Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

На экране телевизора показалась голова дикторши, объявившей: «Пассажиров, следующих в Рим, просим на посадку…»

– Ну, так до свидания, – Анджей протянул руку Бенуцци.

– До свидания. – И секретарь с пылом пожал протянутую ему руку. – Мы очень рассчитываем на вашу помощь. Arrivederci. Я позволю себе позвонить вам между восемью и десятью.

Анджей двинулся в сторону выхода вместе с группой, которую заметил еще раньше. Из различных закоулков зала ожидания стали появляться и другие пассажиры, которых он до сих пор не видел. В проходе стюардесса в кокетливой шапочке проверяла билеты. Прямо перед Анджеем шел длинноволосый молодой человек в опереточном мундире. Анджей заметил в черных глазах стюардессы выражение восторга, чуть ли не благоговения.

– Ах, синьор Мазелло! – воскликнула она и, не глядя ни на билет, ни на молодого человека, сложила ладони словно в молитве. – В путешествие?

– Да. В Рим… – ласково усмехнулся тот. – Недалеко.

– Наверно, какое-нибудь выступление?

– Я пою завтра на одном большом сборище.

– Наверное, я услышу. Наверное. А могла бы я… могла бы я попросить у вас автограф? Ну и написать несколько слов… Меня зовут Анджела. Ах, я была бы так счастлива!…

– Сделаем, ma bella. Держи! – Он подал ей свой чемоданчик и положил на него листок, подсунутый стюардессой. Картинным жестом он поднял руку с карандашом и, потрясая головой и длинными волосами, принял глубокомысленный вид. Не обращая ни малейшего внимания на ждущих сзади людей, он вел себя словно на сцене. Поскольку его раздумье затянулось, стюардесса нетерпеливым жестом сделала знак пассажирам, чтобы они проходили, и бросала на их билеты чуть ли не гневные взгляды. Движением руки она торопила проходивших.

– Presto! Presto!

Наконец певец что-то написал, заключив свое изречение размашистой подписью.

– Ох, grazie, molto grazie!.. У меня будет на память такой чудесный подарок!.. – щебетала в восторге стюардесса, не сводя с певца умильного взгляда.

Длинноволосый наклонился, взял ее за подбородок и поцеловал в губы. На мгновение ее подкрашенные глаза закрылись, и она вздохнула. Мужчина провел рукой по ее плечам, бюсту, бедрам, бросил «ciao», после чего, не оглядываясь, направился к низенькому автобусу, где его ожидали следующие в Рим пассажиры.

Когда Анджей очутился в салоне самолета, он заметил, что две стюардессы громко о чем-то шепчутся, показывая на молодого человека с длинными волосами. Бросив остальных пассажиров, они побежали к нему. Обе наперебой старались услужить ему, укладывая чемоданчик и плащ на полку.

Певец принимал эти услуги как нечто само собой разумеющееся, не оказывая ни малейшего сопротивления. Он занял место в середине салона. Пошарив в цветной сумке, он вынул из коробочки таблетку и проглотил. Одна из стюардесс поспешно принесла ему стакан воды – запить. Певец вытянул ноги. Теперь пришла вторая и принесла подушку, которую подложила ему под голову. Когда ее о чем-то попросила женщина с ребенком, стюардесса отошла с надутым видом. А первая долго и старательно пристегивала певцу ремень на кресле.

Перевод И. Матецкой.

Войцех Жукровский

ПЫЛЬ САНДАЛИЙ

Богатый купец Нирендра Чакраварти проснулся среди ночи. Ему почудилось, будто некто, обладающий неизъяснимой силой, схватил его за плечо и гневно встряхнул: «Как ты смеешь спать в моем присутствии, несчастный… Время не ждет, а ты пребываешь в жалком неведении, не сознавая своего предназначения. Восстань от сна! Ищи меня на тропе познания…»

Ему казалось, что он еще слышит шорох шагов невидимого, в ушах у него звенело, стена дома, о которую он оперся плечом, дрожала. Вокруг царила мягкая тишина весенней ночи. Внизу дышал приглушенной музыкой город Симла, едва слышно звенел бубен, тихо плакала флейта, смех девушки напоминал журчанье ручейка, перепрыгивавшего лунной ночью через камешки, неохотно и вяло лаяли собаки. Купец Нирендра коснулся рукой своей тучной груди – сердце трепыхалось, как колокольчик, который дернула нетерпеливая рука посетителя.

