Текст книги "Твоё слово (СИ)"
Автор книги: Яна Лисканова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)
Глава 17. Влюбленные. Раздражение и Вопросы
За время моего недолгого отсутствия ничего здесь не изменилось. Все так же плотно занавешенные шторы не позволяли солнечным лучам проскользнуть в кабинет; все также тяжело дышалось от туманом стоящего сигаретного дыма; бумаги, тетради, книги, газеты – все также возвышались небоскребами, превращая помещение в темный и унылый затуманенный город будущего с возвышающимся над ним демиургом в лице главреда. Бог этого бумажного города моментально от обиженного жизнью несчастного мужчины, которого никто не жалеет, переходил в состояние радостного возбуждения, когда чуял возможность озолотиться, прославиться или ославить кого-нибудь – а лучше все вместе. Я ему предоставляла «все вместе», так что меня он любил нежной любовью меркантильного человека. И очень страдал, когда я разорвала нашу трепетную связь. И готов был мне все простить за то, что вернулась.
Честно говоря, я немного боялась, что обижу хозяина цветочной лавки своим скоропалительным уходом, хотя мы с ним уже построили такие грандиозные планы… Но он все воспринял на удивление радостно и спокойно, даже премию мне выписал на дорожку. Ну, если не строить из себя дурочку, конечно я вполне понимаю его радость. Но мне нравилось делать вид, что не понимаю. Дорик и Борик презабавно закатывали глаза, а господин Лиру совершенно очаровательно пытался подобрать слова, чтобы меня не обидеть, и пытался скрыть свою торопливость, когда выпроваживал меня из своей обители.
Делать вид, что не видишь чужой неловкости из-за своих слов и действий – было моей дурной привычкой. Зато я не курила, не пила и не ругалась матом!
– Шура, золтце мое ненаглядное! – главред продолжал петь мне дифирамбы, – не покидай нас больше! Ты же понимаешь, что это место – твой дом родной! А я тебе как отец, правда же?
– Ага, – кивнула я.
– Ты вот мне почти как дочь!
– Почти верю!
У главреда, как я заметила, была одна презабавная черта. Он очень любил забалтывать людей без всякой причины. Причем происходило это не постоянно. То есть, вот сегодня он рычит и фыркает на каждого, кто к нему заглянет, чтобы выметался – и из него полслова не выдавишь, даже по делу; а на завтра каждого неудачника, волею судьбы случайно попавшегося ему на глаза (или того хуже – заглянувшего к нему в кабинет по дурости), он не выпускал из своих лап порой часами, оплетая потоком бессмысленных историй, лишних подробностей и пафосного филосовствования. Самым страшным было, что ты никогда не угадаешь, какое у него сегодня настроение – послать тебя к Темной с твоими дурацкими отчетами о финансировании и расходах на месяц, или завалить десятком поучительных историй, щедрых на ненужные мелочи, вроде описания того, какой в «тот знаменательный день» был дождь – ливневый или моросящий. Для главреда разница была принципиальной, для попавшего в его сети существа – не очень.
Сейчас он уже сорок минут к ряду расписывал, как важно быть преданным делу всей душой и не бросать на пол пути. Каждая из его историй (а шла уже третья) заканчивалась для главного героя плачевно – один с горя спрыгнул с моста, второго зарезали в переулке. В перерывах он вставлял ремарки о том, как рад меня видеть и как чудно, что я одумалась, пока не стало поздно. А потом снова рассказывал, что бы со мной стало, если бы было уже поздно.
Еще через двадцать минут, напитавшись до отвала моей тоской и отчаянным желанием сбежать хоть бы и через окно, налюбовавшись унылым выражением моего лица, которое я даже не пыталась скрывать, он, наконец, закончил с прелюдией.
– Ты пришла с пустыми руками, или есть что-то на уме? – мужчина улыбался от уха до уха, уложив лицо в ладони.
– Хочу взять интервью у барона Арино, – поделилась я.
– Тот мужик, которого ты оклеветать собиралась? – спокойно уточнил начальник.
– Он самый!
– Вау! – еще шире улыбнулся мужчина, – так беги скорее, чего сидишь, глазами хлопаешь? Даю тебе свое отцовское благословение!
