Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

– Кароль!

Кароль отпрянул от двери и подошел, Беер повернулся к нему лицом.

– Передай Испанцу и дальше… Все к окнам. «Хотим на фронт». Если Юно нас не выпускает, то люди выпустят, – указал он кивком на улицу.

– На фронт? – удивился Кароль. – Ты что, тронулся?

– Передавай! – резко ответил Беер.

Кароль присел возле нар и, упершись левой рукой в стену, правой быстро выстукивал приказание. Снаружи до слуха Беера доносилась слабая канонада – артиллерия работала в нескольких километрах к югу от города.

Окружают.

Эта мысль не оставляла его, то и дело возвращаясь, как назойливый рефрен. Вот, значит, почему они идут не прямо на восток… Сквозь вопящую толпу беженцев пробивался чей-то автомобиль. Шофер нетерпеливо давил на клаксон, но толпа расступалась неохотно: мужчины бранились, женщины завистливо и враждебно заглядывали внутрь. Когда автомобиль уже миновал окно Беера, послышался громкий крик:

– Господин начальник! Господин Юно!

Надзиратель подбежал к машине и на бегу постучал кулаком в стекло. Стекло опустилось, и надзиратель просунул голову внутрь. Беер прикусил губу, на минуту у него потемнело в глазах, так что он привалился к стене. Улица ускользнула из глаз. Но через мгновение Беер снова услышал клаксон. Он подошел к двери и, вслушиваясь, припал к ней щекой – он чувствовал, как железо охлаждает его горящее лицо. Потом вернулся к окну: четверо надзирателей перебегали мостовую, расталкивая навьюченных беженцев, один из них на бегу стаскивал китель.

Кароль уже кончил выстукивать и выжидающе смотрел на Беера. Нервно сглотнув слюну, он наконец произнес:

– Тихо?

Беер беспомощно улыбнулся:

– Хуже, нас оставили.

У Кароля вдруг опали руки, он, ссутулившись, сел на нары, потом подошел к окну и, глядя на проходящих внизу людей, тихо засмеялся:

– Ты глянь, все волокут: пропотелые перины, о, гляди, старик часы со стены снял и отпрыска своего заставил тащить… Они любили покой! Ох, как они его любили, так что даже, боясь скандала, позволили бы у двери своего дома человека зарезать, делая вид, что не слышат, как тот зовет на помощь. Французы тоже любили покой: отправили Рыжего Альфреда и Испанца с Пиренеев прямо в руки Юно. На их глазах фашисты прикончили республику в Испании. А теперь идут, гляди на них, Беер, идут как стадо баранов. Юно-то удрал? А надзиратели, Беер, надзиратели? От надзирателя нечего и требовать, чтобы он рисковал. Нет, ты погляди, как идут, даже взгляда не поднимут, сволочи, на стену, за которой мы сидим, хоть и сидим-то мы потому, что они такие, какие есть, а мы хотим их осчастливить справедливостью, на которую они плевать хотели. Слышишь меня, Беер? Плевали они на справедливость, они же покой обожают…

– Да заткнись ты, наконец! – взорвался Беер.

Он оттащил Кароля от окна. Тот уселся на нарах, поникший, как и до этой вспышки. Редеющий поток людей двигался уже только посередине мостовой – быстрый и тревожный. Люди боязливо оглядывались и закидывали головы, всматриваясь в небо. Сзади, из-за тюрьмы, донеслись в камеру приглушенные стенами отзвуки близких выстрелов. Беера охватила апатия. Ой был зол на Кароля, но и сам уже перестал верить, что среди насмерть перепуганных беженцев найдутся такие, у кого хватило бы смелости освободить заключенных. Но он пересилил себя, прижался лицом к решетке и во весь голос начал взывать к проходящей толпе. Он видел поднятые кверху лица, взгляды, ползущие все выше и задерживающиеся на решетке его окна. Видят ли они его лицо? Взгляды сползали обратно к земле – медленно, тяжело, беспомощно.