Рядом, свернувшись калачиком, словно ребенок, спала его жена Савитри. Волосы ее, блестевшие в нежном сиянии луны, пахли жасмином. Когда она шевельнула рукой, даже во сне ища пробудившегося мужа, на запястьях зазвенели многочисленные золотые браслеты. Савитри была прекрасна. Она подарила ему двоих детей: сына и дочь.

Она любила его и потому стремилась служить ему, быть с ним рядом, дарила ему наслаждение, а иногда, когда он чувствовал себя неразумным и беспомощным, говорила ему о нем самом так, словно раздувала тлеющий жар в костре, пока не взмывали вверх яркие языки пламени, и тогда он чувствовал себя избранником богов, неповторимым, способным на великие дела.

Однако сейчас, проснувшись, он увидел самого себя, склады чая, дом, сундуки с серебром и с долговыми расписками как бы с высоты птичьего полета. И все показалось ему жалким, ничтожным. Красота жены угаснет, он сам высохнет словно корень имбиря. Как непоправимо быстро летят годы… Какое-то время он еще будет хлопотать, просматривать книги счетов, пока золотые и серебряные монеты не выпадут из застывших пальцев и не покатятся, насмешливо позванивая, по каменным плитам пола… Ему стало неизъяснимо жаль самого себя, ведь он мог бы стать совсем другим, совершенным, отрешиться от суеты переменчивого мира. Как страстно он желал этой ночью стать свободным и мудрым, примириться с неотвратимостью, уйти от мирских забот и круговорота рождений, смертей и новых воплощений… достичь совершенства.

Ему исполнилось двадцать пять лет. Он был здоровый, статный мужчина, у него была хорошая жена, послушные, умные дети, богатства ему хватало, плантации приносили пахучие листья чая, он наслаждался их терпким ароматом, сухим дымным дыханием чаесушильни… Он пользовался уважением окружающих, более того, люди его любили, льнули к нему, точно им приятна была близость счастливца, избранника богов, которого судьба наделила всем в изобилии.

И вот он ничего не лишился, но видит все, что у него есть, совершенно по-иному, чувствует себя обманутым, осмеянным, как будто кто-то бросил ему в лицо: «Ну и что тебе от этого? Отряхнешь все это, как пыль сандалий, и пойдешь на зов…»

И ему вдруг страстно захотелось не ждать зова, раз он сам осознал ничтожность всего, чего добивался прежде, захотелось познать самого себя, найти свой путь, отправиться на поиски истины.

Он незаметно ускользнул из дому. Листья манговых деревьев сверкали в лунном сиянии. Похожие на тучи горы закрывали горизонт. Высоко в горах, на тропе, он различил вереницу мерцающих огоньков; голосов и молитвенного пения он не мог услышать, однако знал, что это бредут пилигримы. Как хотелось ему быть с ними… Ему показалось, что луна – это всего лишь выход из грота, в котором он до сих пор блуждал, и только там, снаружи, в мертвенном блеске луны он увидит иной, неизменный мир, отыщет свое собственное место. Он вздрогнул, ибо совсем близко, в густом кустарнике, жалобно заплакал шакал.

Чакраварти вернулся домой и лег подле жены.

Прикосновение холодного тела разбудило Савитри, она широко открыла глаза, но не осмелилась спросить мужа, куда он выходил. Они лежали друг возле друга и были чужими. Она слышала его глубокие вздохи, произнесенные шепотом слова, предназначенные не для ее ушей. Она чувствовала: что-то изменилось в душе мужа, как будто он внезапно умер или, что еще хуже, перестал ее любить. Крупные слезы потекли из ее широко открытых глаз, она была в отчаянии, что ничем не может помочь любимому человеку.