Большего мне и не надо было, я подскочила и побежала, пока он не вспомнил еще какую-нибудь историю из криминальных хроник. Стоило мне выйти из темной дымной пещеры повелителя имперского дна, на меня пахнуло свежим воздухом из распахнутого окна и глаза резануло таким ярким дневным солнцем. Хо-ро-шо.
Рядом стоял очень грустный мужчина с какими-то бумажками и смотрел со вселенской тоской на дверь номер тринадцать. Видимо понимал, что сегодня тот самый день, когда начальство не прочь поболтать, и морально готовился бессмысленно потратить пару часов жизни. Меня-то главред долго не мучал, я-то любимый работник. А ему вот можно только посочувствовать. Мужчина заметил мой исполненный жалости взгляд и поджал губы. Набрал в легкие побольше воздуха и постучал.
Я еще немного постояла, высунувшись из окна, надеясь проветрить легкие от задымления, и пошла вниз, где меня ждали Дорик с Бориком. Они, конечно, сцепились языками с Дирком.
– Долго ты, – объявил при моем появлении Дор.
Дирк усмехнулся.
– Да нет, на самом деле быстро! – он-то хорошо знал начальство.
Я уселась на предложенную табуретку в теплом кругу придурков, в который отлично вписывалась. В общем-то, все шло замечательно. Я вернулась в издательство, у меня появились новые профессиональные вершины, которые я собиралась покорить, в отношениях с ребятами все более-менее понятно – выработана новая стратегия, и в ближайшее время я готова начать ее осуществлять. Хотя теперь я думаю, стоит ли называть их ребятами? Может быть, правильнее – дом престарелых? Клуб анонимных старичков? Сообщество людей глубоко за сто? «В четыреста жизнь только начинается!»
Тем не менее, весь день я была слегка раздраженной, хоть этого и не показывала. Какой-нибудь жутко оригинальный юморист из моего мира мог бы пошутить на тему пмс, но у меня пмс не было. Я вообще не верила в существование пмс и считала это выдумкой, призванной закрепить гендерное неравенство! Однажды я сказала об этом Олеже, на что он на удивление робко заметил, что как-то на отказ срочно сбегать в аптеку за обезболивающем и прокладками, потому что у меня неожиданно начались месячные, я устроила ему скандал с битьем посуды, а потом ревела в подушку весь вечер. Вот интересно, Олеже приходила в голову мысль, что дело не в скачущих гормонах, а в том, что когда тебе больно и кровь течет, ты не слишком расположен к окружающим?
Сейчас больно мне не было! Но к окружающим я была слегка не расположена.
Рассвет я сегодня встречала одна.
Я проснулась, как и всегда, прямо перед рассветом. Выслушала утренний возмущенный монолог чайника, залила приготовленный Евой заварник и отправилась на крылечко. Я открыла дверь, и, не глядя, даже поздоровалась в пустоту. Мой голос в предрассветной тишине разошелся, как круги на воде. А его не было.
Я даже не сразу поняла, как это так. Как его может не быть здесь? Он всегда здесь, сидит сиротливо на ступенечке, облокотившись на железные перила, когда я выхожу с утра. Он всегда здесь. Я с круглыми от шока глазами обошла крыльцо. Постояла.
– Раш, – позвала его, как будто то, что он мог куда-то спрятаться и сейчас выпрыгнет и закричит: «Не ждала уже, а вот он я!», было логичнее, чем то, что он просто не пришел.
Я еще постояла, обиженно глядя на его обычное место. То, что на второй ступеньке с правого краю никто не сидит казалось какой-то ужасающей своей неправильностью дикостью. Я обошла дом, упорно не веря, что он мог не прийти. Как это он мог не прийти ко мне? Мы же уже со всем разобрались! Он пришел за мной даже в Башню Порядка после ссоры, а сейчас, когда все хорошо, просто взял и не пришел?!
Наверное, он просто опаздывает. Эта мысль немного успокоила и я села на вторую ступеньку, чуть левее, не занимая его места. И стала ждать.
Шли минуты. Солнце показалось из-за горизонта, начиная неторопливо оглядывать и оглаживать лучами свои владения, а он все не приходил. Я прислушивалась к каждому шороху, пытаясь расслышать его обычный возмутительно громкий стук каблуков, но он не все не приходил. Мой нетронутый чай остыл и покрылся неприятной пленочкой, которая оставляла темные кольца на белой кружке, а его все не было. Я сидела в каком-то отупении, не понимая, что не так с этим миром, ведь он всегда приходил, а сейчас солнце уже встало, соседи проснулись – а его нет.