Полицейские доселе стоявшие на невидимом Бееру тротуаре у стены, перешли на другую сторону улицы и направили винтовки в окна. Беер оттолкнул Кароля и сам отпрянул в сторону. Но пули прошли верхом, над крышей тюрьмы. Кароль подскочил к решетке и стал трясти ее, шипя от ярости:

– Когда-нибудь… когда-нибудь за это…

– Только вот нас тогда уже не будет, – сказал Беер. – А в тебе, Кароль… – Он поколебался, но все же досказал: – …в тебе столько ненависти, что скоро ты и самого себя возненавидишь… Одумайся.

Камера Испанца подавала сигналы. Беер постучал, что слушает. «Рыжий отпер дверь. Все надзиратели смылись. Если Аль найдет ключи, успеем выйти. Иду за ним».

Вслушиваясь в стук, Беер затаил дыхание и вглядывался в стену чуть не до боли в глазах. Только теперь он перевел дух и, повалившись на нары, закрыл глаза. На миг напряжение покинуло его, он почувствовал себя усталым и очень спокойным. За долгие годы он привык к медленному течению лишенного событий времени… Это утро напоминало взрыв – оно оглушило его.

Рыжий Альфред долго не возвращался. Беер смотрел из-под опущенных век на присевшего у двери Кароля. Время застыло в его неподвижной фигуре – весь он был тяжелой горестной глыбой ожидания. А снаружи было другое время: оно стремительно неслось и бурлило пулеметными очередями где-то на окраине и приглушенными расстоянием взрывами тяжелых снарядов.

С той минуты, когда Кароль услышал шаги Испанца в коридоре, время стронулось с места. Беер вскочил с нар и в последний раз подошел к окну: улица была пуста.

– Беер, – сказал запыхавшийся Испанец, – наши оставляют город.

– Где Рыжий?

– На втором этаже.

Он сунул Каролю связку ключей.

– Правое крыло.

Кароль побежал, клацая деревяшками по бетону. Испанец торопливо отпирал камеру за камерой. Беер вырвал у него половину ключей и принялся отпирать двери по другую сторону коридора. Заключенные выходили из камер ошеломленные, крутились по коридору, не зная, куда податься. Они еще не ощутили себя на свободе. Беер кричал:

– Вниз! Быстрей спускайтесь, немцы уже в городе, только стадом не идите, соберетесь по дороге…

Узники трясущимися руками снимали колодки, отшвыривали их и, толкаясь, бежали к лестнице. Те, со второго этажа, которых успел выпустить Альфред, уже сумели высадить дверь караульной будки возле въездных ворот. Рыжий подгонял их, ожидая Испанца и Беера. Но те долго не спускались. Уже прошли заключенные из правого крыла. Появился Кароль. «Где они, дьявол бы их подрал?» – кипел он.

Рыжий Альфред послал Кароля наверх, и тот нашел их в левом крыле – Беера на втором этаже, испанца на третьем. «Оставили все ключи на досках, гады, фашистам хотели помочь!» – рычал Испанец, освобождая из камеры двух женщин в арестантских полосатых халатах.

Женщины, так же как и заключенные из крыла Беера, не знали, что им делать. Кароль легонько подталкивал их к выходу. В его движениях и в голосе была какая-то ласковая нежность. Он разглядывал тех, что помоложе, и был счастлив, когда удавалось коснуться их волос. Проходившая мимо женщина ответила ему улыбкой. Он пошел за нею. Испанец, подгонявший последнюю тройку женщин, спотыкался и бранился.

Рыжий Альфред выходил из себя. В глубине улицы он видел пробегающих солдат – они отступали к тюрьме. Пули немцев пролетали с тонким визгом и глохли в ветвях деревьев, стоящих ровными рядами вдоль тротуаров. Когда нахлынула новая волна заключенных, Альфред занялся ими: выпускал по одному, по двое и напоминал:

– Держись стены, бегом…

А потом:

– Да пригнись ты, холера, коли жизнь дорога!

Беер остановился возле него и спросил:

– Как ты это сделал?

– Останься, Беер, пойдем вместе, – ответил тот, не глядя на него.

Заключенные поспешно ныряли в улицу. Лица у них были застывшие от волнения, как будто даже торжественные. Некоторые на миг останавливались: то ли солнце их ослепляло, то ли они настороженно ждали привычного «стой!».