– Я ухожу, – сказал он спокойным голосом, – я услышал зов и должен подчиниться. Если я останусь здесь, я буду презирать себя, а тебя только возненавижу… Мы прожили с тобой самые счастливые годы. Ты родила мне детей. Ты – хорошая жена. И я хочу запомнить тебя такой, поэтому не пытайся меня удержать. Я иду навстречу своему предназначению. У меня нет от тебя секретов, ты знаешь мои дела, купцы тебя уважают, слуги послушны и преданы тебе. Ты можешь вести все дела, пока не подрастет сын.

– Я не понимаю тебя, но пусть будет так, как ты сказал. Помни, что это твой дом я буду ждать тебя всегда, до конца моих дней…

– Считай меня умершим. Но не отчаивайся, видишь, умерший обнимает тебя на прощанье, гладит твои волосы, касается губами твоих глаз. Правда, он покидает тебя, но если там он отыщет то, к чему стремится, зачем ему возвращаться? – говорил он о себе, словно о ком-то постороннем.

– Ты полюбил меня, сделал матерью, почему не хочешь ты стать моим наставником на пути совершенствования? Я была бы самой верной твоей ученицей…

Он смотрел в преданные, полные слез глаза, понимал ее боль и испытывал к ней жалость. Однако ему казалось, что он взирает из огромной дали на давно известную, уже много раз происходившую сцену.

– Если я постигну силу таинства, высшую истину, то вернусь, чтобы поделиться ею с тобой.

Красноватые отблески вспыхнули на стене. Это пробуждался новый день, который должен был стать днем рождения.

Он вышел на тропинку и направился в горы. Они возвышались темные, неприветливые, из взлохмаченной зелени вздымались скалистые хребты, медленно окутываясь белесым туманом.

Дойдя до перевала, он обернулся еще раз. Там, внизу, белел город, словно выпавший из рук смятый платок. С трудом удалось ему отыскать собственный дом, укрытый среди пышных крон деревьев, крыши складов и сараев, голубоватый расплывавшийся вширь дымок над сушильней. В глаза ему бил ослепительный блеск солнца.

Неделю спустя он встретил йога. Это был Вина Матхотра, сухой старик с выпуклым лбом, какой иногда можно увидеть у рахитичных детей. Седеющие пряди спускались ему на плечи, большие черные глаза отражали мир, но не позволяли его страстям проникнуть внутрь. Сидел он в нише скалы, скрестив ноги, с заложенными высоко стопами, с вознесенными руками, словно принимал невидимое подношение.

Чакраварти сел в сторонке от окружавших старика учеников, ожидая, пока йог соизволит его заметить.

– Ты жаждешь познания… Хорошо, я назначу тебе испытание. Первое: ты должен овладеть своим телом, ты, а не оно будет приказывать. Оно будет кричать и умолять, но ты заставишь его умолкнуть. Только тогда ты увидишь себя.

И купец стал усердно изучать науку йогов. Он учился простым вещам: искусству правильно дышать, воспринимать силу света. Гимнастические упражнения, горсть чистого риса, фрукты и родниковая вода сделали его худым, но мускулы у него окрепли. Часами просиживал он в недвижных позах или же так размахивал бамбуковой палкой с привязанным к ней камнем, что спина стыла от пота, охлаждаемого дуновением плывущего с гор ветра.

В нем пробудилось неукротимое, почти гневное желание сравняться с другими учениками. Он завидовал им, мучил свое тело и дух, временами его охватывала огромная грусть, и тогда он чувствовал себя как человек, блуждающий во мраке.

А ученики учились вспоминать свои прежние воплощения и изучали свое будущее, погружались в лотосовую реку, а похожие на статуи тела их у скалистой стены оставались часами недвижимы. Однажды вечером он был свидетелем того, как из-за стены полуразвалившейся святыни, мягко ступая, вышла тигрица; гортанно мурлыкая, она царапала когтями утоптанную землю, но ни один из йогов даже не шелохнулся, и тигрица, словно струсив, удалилась, колючий кустарник и высокая трава сомкнулись за ней.

Одним из простейших упражнений, опытом рассредоточивания и объединения себя в одно целое, была способность проникать сквозь стены.