Он же не может совсем не прийти? Конечно, нет! Ведь…
А, собственно, что «ведь»?
– Раш?.. – позвала я еще раз, надеясь, что он все-таки придет и разрушит своим присутствием зарождающийся вопрос. Голос был каким-то дрожаще-высоким, будто испуганным, и я прочистила горло, чуть разозлившись на себя саму.
Раш не пришел, и вопрос начал все-таки противно формулироваться в голове, которая зачем-то отказывалась не думать.
А с чего бы ему приходить, в общем-то? Я ему кто? Его сокровище? Может у него по всей столице таких девочек-бриллиантиков на каждом углу понатыкано, и вот сегодня он встречает рассвет с какой-нибудь другой, а не со мной. Эта мысль взбурлила во мне бурю негодования. Кажется, я затарахтела не менее возмущенно, чем чайник с вскипевшей водой. Проходящий мимо мужик ойкнул, осенил себя каким-то знаком и, подозрительно на меня оглядываясь, поспешил прочь.
Туда тебе и дорога. Не надо на меня пялиться, когда я раздражена.
В любом случае, с чего я взяла, что я для него какая-то жуть какая особенная? Потому что он уделял мне много времени, вытаскивал из неприятностей и волновался обо мне? Но, если подумать, это просто в его характере. Он знает обо всем, что происходит в жизни Дорика с Бориком или Евы, он говорит о моем главреде так, будто тот ему сын родной, и здоровье его печени – дело первостепенной важности. Насколько я для него важна? И почему, черт возьми, это вообще меня волнует? Почему-то от мысли, что я для него важна настолько же, насколько все остальные или даже меньше, стало обидно. Я эгоистично хотела, чтобы самой важной была я.
Весь день я провела будто бы на автомате. Я что-то говорила, что-то делала. Уволилась из цветочного, вернулась в издательство, поговорила с главредом, чувствуя иррациональное желание расцарапать ему лицо, отвечала на вопросы Дирка о ближайших планах. Но мысли мои вертелись вокруг Раша. Почему он не пришел? Почему не предупредил, что не придет? Почему до сих пор не примчался с извинениями и объяснениями? Почему мне это вообще нужно? У него что-то случилось? Зачем мне знать, что у него случилось?
Кто я для него?
– О чем ты думаешь с таким страшным лицом? – спросил Дорик.
– Наверняка о чем-то личном, – с заумным видом ответил Борик, – о работе она думает с лицом влюбленной дурочки, а с таким напряжением во взгляде она может только считать деньги и думать о личном! Денег у нее сейчас нет, потому что ее кошелек ты украл еще пять минут назад, после того, как она не отреагировала на твой палец в ее ноздре, так что считать ей нечего, – и закончил свои размышления выводом, – Значит о личном!
Ева вот мне тоже нравится, но меня совсем не беспокоит, что она сегодня чинила сюртук Дорика, а не дошивала мне платье. Мне очень нравится платье, которое она шьет, но даже если она бросит в процессе и не будет заниматься ничем, кроме как починкой Дуриковской одежды – благо он умудряется рвать ее с удивляющим постоянством – я бы не расстроилась. Почему же меня так бесит, что Раш не пришел?
– Но это что же получается, – Дорик удивленно взметнул вверх бровями, – ей кто-то нравится?!
– Что?! – вскинулся Борик.
– Как думаешь, это возможно?..
– Она еще слишком маленькая, – брови Бора сурово сошлись на переносице, – ей еще рано думать о мальчиках! Да и кто бы ей мог понравится? Она ни с кем, кроме нас, не общается!
– Ну вообще-то, она постоянно с кем-то общается, – не согласился Дор, задумчиво почесывая подбородок, – но ни к кому особого интереса никогда не проявляла… Ну кроме проституток. Тебе не кажется, что у нее какая-то нездоровая тяга к жрицам любви?
– Возможно, но мы сейчас не об этом! – не дал сбить себя с темы мужчина, – Не отвлекайся! Единственные, к кому она проявляет хоть какой-то интерес, не привязанный к работе – это ты, я, Ева, Лука и проститутки.