На противоположной стороне улицы остановился танк. Беер, вглядевшись в машину, сказал:

– У нас есть танки. Не так уж плохо, Рыжий…

– «Виккерс», – установил Альфред и, выталкивая очередную заключенную на улицу, повернул голову. – У республиканцев были такие – не помогло. У тех они лучше, Беер.

Танк стрелял в глубину улицы по невидимой цели и после каждого выстрела подавался на метр-другой назад. Пришли Кароль и Испанец – теперь они вместе насильно выталкивали женщин из ворот: те боялись выстрелов. Когда последние заключенные покинули тюрьму, Беер почувствовал себя в пустоте. Кароль беспомощно смотрел на него, как будто спрашивал: что же теперь делать? Но пока никто не мог ему ответить. Кароль поочередно обвел взглядом их лица. Испанец как-то горестно и с упреком посматривал на ствол «виккерса», еще дымящийся после выстрела. Рыжий напряженно раздумывал над чем-то и казался слепым. Тогда Кароль обернулся и стал смотреть на женщин, мелькающих между деревьями и у стен домов. Оттуда донесся крик, неожиданный, высокий, и оборвался….

– Долго мы будем здесь торчать, Беер? – спросил он со злостью.

Никто не ответил. Тогда Кароль решился первый: он перемахнул тротуар, припал к стволу тополя и с минуту смотрел туда, откуда летели пули. Потом, пригнувшись, не оглядываясь, побежал за женщинами.

– Ушел, – сказал Испанец без всякого удивления.

– Ушел, – сухо подтвердил Беер.

Рыжий Альфред многозначительно усмехнулся и покивал головой:

– Далеко не убежит.

Испанец не отрывал взгляда от удаляющегося Кароля, похоже, что ему хотелось побежать за ним. Но он не двинулся с места, перевел взгляд на лицо Альфреда, потом на Беера и неуверенно произнес:

– Беер, а может, как раз он-то и прав?

– Глупый вопрос, – ответил Беер.

Рыжий Альфред пожал плечами:

– Тебе что, Беер, страшно охота лезть под пули, защищая не свое дело? Мы должны идти на восток, далеко на восток…

Он смотрел выжидающе, и это больше всего раздражало Беера. Что он мог им сказать? Нет, Кароль наверняка не прав, в этом Беер был вполне уверен. Но Рыжий Альфред имеет в виду нечто иное, чем Кароль. Идти на восток? Не раз уж он слышал, как их называли изменниками нации. Юно напоследок сказал ему: «Вам дела нет до этой страны, для вас важны только ваши убеждения…» Юно! Но эти парни, перебегающие от ворот к воротам, прячущиеся в углублениях стен, стреляющие, падающие от пуль тех, кто идет на них в мундирах цвета «фельдграу», со свастикой… Разве они всего лишь выполняют приказ? Он молчал, глядя на улицу. Стена мешала ему – он высунулся на тротуар. Испанец схватил его за локоть и потянул обратно.

– Ну, что скажешь, Беер?

– Ступай за ним. – И он кивнул туда, куда ушел Кароль. – И ты, Альфред, иди за ним. Только дураки лезут в огонь, защищая не свое дело, а вы же не дураки?

Испанец яростно сплюнул.

Беер пожал плечами и снова высунулся на тротуар. Из-за выступа тюремной стены медленно, лязгая, выполз второй танк. Он стал по другую сторону мостовой и с коротким промежутком дал два выстрела. Снаряды попали в одиночный, несколько выступающий трехэтажный дом, где раньше, как догадался Беер, находился пулемет. Дальше, в глубине улицы, Беер видел немецкий танк – двигаясь в их направлении, он ломал деревья на тротуаре.

III

За «виккерсами» шли несколько пехотинцев. Не зная, что им делать, они беспомощно топтались на месте. Рыжий Альфред исходил злостью: «Как телята, разрази их бог, чистые телята…» Но вот один из них вскинул винтовку и беззвучно повалился на мостовую. Секундой позже за танками, в нескольких метрах от них, разорвался снаряд. Взрывная волна отбросила Беера в тюремные ворота. Солдаты разбежались, на мостовой остались лишь двое. Один из них катался с боку на бок и, хрипя, что-то выкрикивал. Слов Бееру не удалось расслышать, до него доносился лишь хрип, приглушенный остервенелым треском пулемета, очищающего улицу за танками.

