок литературы восьмой «А». Парты в это время определённо находились на своих местах. Прошёл урок, и изумлённая АлиСанна опять обнаружила, что ходит вдоль доски по узенькой полосе, практически касаясь учеников и напоминая себе этим тигра в клетке.
После этого она решила выяснить, каким образом происходит непонятное «кочевье». И на следующем уроке внимательно следила за учениками. Оказалось, что, увлечённо слушая, «немаленькие» второгодники и третьегодники с галёрки опирались на парты и непроизвольно двигали их вперёд, вынуждая тех, кто сидит перед ними, тоже слегка подталкивать остальных. Так и переезжали её ученики вместе с партами и стульями поближе к доске и АлиСанне, сами того не замечая. АлиСанна посмеялась и убедилась, что 8 «А», оказывается, не такой и страшный. Кстати, ни до, ни после этого в её практике такой миграции учеников и парт не случалось.
А потом выяснилось, что с восьмиклашками бывает очень и очень интересно. Как-то раз АлиСанна проверяла сочинения на банальную, в общем-то, но почему-то очень заинтересовавшую ребят тему «Кем я вижу себя после школы». И вдруг выяснилось, что хулиган и бузотёр Руслан Агеев хочет стать агрономом, потому что «должен же кто-то хлеб и прочее выращивать, а то он, хлеб то есть, всё дорожает и дорожает, и моя мама очень переживает, когда в магазин идёт, боится, что нам с ней есть будет нечего. А нам ведь помочь некому, мы вдвоём живём. А вот я вырасту, выучусь, построю в деревне нам большой дом, и будет моя мама жить с моей семьёй и внуков нянчить. А я буду хлеб растить, новые сорта выводить». АлиСанна смотрела на эти строки, а перед её глазами стоял какой-то всегда неумытый и непричёсанный, буйно кудрявый Руслан, оказавшийся нежным сыном и трогательным мечтателем о семейном и рабочем счастье.
А худенькая, длинненькая Варя Кольцова написала, что собирается стать президентом, «ведь русские женщины всегда отличались добротой, умом и силой духа! И я смогу помочь нашей бедной стране, вот только выучусь и справлюсь с заиканием!» Далее прилагался подробнейший план действий по осуществлению желаемого. Заканчивалось сочинение словами «а на инаугурацию (представьте себе, ни одной ошибочки в слове!) я обязательно приглашу Вас, Алиса Александровна, и Вашего мужа. Мне будет очень приятно видеть Ваше улыбающееся лицо и знать, что Вы помните это моё сочинение и думаете о том, что я выполнила своё обещание».
Очень много чего интересного написали они в своих работах. И даже те, от кого АлиСанна ожидала отписок, шутейности или просто пустых тетрадей, неожиданно увлеклись и поработали на славу. Вот вам и кошмарный восьмой «А», гроза и ужас всей школы.
Постепенно АлиСанна и тридцать восемь «ашек» совсем привыкли друг к другу, она узнавала всё больше и больше об их жизни, семьях, делах. И не переставала удивляться.
Очень красивый какой-то сказочно-принцевской красотой Серёжа Столетов оказался одним из шести братьев в большой многодетной семье. Все остальные братья учились хорошо, и только Серёжке-непоседе, при всей его природной сообразительности, учёба не давалась. Его старшие братья регулярно вылавливали АлиСанну на перемене и пытливо выясняли, что их «оболтусу» надо сделать, чтобы учиться получше. Сам Серёжка братьев уважал, гордился ими невероятно, но соответствовать им не мог. Ну, не мог – и всё тут! Правда, и не слишком переживал. Сам говорил частенько: «Зато я первый мамин помощник, Алиса Александровна! Я её так люблю, так люблю. Вот бы она нам ещё сестрёнку родила! Я бы всё по дому делал, да и братья бы с папой помогали. Но только чтобы сестрёнку нам!»
И остальные «ашки» были ничуть не хуже. Замечательные были. И АлиСанна полюбила их всей душой. Впрочем, она всех своих детей любила именно так – искренне и сильно, даже если поначалу и чувствовала себя тигром и дрессировщицей одновременно. И дети, кстати, отвечали ей взаимностью.