Может мне стоит узнать у Евы, есть ли у Раша в сокровищнице еще живые девочки, кроме меня? Если нет, то хоть в чем-то я буду особенной! Но ведь на самом деле вопрос в том, зачем мне вообще быть особенной? У нас и так все хорошо!
– Думаешь ее тяга к проституткам неспроста?! Думаешь, она… из этих?.. – Дор ошарашено посмотрел на товарища.
– Это вряд ли, – мотнул прилизанной головой Бор, – она рядом с ними совсем как ребенок себя ведет, по-моему, они ассоциируются у нее с образом матери!
– По-моему, ты мудришь, – скривился Дор, – подожди-ка. Подожди-ка! А может… – он снизил голос до шепота, – Может я ей нравлюсь?.. Ну, как мужчина. О Отец-Дракон, бедная девочка, я не смогу ответить ей! Она же мне как дурная младшая сестричка…
Борик вдруг взорвался хохотом на всю улицу, и я вздрогнула, выныривая из своих мыслей.
– Чего смеешься? – спросила я, глядя на Бобрика, согнувшегося пополам прямо посреди улицы и уронившего лицо в ладони. Он продолжал мелко вздрагивать от смеха и, кажется, даже тихонько подвывал. Дорик шипел и злился, как кот, которому наступили на хвост.
– Ну а кто еще это может быть?! Ты что ли?! – верещал он, тыкая в Бобрика пальцем, – Или может Лука? Так ему же лет пятьсот, с него уже пыль сыпется!
– Это тебе уже лет пятьсот, – я пнула его по ноге, почему-то обидевшись на пренебрежительный тон в сторону Луки, – Это с тебя пыль сыпется, рухлядь!
– Четыреста восемнадцать, вообще-то! – обиженно поправил Дурик, – и я мужчина хоть куда!
Я махнула рукой и, отвернувшись, пошла дальше. Мне было не до споров.
– Шура, подожди! – он схватил меня за руку и с какой-то нелепой серьезностью посмотрел мне в глаза, – кем ты хотела бы, чтобы я для тебя был? Это очень важно.
Я удивленно на него посмотрела. Кем? В смысле?
– Моим… – я глянула в небо в поисках ответа, – моим… другом? – я сама немного удивилась вырвавшемуся слову, – Я бы хотела, чтобы ты был моим другом. И Борик тоже, – я наполнялась уверенностью с каждым произнесенным словом, – Я хочу с вами дружить! Будете со мной дружить? А еще я хочу, чтобы вы были рядом со мной. Мне нравится работать в вашей компании. С вами весело. И мне приятно, что вы меня оберегаете. Что вы хотели бы, чтобы я сделала для вас в ответ?
– О, Отец, – прошептал Дорик с повлажневшими глазами; Борик подозрительно нахмурился, – Ты тоже это слышишь? Да?..
– Мы взломали, – прохрипел Бор, – мы взломали ее панцирь! Она теперь наша!
Два кретина так и не ответили на мой вопрос, зато устроили непонятный кипишь, постоянно дергали меня, пока мы шли домой, и по пути мы зашли в винную лавку «Огонек», чтобы купить вина. Конечно, хозяин выгнал нас взашей, потому что после нашей памятной рекламы на первой полосе продажи у него упали. Вообще-то в такой ситуации ему бы не разбрасываться клиентами, но мне было все равно, я была равнодушна к вину. И вообще меня волновал другой вопрос.
Кем я хочу, что бы Раш для меня был?
Бесполезно думать о том, кем я хочу быть для него, пока я не пойму, чего я сама-то от него хочу и зачем? Я хочу, чтобы Дорик и Борик были моими друзьями, которые постоянно напоминали мне, что я зачем-то кому-то нужна. Лука был, как дед Мороз, который почему-то авансом внес меня в список хороших детей; а Ева, как Богоматерь, которой можно и помолиться и покаяться и почему-то становится легче, даже просто от ее понимающего взгляда. Марта и Лия, как старшие сестры, ехидные и лукавые, но понимающие в мире побольше моего. А еще был красавчик-следователь, который, несмотря на всю нашу очевидную непохожесть, виделся мне почему-то моим отражением. И я очень хотела узнать о нем больше, потому что мне казалось, что это поможет мне понять себя лучше. Мне всегда казалось, что я отлично себя понимаю, но последнее время это кажется пустым бахвальством. Только я думаю, что мне все понятно – и возникают новые вопросы. И у него вопросы в глазах были те же, что и у меня. Или мне так чудилось. Но я все-таки ему напишу.