– Это всего лишь камень и кирпич, его долбит вода и разрушает ветер. Вы же несокрушимы. Эта стена не может быть для вас преградой, ваша вера могущественна, вы должны обрести твердую уверенность, что сумеете проникнуть сквозь стену…. Вы должны просто не замечать ее, она не является препятствием для вашего духа, – говорил ученикам Вина Матхотра и шел прямо на оплетенные плющом и поросшие сырым мохом камни. И стена не осмеливалась его остановить.

Ученики робко следовали его примеру и один за другим, словно вода через сито, просеивались сквозь камни и кирпичи, чтобы на другой стороне снова стать собой и славить наставника.

Чакраварти ринулся на стену, как на противника, он шагнул уверенно, но когда почувствовал бьющий от камней холод, ощутил всем телом их несокрушимое упорство, цепкое нежелание, тяжесть – ударил плечом, царапал ногтями… Но стена презрительно оттолкнула его.

– Ты все еще слабее ее, – сказал йог, – тебе надо научиться рассредоточивать и соединять свое тело, ты должен лучше познать самого себя. Ты спешил, идя по ступенькам опыта, хотел быть лучше других, вместо того чтобы сохранять покорность, умеренность и спокойствие. Продолжай испытания и дальше, безустанно. Придет такой день, когда она будет вынуждена расступиться перед тобой.

И Чакраварти удалился, чтобы терпеливо принудить свое тело, как испуганного коня, совершить прыжок в неизвестное, едва ощутимое, но доступное другим ученикам.

Он не заметил, как миновала осень, а затем и зима. Уже год, как он покинул дом, о котором вспоминал редко. Зато он часто видел его во сне, видел свое ложе, простыни, подушки, столы, заставленные вазами и корзинами с фруктами. Он чувствовал острый вкус кэрри, дразнящий запах кореньев, даже липкий соус на пальцах, которыми он ел рис, казался ему необыкновенно приятным. Какой прекрасной, достойной любви и ласки была его жена! А дети? Ему мерещилось, будто он слышит их голоса, и еще долго после пробуждения, смахнув со щеки крупную слезу, он чувствовал тепло их ручонок, обнимавших его за шею.

Холодом тянуло от влажных скал, острые камешки покалывали спину, мышцы болели от неустанных упражнений, а вода, которой он полоскал рот, горло и нос, только усиливала щемящий голод.

И неожиданно пред ним представало все принадлежавшее ему богатство, оплакивая его, как покинутая прислуга… Какой смысл был отрекаться от удобств и богатства, если он получил их от богов? А может, это был жест неразумного вызова и гордыни?

Супруга его Савитри по-прежнему вела торговлю чаем. Видя ее одинокой и покинутой, купцы старались завоевать ее расположение, снискать благосклонность, а быть может, и получить руку. Сделки с нею были выгодны, ибо давать ей серебро – все равно что умножить собственное состояние, которое достанется в качестве приданого. Однако она не подавала поклонникам надежд, но и не прогоняла их, она говорила: «Мой муж покинул меня, дайте мне возможность еще подождать его…» Она занималась воспитанием детей. Рассказывала им о достоинствах отца так, что дети еще сильнее любили того, который отсутствовал…

Возвращавшиеся из Лхасы купцы приносили с собой неясные слухи: якобы где-то в глубине джунглей, на пустынном склоне гор, ее муж стал одним из любимых учеников совершенного.

Часто, выходя из дому, она всматривалась в диск луны, висевший над горами. Муж казался ей столь же холодным и неуловимым. В слезах возвращалась она на ложе и припоминала в поисках вины каждый прожитый с ним день.

«Если бы я умела любить сильнее, он, наверное, не бросил бы меня…» И не позволяла слугам запирать двери на засов. Они всегда были открыты в ожидании того, кто вернется.