Два солдата протиснулись вдоль стены к воротам и вбежали туда, потные, запыхавшиеся. Они были явно растеряны, с минуту молча смотрели на заключенных и наконец, придя в себя, сняли каски и рукавами вытерли пот с лица.

– Жарко вдруг стало, – сказал старший из них, как будто речь шла о погоде, – давно к этому шло. Вот огребут ужо по задней части, закаются навек…

Беер смущенно усмехнулся:

– Думаете продержаться здесь до вечера?

– Коли надо будет…

И вдруг солдат задумался:

– А пес его знает, что до вечера будет. А вы? Убрались бы лучше отсюда, пока можно… Пули ведь не разбирают.

– Винтовки для нас найдутся? – нетерпеливо спросил Рыжий Альфред.

Солдат внимательно вгляделся в него, дотронулся до рукава его тюремной куртки.

– Мундир у тебя есть, отчизна дала… А винтовки… Вон тебе винтовка, бери… – Он кивком головы указал на солдат, лежащих на мостовой за танками, и саркастически рассмеялся: – Бери, если жизнь недорога.

Другой солдат коснулся локтя Испанца:

– Сразу видно, парень свой в доску – огонь, что на голове, что в голове…

Они подняли пулемет и пошли внутрь тюрьмы. Альфред после минутного колебания отправился за ними. «Покажу им, где поставить…» Беер смотрел на умирающего солдата. Тот лежал без движения у тротуара напротив и уже не стонал, хотя, видимо, был еще жив. Беер выждал, когда огонь ослабнет, потом перепрыгнул тротуар и на миг припал к стволу тополя. Испанец что-то говорил ему, но Беер уже не слышал. «Виккерсы» снова стреляли в глубину улицы, в танк, который медленно выползал на середину мостовой, готовясь к бою. Беер перебежал к убитому и лег рядом с ним. Рука убитого крепко стиснула винтовку, и оторвать ее было трудно. Пришлось встать на колени и поочередно разжать все пальцы. «Виккерс», выстрелив, подался назад. Беер был уже под его прикрытием. Только теперь он осознал, что его появление на улице усилило пулеметный огонь.

До этой минуты пули, ударявшиеся о мостовую, не казались ему страшными, а сейчас он видел углубления на твердом камне, представил, как пули, отскакивая от гладкой гранитной глыбки, взлетают вверх, а потом падают где-то тяжелым, свинцовым дождем, и ему стало не по себе. «От меня не отскочит», – думал он и никак не мог решиться. Взглянул на солдата, через тело которого предстояло перепрыгнуть, чтобы взять отброшенную им винтовку, и ему показалось, что рука солдата шевельнулась. «И этот жив еще…» Парень лет этак двадцати, лицо вытянутое, тонкое, на щеках еще пух, капли пота блестят на лице у косой границы света и тени от каски. Беер услышал звук, глухой, как удар по треснувшему железу: он выделил его в шуме битвы, потому что исходил этот звук именно оттуда – от головы этого парня в мундире. Тот вдруг ожил, конвульсивно вскинулся, сел, и Беер словно бы воочию увидел вырвавшийся из его широко раскрытого рта поток предсмертного крика.

Он стоял на коленях перед убитым, за самой гусеницей «виккерса», застыв от потрясения. Потом в его сознании возникло слово, которое он произнес громко и облегченно: «У м е р». И тут же: «Это было бы слишком глупо…» Это было бы слишком глупо – умереть именно теперь, в сражении за этот городок с тюрьмой в центре, где на серых стенах камер Кароль выскребал ногтями свое имя и имя своего безумия – Джульетта… Умереть? За эти улицы, истоптанные Юно?..

Он держал винтовку в руках, и плечи его сотрясались от еле сдерживаемого истерического смеха.

Испанец высунулся из ворот, оттолкнулся от стены и, пригнувшись, побежал к Бееру. Обнял его и оттянул назад. «Виккерс» выстрелил и снова силой отдачи подвинулся в их сторону.

– Ты что, спятил, Беер?

Откинув упавшие на лоб волосы, Беер озадаченно продрал их пальцами.