А вот кем был в моей жизни Раш? И кем я хотела бы, чтобы он был?
Бор и Дор шли чуть позади и о чем-то переговаривались, наконец-то успокоившись.
– И все-таки, как думаешь, ей кто-то нравится?
– Мы же уже выяснили, что в ее окружении нет того, кто мог бы быть ей симпатичен, раз уж это не мы! – фыркнул Бор.
– Ну да, – кивнул Дор и вдруг остановился и задумался, – подожди-ка… Подожди-ка! А помнишь, Арши после ее суда все бесился, что она как-то быстро сблизилась с этим придурком отмороженным, Сибанши? – Бор нахмурился и кивнул, – Он еще тогда что-то говорил про то, что мы к ней подбираемся, как по оплетенному охранными чарами полю, радуясь маленьким победам, а граф одним холодным взглядом выбил из нее желание подружиться!
– А ведь точно…
Мужчины задумчиво и внимательно посмотрели в удаляющуюся тонкую спинку девушки, с плеч которой стекал аляпистый шелковый домашний халат в цветах.
Глава 18, Влюбленные. Искра, застывшая в смоле
– И что он ответил? – с улыбкой спросила Ева, выслушивая мою историю о том, как я увольнялась из цветочной лавки «Ландыш». Я рассказывала ей, как у нас прошел день, утаскивая то ломтик морковки, то дольку помидора с тарелки, пока она нарезала салат. От помощи она всегда категорически отказывалась, считая кухню только своей территорией. Я против не была – домашние обязанности меня никогда не вдохновляли, и помощь я предлагала только потому что мне нравилась Ева, а вовсе не потому что мне нравилось готовить.
– Он на коленях умолял меня остаться, – слегка приукрасила я, – Плакал и все спрашивал: «Шурочка, милая, ну как же я без вас?! Ну у нас же такие грандиозные планы по расширению! На кого вы меня оставляете?», ну и все в таком духе, – я стянула со стола кружочек огурца и закинула в рот, – Но я была непреклонна! Нет, говорю, не могу остаться, душа просит другого!..
– Это славно, что ты знаешь, чего хочешь, милая, – женщина скинула в салатницу нарезанные огурцы, а я чуть скривилась на ее слова. Вообще-то, все не так уж славно, потому что понять, чего я хочу, почему-то последнее время требовало слишком больших усилий.
– Угу, – я уныло кивнула, – А Раш сегодня придет, не знаешь?
– Обещал к ужину подойти, – на огромной чугунной сковороде шипело растаявшее сливочное масло, – передавал извинения, что не смог сегодня с тобой посидеть с утра. Кажется, у него неожиданно образовались какие-то дела…
– Да ладно, мне и одной хорошо, – я махнула рукой, – я даже и не заметила!
Ева кивнула мне спокойно, но зачем-то продолжила.
– Поверь, он не стал бы без причины так поступать, – она кинула щепотку соли в салат и начала перемешивать, – Может ты с ним поговоришь, узнаешь, что у него случилось?
Я задумчиво посмотрела на свои руки.
– Ну если ты просишь…
– Прошу, – кивнула Ева, скрипнул шарниром, – извини, все забываю смазать.
Она чуть смущенно засмеялась, продолжая помешивать салат, а я задумалась над тем, что же мне сказать Рашу, когда он придет. Не хочу, чтобы он видел, что его жестокое равнодушие к моей судьбе, которое он продемонстрировал сегодня с утра, выбило меня из колеи аж на целый день. Мне это еще самой надо переварить.
– Я тебе смазку купила по дороге, она в коридоре стоят, – сказала я Еве, стаскивая еще одну помидорную дольку, которую женщина оставила для меня на доске.
Дорик и Борик весь вечер вели себя подозрительно тихо, о чем-то шептались, иногда поглядывая на меня то ли с жалостью, то ли с осуждением. Я даже не пыталась разобраться, что у них там за игра новая, все ресурсы моего организма уходили на то, чтобы вести себя, как всегда. Прозвучит дико, но мне почему-то не хотелось, чтобы Ева решила, что я из-за него веду себя как-то странно и сказала об этом Рашу.