Глава девятая,
в которой кончается одно и начинается другое
Ремонт – это всегда сложности, проблемы и неурядицы. Даже если это ремонт в крошечной однокомнатной «хрущёвке». А теперь представьте, что такое ремонт в школе. Да ещё и «без отселения». Рассказывать об этом я уже начала. Теперь продолжу. Потому что именно с того ремонта и началось то, что стало для школы началом конца и огромной личной трагедией для нашей с вами АлиСанны.
В тот злосчастный год буквально каждый член коллектива проявлял чудеса героизма. Работать зимой в неотапливаемых помещениях – это не фунт изюму. Холодно было ужасно. А ещё грязно, шумно, тесно (строители поочерёдно перекрывали по этажу, и приходилось ютиться на оставшихся), да и пахло не слишком приятно.
Про тесноту особый разговор. АлиСанна, например, теперь частенько вела уроки в кабинете труда для мальчиков, и её дети писали сочинения за верстаками среди молотков, пил, стамесок, рубанков и прочих, чрезвычайно повышающих градус вдохновения предметов.
Несчастный завуч Олег Дмитриевич Люблинский чуть ли не ежедневно совершал невероятное: перекраивал расписание, чтобы каждому классу и каждому учителю найти кабинет.
Можно, конечно, было бы обратиться в соседнюю школу и попросить пускать несчастных жертв ремонта к ним (во вторую смену, разумеется). Марианна Дмитриевна поначалу так и сделала. Соседи не отказали. Но беда в том, что школа эта находилась так сказать, в дальнем соседстве, ближе просто не было. Пешком до неё было идти минут десять-пятнадцать, причём приходилось пересекать несколько дорог, в том числе «стрелку» Каширского и Варшавского шоссе и трамвайные пути. Так рисковать детьми никто не хотел. Вот и выходило, что лучше было учиться и работать дома, у себя, в родной школе. И никого не смущало, что происходило это фактически в две с половиной смены. У АлиСанны теперь иногда рабочий день заканчивался одиннадцатым или даже двенадцатым уроком (что её, кстати, вполне устраивало, потому что получалось пропускать меньше пар в институте), у других дела обстояли ничуть не лучше.
Но ничего, как уже было сказано выше, ремонт пережили. И летом, выйдя из отпусков, принялись отмывать свеженькие, отремонтированные кабинеты и коридоры.
В жизни АлиСанны в то время происходило невероятное. Не вдаваясь в подробности скажу только, что возник вдруг рядом тот, кто был её первой любовью. И этим всё сказано. Первая любовь была у всех, ну, или почти у всех. И те, у кого была, знают, что это такое. У АлиСанна эта любовь была долгая, несчастная, и, как ей казалось, безответная. Объект этой самой любви женился, АлиСанна, как мы уже знаем, тоже вышла замуж. Не по какой-то неземной любви (предыдущая-то никуда не делась!), а просто из симпатии. И хотя мужа не так чтобы обожала, но прожили бы они всю жизнь. Пушкин-то ведь не зря про Татьяну Ларину писал. Рискуя показаться склонной к неуместному пафосу, тем не менее напишу: она, Татьяна Ларина, типичная русская женщина. Такие, как она, на Руси, в России, в Советском Союзе и снова в России были до Пушкина, во время Пушкина и уже почти двести лет после него. Причём не в единичных экземплярах. Чуть ли не поголовно всё женское население вышеупомянутой страны, как бы она ни называлась и какой бы политический строй в те или иные годы в ней не господствовал, – татьяны ларины. Во всяком случае, в смысле верности и готовности к самопожертвованию.
АлиСанна была в этом самом смысле особа самая что ни на есть заурядная. Да и сейчас такая же. Долг, верность, порядочность и прочая, прочая для неё не пустой звук, а основополагающие принципы жизни. Кредо, так сказать. Вот по ним она и жила. И, не пылая к мужу высокой страстью, была ему, тем не менее, верна, на сторону не смотрела и прожила бы с ним, пожалуй, всю жизнь. Не окажись он, как бы это помягче… не мужчиной. Нет-нет, с ориентацией у него всё было в порядке. С первичными половыми признаками тоже. Но вот со вторичными, к которым воспитанная на классической литературе АлиСанна наивно относила доброту, благородство, порядочность, силу духа, умение уважать других, а, значит, и себя, снисходительность к чужим недостаткам и многое другое, – у него был полный швах. Вот прям совсем. Если быть точной, то ничего из этого списка у него не было. Ничегошеньки!