– Глянь! – кивком головы Испанец указал на то место, где он еще минуту назад стоял на коленях.

Танк наехал на тело солдата и расплющил его. Вокруг сдвинутой на лицо каски в углублениях мостовой растекалась уже густевшая кровь.

Испанец хлопнул Беера по плечу и, пользуясь минутным затишьем, перебежал на другую сторону мостовой. Там он поднял винтовку, спрятался за танком и проверил затвор, потом пополз к уже умершему солдату, отстегнул его пояс с подсумками и, волоча этот пояс, пополз на середину мостовой, чтобы отстегнуть другой. Снова дал короткую очередь немецкий пулемет, пули отскочили от камня, тут же рядом за Испанцем. «Дает!..» – завопил кто-то с торжеством. Испанец вернулся к Бееру с блестящим от пота лицом, облегченно перевел дух и тут же улыбнулся:

– Без патронов не постреляешь, Беер, ты что, не знал?

Один из солдат высунулся в ворота:

– Эй ты! Полосатый! Иди сюда!

Беер и Испанец обменялись взглядом. Потом переждали минуту, готовясь к прыжку. Первым побежал Испанец. Беер удивился: немцы на это не реагировали. «Мне эта очередь предназначена, – подумал он. Но и ему удалось благополучно достичь ворот, где было полно солдат. Их тут же окружили и принялись благожелательно хлопать по плечу.

– Под пулями вы бегаете здорово!

Беер улыбнулся одному из солдат. С виду он был старше других; лицо широкое, скуластое, губы толстые, мясистые. «Татарин, откуда-нибудь из-под Вильно…» Тот в ответ не улыбнулся.

– Немцы что-то слабо наступают, не то что тогда, после налета, – сказал он. – Даже поговорить можно… Окружают, что ли?

– Мундиры бы им… – сказал кто-то.

И вдруг все замолчали. «Виккерсы» выстрелили один за другим, воздух наполнился гулом, который сменился звенящей тишиной; Беер чувствовал дрожь стен, рук, касок, и только через минуту слух его уловил приглушенный треск винтовочных выстрелов и быстрый ритм пулеметных очередей. И скорее ощутил, чем заметил чье-то враждебное присутствие. В полумраке лестницы, опершись о перила, стоял офицер в конфедератке. Солдат, который проследил за взглядом Беера, шепнул: «Ротмистр», – и тут же протиснулся к выходу из ворот, нервно загоняя патрон в казенник винтовки. Остальные также ретировались со сдержанной поспешностью: неожиданно вокруг Испанца и Беера стало тихо и пусто.

Они стояли при свете дня, и Беер почувствовал себя так, будто он на допросе. Через минуту из темноты возникнет рука, скорее просто некое движение, и всей тяжестью обрушится на его висок; рука эта безличная и потому вроде бы не человеческая; скорее движение бездушного предмета, а вовсе не той человеческой руки, что подают на прощанье или пожимают при встрече… И на минуту он перестанет видеть что-либо, кроме серо-синего липкого тумана, который всегда в таких случаях возникает под веками, и перестанет слышать что-либо, кроме медленно нарастающего шума в ушах и где-то глубже, под черепом. Но пока что еще царит молчание, и, хотя Беер не видит глаз этого человека, небрежно опершегося о перила, он знает, что они встретились взглядом и уже сказали что-то друг другу, даже очень много сказали, прежде чем успело прозвучать произнесенное мягким, хрипловатым баритоном, с иронией и угрозой:

– Ну-с?

Слово прозвучало, и Беер пожал плечами:

– Под пули, господин ротмистр?

– Вот именно. Довольно опасно.

Испанец с минуту колебался, переводя взгляд с Беера в лестничный сумрак и обратно, наконец сунул обе винтовки в руку товарища и выступил вперед:

– Явились в ваше распоряжение, господин ротмистр, политические заключенные, Казимеж Беер…

Тот тихо рассмеялся, потом оборвал смех и напыщенно-иронически воскликнул:

– О, Беер! А я и не знал, что вы находитесь под защитой моего гарнизона! Мне и в голову не пришло спрашивать Юно. До чего же мала эта страна, Беер, до чего мала…

Он на миг смолк, будто осекся, будто дух хотел перевести перед эффектной концовкой, а может, кончить фразу не словами, а жестом или ударом в лицо.