Вообще-то, я знала, что для большинства окружающих людей я по жизни веду себя слегонца странно, и на общем фоне попробуй разбери, но то – большинство, а это – Ева. У нее глаз-алмаз и чуйка на душевные терзания, как у добермана тети Светы с нашей с Олежой лестничной клетки на шаурму. Эта внимательная псинка чуяла шаурму, даже если ты заворачивал ее в десять пакетиков и нес подмышкой пуховика, и начинала тоскливо завывать на весь этаж, и выла, пока не приходила тетя Света, и неловко глядя в пол, не просила чуть-чуть шаурмы для несносной собаки. И ведь давали. Потому что знали, что иначе собака не заткнется. Проверено опытным путем!
На самом деле мне немного хотелось накинуться на Еву с расспросами о нем, в голове даже уже прикинула список вопросов. И вообще-то, я обязательно вопросы выпишу и задам, но перед этим придумаю какой-нибудь благовидный предлог, который бы объяснил, чем вызвано мое повышенное любопытство.
Я сидела, и чувствовала себя какой-то дурочкой. Все знают, что я по жизни любопытная. Если я и начну выспрашивать про Раша, если я только сделаю вид, что это ни капельки не странно, окружающие воспримут это как должное. Ну всегда же так делала – и работало. Но почему-то сейчас свою повышенную заинтересованность в вопросе показывать не хотелось. Особенно с учетом того, что я пока и сама не разобрала, что это за повышенная заинтересованность и в чем ее причина. Поэтому я просто с тщательно скрытой нервозностью ждала прихода Раша, надеясь, что стоит мне посмотреть на него, ну или на худой конец, поговорить с ним – и все станет на свои места. Я тут же пойму, какое место он занимает в моей жизни, какое я – в его, и все станет прекрасно, я смогу снова спокойно жить и работать, и вопросы межличностных отношений наконец отойдут на второй план и перестанут меня мучить своей неопределенностью!
Наивная!
Стоило ужину приготовиться стараниями Евы, всем домашним усесться за стол, наконец соизволил явиться этот бессердечный, бессовестный, жестокосердечный чешуйчатый гад, который с поражающим в самую душу равнодушием сегодня утром меня кинул! Вроде я за день подуспокоилась и решила, что обижаться на Раша – глупо, в конце концов у него действительно что-то могло случиться, и я даже хотела бы знать, что, но… Но стоило ему спокойно и радостно со всеми поздороваться, помыть руки и сесть за стол, во мне взбурлили потоки то ли лавы, то ли говна. Весь вечер я прожигала его самым суровым своим взглядом, громко бряцала посудой и демонстративно разговаривала со всеми, кроме него. Он три раза порывался извиниться, и мне бы заткнуться да извинить, но это сказать легко, а вот сделать…
В общем, особого смысла перед Евой делать вид, что я не расстроена, не было, потому что теперь даже до Дурика дошло, что я жутко обижена, что Раш продинамил меня с нашими традиционными посиделками на рассвете.
– Шу… – опять начал он, но я грубо его перебила, со стуком приземлив чашку на стол.
– Передайте соли, пожалуйста! – попросила я, попытавшись улыбнуться. Ева передала мне солонку.
– Держи, милая… Думаешь, недосолено? – поинтересовалась она.
– Ну что ты, Ева, у тебя всегда очень вкусно и досолено, – я посмотрела на нее с благодарностью, – просто если один господин продолжит меня отвлекать от твоей прекрасной еды, я ему эту соль в глаза засыплю.
Раш поперхнулся и начал откашливаться. Борик похлопал его по спине, глядя на меня с возмущением, но говорить что-то поостерегся.
Дурик, видимо, решил спасать положение и переводить тему в безопасное русло. Чуть заикаясь и глядя на солонку в моей руке, спросил, что у меня там с работой и нет ли каких идей; идем ли мы куда завтра и все такое.
– Да, мы пойдем завтра в администрацию Городского Совета, узнавать про интервью барона Арино, – я посмотрела на Дурика максимально доброжелательно, чтобы он понял, что обижаюсь я не на него, и бояться ему нечего.
Раш, конечно, тут же дернулся и с надеждой сверкнул глазами.
– Я могу обо всем догово…
– Нет.