В то утро после многочисленных упражнений дыхания Нирендра Чакраварти вдруг почувствовал себя словно бы искрой, готовой вот-вот вспыхнуть, ему показалось, что он сильнее всего на свете, а испытание со стеной представилось до смешного легким. «Как она может преградить мне путь, если я вижу ее насквозь и могу вознестись над вершинами Гималаев, к звездам….» Он сделал несколько шагов, и вот он сам, его живая сущность, грезилось ему, проникает сквозь мертвый камень, словно луч света, разрезающий полоску тени. Он оглянулся… Стена была уже позади. Однако это не вызвало у него ни радости, ни удивления. Он попросту признал этот фокус недостойным ищущего правды. И дух его отрешился от телесной оболочки, он глубоко задумался, странствуя в прошлом, достигая предыдущих воплощений.

Однажды к гуру Вине Матхотре пришли двое йогов. Один из них, с дерзкой улыбкой на лице, был еще юношей. Другой йог был старик в длинном белом одеянии, голова и шея его были обмотаны шарфом из верблюжьей шерсти. Они возвращались из китайской части Тибета, в руках у них были котомки с книгами, каменные ступки для растирания туши и множество кисточек в бамбуковых чехлах. Вина Матхотра решил их угостить, это удивило учеников, ибо, кроме риса, сладких плодов манго и родниковой воды, у них ничего не было. Даже риса осталась всего лишь горсточка, так как забравшиеся на выдолбленную в скале полку обезьяны опрокинули корзинку с запасами.

Но гуру срезал несколько больших листьев, свернул их, ловко продырявил веткой широкую зеленую поверхность и, подержав листья чуть-чуть над огнем, положил на камень жареную птицу.

– О, тогда и я к вам присоединяюсь, – сказал младший из гостей, надрезал свисавшую лиану, и из нее, как из сосуда, полилось вино.

Вино нацедили в глиняный кувшин, стоявший у входа в скальную нишу.

Йоги пригласили учеников испробовать напиток. Те пили, всячески превознося его необыкновенный аромат, причмокивая, твердили, что вино слишком крепкое, и разбавляли его родниковой водой.

А вино лилось и лилось, расплывалось лужей на камне, струилось на песок…

Чакраварти коробили пошатывавшиеся ученики, насмешливый хохот йогов. Он укрылся в темной нише и подозрительно приглядывался к этому веселью.

Третий участник пиршества, старик в шарфе из верблюжьей шерсти, заметил шутливо:

– Темно здесь, друзья…

– До новолуния еще четыре ночи, – ответили хором ученики, – сейчас мы раздуем костер…

– Нет, не надо, – остановил их усердие старик, – ведь луна-то, хотя ее и не видно, есть?

– Конечно, есть! – воскликнули ученики.

– А какая она – помните? – спрашивал старик, вырывая из книги последнюю, пустую страницу. Он сложил ее вчетверо и небрежно оторвал уголок. Развернув желтоватый круг, он поплевал на него и приклеил к стене.

– Круглая, – сказал один из учеников.

– Высокая…

– Светит, – повторяли они наперебой, задрав головы вверх, и вдруг луна засветила так ярко, что окрестные скалы засеребрились, а родник наполнился множеством блестящих светлячков.

Тогда гуру хлопнул в ладоши, и на фоне набухающего диска появилась фигура гибкой танцовщицы. От прикрепленных к ее щиколоткам колокольчиков пробудились джунгли, всколыхнулись каскадами звуков.

– Ближе, ближе… Сойди к нам, – ученики умоляли богиню спрыгнуть на камень, который служил им столом.

И она танцевала, изгибаясь всем телом; можно было даже почувствовать тепло ее дыхания, услышать шлепанье босых ног на мокром от пролитого вина камне…

Богиня была изумительно красива. Чакраварти мечтал, что она, поскользнувшись и потеряв равновесие, обопрется на одного из коленопреклоненных, обезумевших от восторга учеников.

Едва он об этом подумал, как танцовщица упала в объятия йогов. И вдруг он увидел, что каждый из них удаляется пошатываясь, словно бы неся перед собой вязанку сухого тростника. Они исчезали во мраке своих каменных ниш, падали на песок, листья, на рваные циновки. Он слышал их хриплые восторженные крики, стоны, шум мечущихся по земле тел.