Зато был он ярким представителем племени людей-хамелеонов и умел прекрасно приспосабливаться к окружающей обстановке и изображать из себя то, что было нужно в тот или иной момент. А уж как говорил! А ещё на гитаре играл, пел и замечательно владел искусством навешивания на уши лапши. И наивная юная АлиСанна не разобралась, поверила, посчитала прекрасным человеком и замуж за него пошла. Глупая, конечно. А кто из нас в этом возрасте отличается умом и сообразительностью? Я про житейский план, а не вообще. Потому что просто умных и сообразительных среди молодых очень даже много. А вот тех, кто разбирается в жизни и любит не ушами…
АлиСанна и в этом не была исключением. И попала. Страдала от этого год, а потом не выдержала. На её месте мало кто выдержал бы. А кто всё-таки выдержал – это уже не татьяны ларины, а особы, склонные к ярко выраженному мазохизму. АлиСанна мазохисткой не была и от мужа ушла. И, кстати, правильно сделала. Не иначе, Господь Бог именно этого от неё и хотел. Потому что сразу же в её жизни вдруг возник тот, о ком она не переставала думать с десяти своих лет. Тот самый объект первой любви. Возник и тут же взял все её проблемы на себя. Так и сказал:
– Выходи за меня замуж. Я буду о тебе заботиться.
Может быть, и не как в классической литературе выразился, и неплохо было бы поцветистее, поблагозвучнее и поромантичнее. Но зато именно так, как очень хотелось АлиСанне. Хорошо и красиво говоривший в её жизни уже был. Но ничего хорошего и красивого она от него не видела. А теперь вдруг рядом появился тот, за которого можно было спрятаться, укрыться надёжно от всех бед и знать, что никогда не выдаст, не подведёт, не опозорит. Да ещё одновременно и тот, кем можно было гордиться, восхищаться и кого так легко было уважать. А ещё тот, кого так нежно и, как казалось, безнадёжно она любила последние десять лет своей недолгой жизни. И это всё был один и тот же молодой человек двадцати шести лет от роду, офицер одной из спецслужб, умный, добрый, сильный, весёлый, благородный. Такой, о каком можно было только мечтать (оказывается, такие всё же встречаются и в реальной жизни, а не только в любовных романах). И всё. Жизнь двадцатилетней АлиСанны раз и навсегда изменилась. И теперь не нужно было делать вид, что всё хорошо, потому что и вправду было всё хорошо, настолько, что она ещё долго не могла поверить и всё боялась, что это только сон.
Ну, да ладно. Хватит про любовь. Продолжу про школу. У нас всё-таки история скорее производственная, чем любовная.
Итак, у АлиСанны отпуск закончился, а у её Любимого (тогда ещё без слова «муж») как раз начался. И он в полном соответствии с теми качествами, которые в нём увидела всё ещё по-прежнему юная, но в результате выпавших на её долю испытаний уже изрядно помудревшая АлиСанна, и которые в нём действительно были, не сделал вид, что проблемы его невесты исключительно её проблемами и являются. А провёл свой отпуск, почти в одиночку растаскивая парты и стулья из школьного подвала по кабинетам. Этажей в школе было, напомню, пять. А Любимый у АлиСанны – один. Ей было его ужасно жалко, и она всё порывалась помочь. Но он, разумеется, не давал. Потому что иначе это был бы какой-то неправильный мужчина. А он, хотя было ему всего двадцать шесть, был очень даже правильным, таким, о котором мечтают девушки.
В школе на влюблённую, парящую АлиСанну и немногословного, спокойного и надёжного Любимого смотрели сначала недоумевающе. Как же, весной был один, теперь вдруг другой. В другом бы коллективе и другого бы человека заклеймили, пожалуй, за аморалку. Однако с АлиСанной такого не произошло. Кто-то, может, и позлословил за глаза. Но и только. Во всяком случае, до неё никакие сплетни и слухи не дошли. А большинству же коллег Любимый страшно понравился.
– Какой парень, – сказали ей в разных вариациях почти все коллеги женского пола.