Я отрезала даже быстрее, чем подумала.
– Да почему нет?! – всзвился Бор.
– Ну не знаю, а вдруг он неожиданно решит не договариваться и даже не предупредит? – я ковыряла ложкой в тарелке, со злостью глядя на скатерть, – Уж лучше самой все сделать.
Раш смотрел на меня глазами побитой собаки весь оставшийся вечер, и хотя мне хотелось отпустить ему вообще все грехи, что-то злобное во мне шептало, что надо додавить, доиграть сцену, чтобы он точно понял, какой дурак, и больше так не поступал. А потом уже разбираться, почему он такой дурак.
После ужина я гордо удалилась в свою комнату, скрестив пальцы, чтобы он пошел за мной. А если не пойдет? Если поцокает своими каблучками куда-нибудь по своим делам? Наверняка у него есть дела… Я сидела на кровати и дергала прядь, нервно поглядывая на дверь. Стоило услышать, как по лестнице неторопливо стучат каблуками, я схватила с пола какие-то бумаги и начала вчитываться в них, будто там что-то очень, ну просто непередаваемо важное написано!
В дверь постучали.
– Шура, можно войти? – в отличие от меня, Раш стучал, действительно спрашивая разрешение войти, а не предупреждал приличья ради, что сейчас дверь распахнется. Так что я ответила не сразу, зная, что он будет стоять и ждать. И все же разрешила войти.
Он тихонько прикрыл за собой дверь и присел на ковре у кровати, прямо под моим взглядом. Морок вдруг начал с него буквально стекать, обнажая истинное обличие. Дыхание перехватило. Все-таки внешность у него колоритная. Волосы будто нити золота и сверкали не меньше. На меня грустно смотрели янтарные глаза с вертикальным разрезом. Господи ты боже мой… Сколько я уже таких звериных глаз видела на улицах города, а все равно каждый раз – как в первый. Я не замечала, но под мороком даже одежда кажется какой-то невзрачной, не цепляющий глаз, а сейчас я с удивлением рассматривала пышные рукава белой рубашки с изящным кружевом, стекающим аж до костяшек. Захотелось неприлично захихикать, но я держала суровое и непреклонное выражение лица. Смотрела с осуждением в его красивые глаза, слегка очерченные морщинками. Захотелось их потрогать, но я сдержалась.
– Ты как-то просила меня снять морок, – он нарушил молчание, уложив голову на край кровати и продолжая внимательно смотреть на меня снизу вверх, – Тебе ведь нравится неприлично пялиться на всех? Наверное, тебе было слегка неуютно от того, что меня не получается рассмотреть? Хочешь, я буду снимать морок, когда мы в доме?
– Хочу, – я решила воспользоваться случаем, пока он чувствует себя виноватым.
– Я хотел бы принести тебе извинения за то, что не пришел сегодня с утра и даже не предупредил тебя… – он тихонько придвинулся ближе к моим коленям, и сердце неожиданно скакануло сначала в горло, а потом спряталось в желудок, и оттуда заполошно посылало мне какие-то сигналы, которые не получалось разобрать, потому что мозг был слишком занят тем, что обрабатывал образы, полученные от глаз. У него волосы слегка разметались по краю кровати – эти золотые нити так красиво смотрелись на белых простынях… И лицо было такое одухотворенно-грустное, что захотелось в него потыкать пальцем… Или ущипнуть за щеку. Он робко улыбнулся, и на щеке неожиданно появилась ямочка. Сердце перестало пытаться достучаться до мозга – оно замерло от шока. У этого прохиндея еще и ямочка на щеке…
– Ага, – прохрипела я, пытаясь понять, что такое опять со мной происходит.
Я прокашлялась и попробовала еще раз, но взгляд то и дело плыл, как и умные мысли.
– Хорошо, но больше так не делай. Не то чтобы я прямо ждала тебя! Хотя ладно, я ждала, – зачем-то призналась я, – А ты не пришел. Это было как-то не очень… Не делай так.
Я стекла с кровати на пол и привалилась к его боку. Он тут же обнял меня рукой и улыбнулся, уткнувшись мне в макушку. Его прикосновение выбивало мысли еще основательнее, чем внимательный взгляд. Хотелось то ли прижаться посильнее, то ли оттолкнуть его. Но я взяла себя в руки, волевым усилием прогнала туман из головы и спросила то, что хотела спросить.