Через некоторое время появился самый младший из йогов. Он шел, нежно прижав к себе танцовщицу, вздрагивающую словно натянутая тетива лука. И тогда гуру Вина Матхотра подул на едва тлевшие угли костра и извлек за гриву быстрого рыжего скакуна. Затем помог взобраться на него старику в шарфе из верблюжьей шерсти и повел скакуна за узду по лунному пути. Они удалялись, черные фигурки на лунном диске становились все меньше и меньше, только рыжий скакун ярко светил и, взметая хвостом клубы дыма, сыпал искрами.

Наконец луна взобралась высоко-высоко, и все исчезло, расплылось перед затуманенными от слез глазами.

Чакраварти сделал шаг вперед, вытянув перед собой руки…

Сквозь шорох листьев на склоне горы и шум воды до него донеслось глубокое дыхание спящих учеников. Он заглянул в глубь ниши – оба гостя, скорчившись под толстым покрывалом, спали в каменной комнате гуру.

И завтра каждый из них словно таинственное отличие будет носить в сердце образ богини, которая ради него убежала с луны. Он подошел к скале и схватил кувшин. Как хотелось ему смыть глотком вина горький привкус неверия! Поднеся кувшин к губам, он заметил бьющие изнутри красные отблески. У кувшина было выбито дно, и сквозь отверстие сверкало разгоревшееся пламя костра.

Он коснулся лианы, но из нее вытекла лишь капля терпкого сока… Значит, не было и вина.

Вокруг забрызганной родниковой водой скалы валялись измятые листья – недоеденное жаркое…

– Значит, все это неправда, – стонал он, – я голодал, пренебрегал моими верными слугами: зрением, слухом, осязанием, вкусом, обонянием, и они стали мне лгать, как я этого требовал.

Потянул ветерок, слюна йога высохла, бумажный диск отклеился от скалы и упал на землю.

– И для того я отвергнул мир, порвал все связывавшие меня с ним узы, чтобы лгать самому себе, притворяться, будто я могу творить его заново, радоваться ему, как ребенок…

В глубоком отчаянии, не тревожа никого из спящих, он стал спускаться по тропе, ведущей в долину. Он боялся, не потерял ли он в погоне за туманными мечтаниями жену, детей, их любовь.

После года изучения таинств йогов он добился одного – он постиг, что «я» – значит «я». И это «я» совершенно отлично от остального мира, неизменно, несокрушимо. А для людей он умел лишь проникать сквозь стены, если они преграждали ему дорогу.

Спустя несколько дней Чакраварти очутился у собственного дома. Была ночь, светила настоящая луна.

Тень Чакраварти ползла по стене, и вот он всем телом навалился на неподатливые кирпичи. Но стена не расступилась. Напрасно он разбил в кровь себе лоб, пытаясь одолеть преграду.

И вдруг Чакраварти почувствовал нежные объятия жены, приник лицом к ее волосам.

– Это тоже оказалось неправдой, – простонал он, – я не научился даже простому искусству проникать сквозь стены…

– Любимый, – успокаивала его жена, – ты же видишь, что им не разделить нас. Моя любовь открывает перед тобой все двери. Зачем же огорчаться? Остерегайся одного: как бы день за днем не возносились между нами во сто крат худшие стены – невидимые.

И, воссоединенный с нею, он понял: то, что даровано ему судьбой, то, чему завидуют подчас даже боги, – не пыль сандалий.

Он хорошо сделал, что послушался зова, ибо сейчас знал уже наверное, что любовь проникает сквозь стены и для нее не существует преград, если только ее дарят и принимают как бесценное сокровище.

Перевод В. Борисова.

Мирослав Жулавский

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Зазвонил телефон. Голос в трубке: «Моя фамилия такая-то. Это вам что-нибудь говорит?»

– Нет, – отвечаю. Эта фамилия мне ничего не говорила.

– А может, что-нибудь скажет кличка Славек?

Долгое молчание. Наконец я опомнился.

– Мы должны были встретиться с вами в одиннадцать часов двадцать пятого ноября 1942 года. Нам помешали.

– Да, – ответил я. – Кто-то нам тогда помешал.

После было много разных событий, которые и не упомнишь, но события тех лет помнятся до мельчайших деталей.