– До чего мала страна нагла, Беер! Где ей до Советов, что простираются от полесских болот до Камчатки и от Ледовитого океана до Ташкента! Подумать только, в одной стране одновременно и зима, и лето, и восход солнца, и заход… Не скучаете по ней, Беер?

– У вас, видно, много времени, господин ротмистр, – полувопросительно-полуутвердительно произнес Испанец. – А я еще не выпустил ни одной пули…

Ротмистр тихо засмеялся и, игнорируя Испанца, обратился к Бееру:

– А тебе хотелось бы выпустить пулю?

– Да, господин ротмистр.

– В меня?

Беер замялся, и ротмистр уловил это. Поспешно, словно предупреждая ответ Беера, он сказал уверенно и с каким-то удовлетворением:

– Разумеется, в меня.

– Оставим это до более подходящего времени, – холодно и отчетливо ответил Беер и тут же добавил: – Теперь у нас дела поважнее.

– Вы удивляете меня, Беер, – продолжал тот из темноты. – Никогда не предполагал, что для вас может быть что-то более важное, чем отправлять на тот свет таких, как я или Юно. Какие же это у вас дела поважнее?

Он перевесился через перила и раздельно повторил:

– Ну, какие же, Беер?

Беер молчал. Офицер перевесился еще ниже, перила затрещали под его тяжестью, и Беер подумал, что хорошо бы они не выдержали напора и сломались, тогда бы ротмистр грохнулся на бетон.

– Так какие же? – не отступал ротмистр.

– Мы в вашем распоряжении, – ответил Испанец.

Офицер ждал еще с минуту молча, перевесившись через перила, видимо, решал что-то про себя, наконец медленно распрямился и, глядя на Беера поверх Испанца, который стоял ближе, спросил:

– Вы знаете, в чье распоряжение себя отдаете?

– Знаю, – без колебаний ответил Беер.

– Вы меня узнали?

– Узнал, господин старший комиссар.

– Я ротмистр спешенной кавалерии, – возразил тот с возмущением.

И медленно стал спускаться по лестнице, ступая с достоинством и размеренно, так чтобы шпора успела дозвенеть после каждого шага. Всем своим видом он давал понять, что никогда не испытывал недостатка во времени и никогда ни от кого не убегал. Он был на полголовы выше Беера и сейчас стал перед ним вплотную – он всегда останавливался так, даже когда бил в лицо, так что Беер никогда не видел его бьющей руки, лишь движение, быстрое, неуловимое, – остановился вплотную, как тогда, когда бил, и уставился в лицо Беера несколько свысока, с тем же ироническим превосходством, с презрением. Вот именно – презрение! Его, надо думать, он лелеял в себе с такой же тщательностью, с какой холил лицо и руки. Наконец он произнес почти шепотом:

– Безумцы!

Потом усмехнулся, презрительно оттопырил губу по своему обыкновению и хотел еще что-то сказать, но осекся на полуслове. В нескольких метрах от ворот разорвался снаряд. Беер пригнулся и вслед за Испанцем отскочил к стене. Поверх солдатских касок в ворота влетел вывороченный булыжник, отскочил от стены и покатился к ногам ротмистра. Тот стоял неподвижно, презрительная усмешка застыла на его губах, но теперь на какой-то миг она относилась к взрыву, осколкам и осыпающейся штукатурке.

– Я принял вас, господа! – произнес он. – Вы взяли винтовки погибших солдат?

– Так точно, господин ротмистр, – ответил Испанец.

– Если будет приказ отступать, возьмете и их коней. Но…

Он помолчал, и Беер уловил тот самый блеск в его глазах, который обычно предшествовал удару в лицо, так что напряжение, возникшее с той минуты, когда они встретились глазами, стало почти болезненным.

– …но мундиров у меня нет, – закончил ротмистр. – Мундиры вам тоже придется снять с них.

Беер вздрогнул, и Испанцу показалось, что сейчас он бросится на офицера. Чтобы предупредить события, он вплотную приблизился к Бееру и стал нарочито медленно отбирать у него свою винтовку, с немым упреком глядя ему в глаза. Проклятье уже готово было сорваться с уст Беера, но Испанец опередил его:

– Господин ротмистр производит нас в солдаты?