Она и сама это знала. Но всё равно цвела от счастья. Настолько, что даже друг её бывшего мужа математик Михаил Юрьевич, тот самый, которого она когда-то сама привела к ним в школу, увидев сияющую АлиСанну в коридоре, вдруг очнулся от своей всегдашней задумчивости и сказал:
– Алис, ты сказочно выглядишь.
АлиСанна так удивилась этому неожиданному комплименту (Михаил Юрьевич дамским угодником не был), что только глазами похлопала и растерянно улыбнулась. Но потом, вечером, вдруг вспомнила и поняла, что она и вправду, пожалуй, неплохо выглядит, раз даже Миша это заметил.
Вот так, в делах и любви закончились каникулы и подошло неминуемое первое сентября. Утром Любимый приехал с другого конца Москвы к АлиСанне с букетом роз и доставил её до обновлённой школы. Она, школа, и внешне была уже совсем другая. Из бежевой её зачем-то перекрасили в ярко-ярко-розовый цвет и срубили все каштаны, росшие у крыльца. АлиСанна, когда это впервые увидела, чуть не заплакала. И кольнуло сердце что-то, похожее на предчувствие. И подумалось: это начало конца. Ах, как близка АлиСанна была в тот момент к истине. Но, конечно, этого и не подозревала и предчувствие прогнала. Хотя каштанов было очень жаль, конечно.
Первое сентября выдалось пасмурным и туманным, будто и не первый день осени вовсе, а глухой ноябрь на дворе. Но при этом было довольно тепло и с неба не капало. И АлиСанна с Любимым шли за руку к школе под горку, как когда-то явившаяся устраиваться на работу юная Алиса. Среди деревьев показалось розовое здание, совсем не такое, как раньше. АлиСанне снова стало грустно. Но тут она замерла. Весь фасад школы до второго этажа был исписан матерными словами.
– О Господи, – простонала АлиСанна и машинально посмотрела на часы. Было семь часов утра. Через час начнут подходить родители и дети, а тут такое. И маленькие первкоклашки… у них праздник… а они увидят это безобразие… Она высвободила свои пальцы из руки Любимого и побежала. Это снова включился и заработал на полную мощность инстинкт У: уберечь, защитить, помочь… Любимый поспешил за ней.
В школе была только расстроенная Марианна Дмитриевна.
– Вы видели?! – вместо приветствия закричала АлиСанна. Глупый, конечно, вопрос. Как можно было не увидеть корявые чёрные буквы, изуродовавшие свежепокрашенное здание?
Марианна Дмитриевна убито кивнула.
– Надо что-то делать!
– Что?
– Растворитель есть? – спокойно спросил возникший в дверях Любимый.
– Есть, – кивнула директор.
– А розовая краска?
– Да. Осталась от строителей.
– Мы успеем, – пообещал Любимый.
И они и вправду успели. Помогли и другие коллеги, которые тоже были поражены варварством. Общими усилиями кое-где оттёрли, кое-где закрасили. Фасад, конечно, был уже не такой ровно-розовый, влажные пятна темнели на нём, притягивая взгляды. Но пятна – не грязная ругань.
Выдохнув, АлиСанна посмотрела на Марианну Дмитриевну и погрустнела. Та выглядела ужасно: усталая, измученная, непривычно тихая. И снова предчувствие закопошилось в душе. Но тут зазвучали голоса: во дворе школы стали собираться дети и родители. АлиСанна молча вынула бутыль с растворителем и тряпку из руки директора и унесла их в подвал, где они хранили разные хозяйственные мелочи. Некогда было грустить. Начинался новый учебный год.
И поначалу всё вроде бы было неплохо. Или это влюблённой АлиСанне так казалось?
Но в конце октября Марианна Дмитриевна неожиданно для всех уволилась. Не выдержала напряжения долгого ремонта и последующих бесконечных проверок: всё допытывались, не было ли злоупотреблений и растрат. Ещё в сентябре она начала болеть. Все надеялись, что оклемается и всё пойдёт по-прежнему. Но Марианна Дмитриевна решила по-другому и ушла. Следом за ней уволились Люблинский с женой Галиной Теодоровной (которую все дети звали "Тореодоровной"), бухгалтер, и многие другие. Анна Владимировна Епифанова отправилась в декрет, следом за ней и завхоз, мама Лены (секретаря) и Тани (библиотекаря) Чуприниных тоже решила родить ещё одного ребёнка, Таня тоже уволилась и только Лена пока осталась. Школа замерла. Было неясно, как теперь жить.