– Мне бы хотелось с вами увидеться.

– Приходите.

Он пришел. В его фигуре и лице осталось что-то от юношеского обаяния тех дней, и я без труда узнал старого товарища.

– Вы совершенно не изменились, – сказал он.

Я сказал ему то же самое. Мы оба знали, что это неправда, но в подобных случаях всегда так говорят.

Моя жена принесла нам чай.

– Познакомьтесь, – сказал я. – Собственно говоря, вы уже отчасти знакомы. То, что ты носила в сумке под овощами, предназначалось для него.

– Столько лет… – сказала жена и налила нам чаю.

Потом мы говорили о событиях, которые сегодня уже никого, наверно, по-настоящему не волнуют, но нам казались такими важными, словно произошли вчера.

– Почему вы тогда не пришли? – спросил мой гость.

– Я пришел. Только я пришел на целых пятнадцать минут позже. Подойдя, я встретил Рысю, она глазами дала мне знать, чтобы я не входил. Она была очень бледна. Позднее я узнал от нее про облаву, и как вам не удалось убежать, и как выскользнула она, воспользовавшись замешательством.

– Вам повезло, – сказал он. – Пунктуальность – закон конспирации, но если бы вы его соблюли, попались бы тоже, а это значительно осложнило бы дело. Одного тогда можно было выручить из беды, а двоих нельзя.

Через несколько месяцев моего гостя вырвали из рук гестапо благодаря операции, которая стала легендой подполья.

– Как могло получиться, что они туда вошли? – спросил я.

– Случайность, – ответил мой гость. – И надо же было произойти такому совпадению, что как раз в тот момент пришли реквизировать комнату и что они позвонили в дверь так, как всегда звонили мы. Помните – три коротких звонка. Мы сначала услышали один звонок, а потом еще два, будто кто-то хотел исправить свою ошибку. Я подумал, что это вы, и даже рассердился, потому что до одиннадцати оставалось целых пять минут, а настоящая пунктуальность заключается не только в том, чтобы не опаздывать, но и в том, чтобы не приходить раньше времени. Случайностью было также и то, что вы опоздали: видимо, что-то помешало вам прийти вовремя, хотя с вами такого никогда не случалось.

Мы оба задумались. Молчание прервала моя жена.

– В опоздании моего мужа не было ничего случайного, – сказала она. – Это я помешала ему прийти вовремя.

Удивления на лице моего гостя я не заметил: он, видимо, знал, что женщины вообще, а жены в особенности, – естественная причина опозданий мужчин.

– Да, – продолжала моя жена. – Это я помешала вашей встрече, именно поэтому она и состоялась с двадцатишестилетним опозданием; и, кто знает, может быть, поэтому она вообще состоялась. Я прекрасно помню тот день, конец ноября был таким же погожим и теплым, как теперь. Мы даже могли обогревать квартиру газовой горелкой, вставленной в кафельную печь, что было строго запрещено, но в те времена все, что мы делали, было строго запрещено и каралось лагерем или смертью. Это неправда, что нам было не страшно, нам было очень страшно, иногда человек просыпался ночью, обливаясь холодным потом – во сне ему было еще страшнее, чем наяву, только теперь мы этого не помним, и нам кажется, что мы были только молодыми и только храбрыми, но я этот страх помню, он был всегда, хотя его глубоко прятали, так же как все эти опасные бумаги в выдолбленной скалке для теста, в выдолбленной ножке стола или ночнике. У нас было самое большое и самое организованное Сопротивление во всей Европе, и немцы знали об этом лучше, чем кто-либо, лучше, чем мы сами, и поэтому никто из нас не вправе был считать, что мы играем в какую-то игру, из которой в случае необходимости можно выйти. Вспомните всех этих женщин и девушек, которые были подлинным нервом организации: связные, посыльные, распространительницы подпольной прессы, одинокие учительницы, предоставлявшие свои квартиры для встреч, хотя и были предупреждены, какие это будут встречи, вдовы, отдававшие подвалы своих загородных домиков под подпольные типографии и склады оружия, жены, разделявшие опасность со своими мужьями, матери, подвергавшие опасности своих детей, хотя и знали, что назначение матери в том, чтобы беречь своего ребенка от опасности, всех женщин, которые не перестали быть женщинами, матерями, женами.