– У тебя что-то случилось? – мне было немного боязно. В прошлый раз с этого вопроса началась ссора. Задавать его было сложно и… Мне было бы не очень приятно, если бы меня снова оттолкнули. Интересно, когда я ворчала на подобные вопросы, для окружающих это было так же неприятно?
На мой вопрос Раш ответил не сразу, но я и не торопила.
– Ну, понимаешь, – он вздохнул, – Мы иногда осуждаем в чем-то других, но на самом деле и сами поступаем также, – на секунду я даже подумала, что он обо мне, но возмутиться я не успела, – Я ругал одного своего родственника из-за того, что он не может взять себя в руки и решить одну проблему…
– Уж не императора ли ты ругал? – поинтересовалась я, представляя себе картину и стараясь не засмеяться.
– Ну да… – он скривился, и теперь-то мне это было отчетливо видно, – Но важно не это. Важно то, что я и сам не могу взять себя в руки и решить эту проблему, хотя мог бы. Но это потянет за собой столько новых проблем, и не только для меня… И я как будто жду какого-то знака. Или что кто-то решит проблему за меня, понимаешь?
– Честно говоря, не особо… – я почесала висок, – Никогда, вроде, не страдала от нерешительности. Но ты продолжай! Я слушаю.
– В общем, дело в том, что это очень важный вопрос. Для огромного количества разумных. И я постоянно думаю, как то или иное мое действие отразиться на них.
– И в итоге вообще ничего не делаешь, – понимающе кивнула я.
Он захихикал, уткнувшись мне в плечо.
– Было у тебя такое?
– Нет, наверное… – я попыталась вспомнить, но обычно если я уже проанализировала ситуацию и понимаю, что надо что-то решать, то решаю, делаю, а потом уже разбираюсь с последствиями, – Но я не думаю обычно, как мои действия отразятся на других, в отличие от тебя, поэтому легче решаюсь на что-то. Постоянные мысли о других, наверное, сильно тормозят.
– Наверное, – он выдохнул мне в шею, и по ней разбежались мурашки. Захотелось еще раз почувствовать его дыхание на своей шее. Интересно, а у него по коже мурашки разбегутся от моего дыхания? Я уложила голову ему на плечо и подула прямо в венку.
– Что ты делаешь? – хохотнул он и дунул мне в лицо. Я поморщилась. Что-то не то.
– Просто проверяю. Неважно.
– Ладно, – кивнул он, – Можно все-таки я договорюсь с бароном об интервью? В качестве извинений?
Я кивнула.
– Мы сегодня встретимся на рассвете? – уточнил он.
– Ну если ты так просишь! – он улегся мне на колени и улыбнулся так светло и радостно. Прямо как солнышко. Золотые нити разлетелись лучиками по моим коленям вокруг его головы. На щеке опять появилась эта ямочка, делавшая его почти мальчишкой, если бы не слишком цепкий и чуть-чуть усталый взгляд, очерченный морщинками. Он смотрел мне в глаза. И это опять произошло. Как прошлым утром – я будто упала куда-то. Сердце снова скакануло и забилось быстрее неровным ритмом, выбивая из груди потяжелевшее дыхание. Воздух стал вязким, будто я застряла в смоле, в которой нет никого и ничего, кроме моего почему-то сбившегося дыхания и его лица с этими необъяснимо теплыми глазами. Еще немного, и они застынут янтарем и застряну в нем на века, и меня найдут через сотни, а может тысячи, лет и будут восстанавливать по мне историю древних цивилизаций. Только секунду назад эти глаза были теплыми, как весеннее солнышко, и вдруг обожгли меня, поймали – я не могла шевельнуться, только смотрела в его узкие звериные зрачки. Он протянул ко мне руку и, схватив за затылок, неожиданно напористо и непреклонно потянул мое лицо к своему, все так же удерживая мой взгляд своим. Почему-то мне казалось, что стоит мне моргнуть, отвести взгляд – и я смогу выбраться из этой вязкой смолы, но мне не хватало силы воли это сделать. Стоило моему лицу приблизиться, тонкие узкие зрачки стали расползаться, заполняя гипнотизирующее меня золото радужки, превращаясь в бездны. По телу пошел озноб.