Какое-то время ио директора была их учитель истории и завуч Людмила Леонидовна. АлиСанна её любила и надеялась, что так дальше и будет. Но не вышло, потому что им прислали другого директора.
АлиСанне уходить оттуда, где ей было так хорошо, не хотелось. Конечно, с другим директором, без Люблинского и остальных школа была уже не та. Но ведь остались Нилыч, Вадим Лопатин (Оля, его жена, к тому времени уже была в декрете), Михаил Юрьевич, Людмила Леонидовна, однокурсницы Элла и Аня и много кто ещё. И АлиСанна решила не делать резких движений, подождать, посмотреть, что будет.
Новая директриса оказалась не такой уж плохой. Если бы АлиСанна не знала, что бывают директора вроде Марианны Дмитриевны, то, наверное, она и вовсе бы показалась ей замечательной. Конечно, они уже не ходили в директорский кабинет запросто, по любому поводу. Конечно, остались в прошлом посиделки в приёмной. Но в целом… В целом всё было не так уж плохо. Только вот манера вызывать на ковёр у Дины Вадимовны (так звали новую директрису) была странной, во всяком случае, АлиСанну удивляла. Делала она это обычно так:
– Алиса Александровна, – говорила она сама или через секретаря перед первым уроком, – зайдите ко мне в конце дня. Будет серьёзный разговор.
Будь АлиСанна более пугливой, день был бы испорчен. Как с ожиданием головомойки работать с детьми? Но АлиСанна благодаря Марианне Дмитриевне начальства не боялась, работала себе спокойно, а потом шла получать по шее. Ну, или не получать. Хотя, конечно, чаще получать. Тем более что любимые дети поводы подкидывали постоянно. Чего уж греха таить.
Ах, да я забыла рассказать, что АлиСанна теперь стала классным руководителем! Произошло это с лёгкой руки Анны Владимировны, ушедшей в декрет. Перед началом нового учебного года она подошла к АлиСанне (та смущённо покосилась на круглый животик коллеги, на котором болтались свисток и секундомер) и сообщила:
– Алис, в конце сентября возьмёшь моих себе.
– В смысле? – не поняла АлиСанна. – Они уже и так у меня.
– Совсем себе. Будешь их классным руководителем.
– Я?
– А кто? Ты их любишь. Они тебя любят. Не бросай их на произвол судьбы, а? – Анна Владимировна изобразила скорбь и мольбу.
– Да не брошу, не брошу, – засмеялась АлиСанна и своих первых шестиклашек, которые уже успели дорасти до девятого класса взяла себе. И, конечно, нажила очередную головную боль. Точнее, не одну, а много, много головных болей. Потому что классное руководство – это ни что иное, как непрерывная череда проблем. Которые её новые старые дети имели свойство генерировать постоянно. А ведь девятый класс – непростой. А почти выпускной. В нём и экзамены, и Последний звонок, и выдача первых аттестатов. И всё это сразу обрушилось на АлиСанну. На педсоветах она теперь не сидела смирно в уголочке, как раньше, а, подобно другим классным руководителям, то строчила, записывая важную информацию, то билась за права детей.
А ещё ей теперь приходилось собирать деньги на кастрюлю в кабинет труда, а потом эту самую кастрюлю покупать (потому что неудобно было дёргать родительский комитет по пустякам), на экзаменационные билеты, на последний звонок, на… Да много ещё на что.
И на родительские собрания теперь она ходила не в качестве учителя-предметника. А вела их от начала и до конца. Родители были недовольны сменой директора и последующей текучкой учителей. Двадцатиоднолетней АлиСанне приходилось успокаивать и утешать их. А куда денешься? Классный руководитель – это такая работа: заботиться, беречь, помогать, не давать в обиду. И не только учеников, но и их родителей. В этом, конечно, очень помогал тот самый инстинкт У.
И она с головой окунулась в будни классного руководителя. Надо сказать, везла она свой воз с оптимизмом и задором. И даже регулярные головомойки не могли испортить ей настроение, разве что ненадолго. А иногда даже и поднимали его. Потому что была АлиСанна совсем юной и весёлой, да ещё и счастливой женой лучшего на свете мужчины.