Моя жена замолчала, а перед нами прошли стертые временем и выцветшие, как старые фотографии, лица связных, посыльных, распространительниц подпольной печати и хозяек конспиративных квартир, всех тех прекрасных девушек и женщин, многие из них живы лишь в нашей памяти, некоторые еще среди нас.

– Я говорю это не для того, чтобы их оправдать, – сказала моя жена, – а потому, что не надо стыдиться своей женской природы. У нас бывают опасения, страхи и предчувствия, нам самим непонятные, воспринимаемые нашими мужьями и сыновьями с неприязнью или недоверием. В тот день я проводила моего мужа до дверей, потому что всегда на счастье стукала его мыском по щиколотке, так я делаю, когда надо, и сейчас. А тогда желать счастья надо было при каждом выходе из дому. Люди выходили и уже никогда не возвращались или возвращались спустя много лет, как вот вы, и каждый взгляд у дверей мог быть последним. По сей день я испытываю беспокойство, ожидая знакомый поворот ключа в замке, и оно, наверное, никогда не покинет меня, но в тот день я была спокойна до самого порога, и только тогда, когда стала отодвигать засов, почувствовала, что, если позволю ему выйти, если не задержу его хотя бы на минуту, с ним произойдет что-то такое, чего я не смогу простить себе до конца жизни. Нельзя было терять ни секунды. Я захлопнула дверь, стала кричать, рыдать, удерживать, – словом, устроила такое представление, которого он ни до этого, ни после никогда не видел. Он не мог оставить меня в таком состоянии, потому что я вела себя не как конспиратор, а как сумасшедшая. В какой-то миг все кончилось так же внезапно, как и началось, и я сказала ему совершенно спокойным тоном: «Теперь можешь идти», – и подтолкнула его к двери. Он посмотрел на часы, еще раз убедился, что ко мне вернулся рассудок, и выбежал как ошпаренный. Надо сказать, что мой муж всегда выходит в последний момент, и поэтому достаточно задержать его на минуту, чтобы он опоздал. Остальное вы знаете. Но вы не можете себе представить, как я с ним мучилась до самого освобождения: сколько раз, отправляясь на явку, он внимательно следил за мной, нет ли у меня каких-нибудь предчувствий. Но я уже до самого конца ничего не предчувствовала, и мне даже как-то было неловко, что я его разочаровываю. Единственный раз в жизни я вела себя как сумасшедшая, а потом оказалось, что именно в тот раз я вела себя здраво.

Моя жена замолчала, а мы на минуту задумались над женскими предчувствиями, о которых еще очень мало известно, хотя они такие же древние, как страх и беспокойство в душах матерей и жен, а потом опять начали разговор о событиях тех лет. Это было тяжелое и трудное время, памяти которого мы остались верны, как каждый, кто, начав борьбу, возвращал себе и человеческое и национальное достоинство, ибо одно без другого не существует.

Перевод В. Бурича.

Станислав Зелинский

ЧЕРНЫЕ ТЮЛЬПАНЫ

День подходил к концу. Краски поблекли. Очертания предметов сгладились. Из углов комнаты к окну уже потянулся полумрак и вместе с табачным дымом заполнил дом предвечерними сумерками. Еще минута, и на улице зажгут фонари.

Трое мужчин сидели в креслах, слегка отодвинутых от стола. Сгущавшаяся тьма скрадывала черты их лиц. Вспыхивали и гасли огоньки сигарет. Городской гул почти не долетал сюда, до верхнего этажа, и все разговаривали, не напрягая голоса.

– Сумерки – любимое время болтунов… Тянутся недолго, но, прежде чем перейдут в вечер, взбудоражат воображение не хуже вина. Вызывают картины прошлого. Пришпоривают память. Я наслушался в жизни всякого… Каждый рассказывал по-своему: кто коротко, кто длинно, кто занятно, кто скучно, но большинство начинало рассказывать в предвечернюю пору. Не зажигая огня.