– Мародеров убивают! – ответил Беер кричащим шепотом.

Офицер переменил позу – выпрямился, подтянулся. Теперь он уже не просто говорил, он приказывал:

– О выполнении доложить!

Потом повернулся и пошел по лестнице, ступая так, чтобы шпора прозвенела до конца. Беер – по мере того как офицер удалялся, напряжение нервов и мышц ослабевало в нем – смотрел невидящим взглядом в сумрак лестницы, словно завороженный этим ритмичным звучанием шагов. Испанец тоже вслушивался в шаги ротмистра. Когда стук и звон смолкли, оборванные приглушенным хлопком двери на втором этаже, он повернулся к Бееру с вопросом, но вопрос этот замер у него на губах, потому что его поразил отсутствующий взгляд Беера. Темные, немного выпуклые глаза его были мертвыми, угасшими, словно бы искусственными. Такими глазами он, должно быть, смотрел на солдата, восставшего из мертвых, чтоб издать свой предсмертный крик. Испанцу показалось, что сейчас он услышит тот истерический смех…

Но тут из ворот, со двора к ним вернулись солдаты – они подходили осторожно, с опаской поглядывая в темноту лестницы.

«Он вас страх как любит…» – донесся далекий, приглушенный шепот. «А может, во мне этот шепот, – подумал Беер. – Сделаешься денщиком, винтовка для этого дела без надобности, будешь стирать его подштанники, но сначала ты заплатишь за эту честь, мародером станешь, Беер…» Последние слова он невольно произнес вслух. Солдаты выжидающе смотрели на него.

– Кто из вас мог бы застрелить меня?

Они молчали, осмысливая неожиданный вопрос. Наконец один из них вскинул винтовку дулом кверху. Потом сам посмотрел наверх, как будто указующего жеста было недостаточно, и, глядя в глаза Бееру, сказал тихо:

– Он…

Бееру показалось, что он уже видел где-то это широкое лицо с мясистыми губами, большое лицо, как бы скрепленное торчащими скулами, но его вдруг охватила апатия, и он не стал напрягать память. Он почувствовал вдруг усталость, отупляющую, граничащую с обморочным состоянием, как после удара в висок.

Они вышли из полумрака во двор, прямо на солнце, и оно ослепило их. Беер прикрыл глаза ладонью и несколько шагов сделал неуверенно, точно слепец. Прозрев, он увидел, что Испанец бежит впереди него по садовой тропинке, отводя в стороны большие, красные, склоненные к нему цветы. Над ними колыхался нагретый воздух, спокойная тишина уже налившегося дня; чистое небо предвещало жаркий день. И когда Беер отнял ладонь от глаз, эта тишина и безмятежность привели его в изумление. Как будто он пробудился среди дня от мучительного сна, после которого остается неприятная, но быстро проходящая боль под черепом.

– Давай быстрее, Беер! – кричал Испанец из-за садовой беседки. – Эта тишина ненадолго!

Неужели действительно ненадолго? Возглас Испанца долетел до него приглушенным и лишенным смысла. Бежать не хотелось, с каким удовольствием он бы улегся на спокойную, нагретую солнцем землю! Беер почувствовал под ногами ее нежное тепло и мягкость; прикосновение земли было лаской для ног, привыкших к бетону. Сейчас холод и сырость стен показались ему слишком жестокими, чтобы существовать в действительности. Издалека, от домов за палисадниками, до него снова донесся зов Испанца. Вдруг Беер пришел в себя. Оглянулся на дом, который они покинули. Солдаты стояли в воротах, молчаливо наблюдая, как он колеблется. «Зачем я тут остался?» – промелькнула мысль. И когда он повернулся, чтобы кинуться в ту сторону, откуда доносился зов, тишина над ним разорвалась: он бежал вперед среди разрывов, зажав в руке, наверно, ненужную уже теперь винтовку.

Перевод Ю. Абызова.

Рышард Лисковацкий

НЕМНОЖКО О ГОСПОДЕ БОГЕ, НЕМНОЖКО О ТОВАРИЩЕ МАЕВСКОМ

Я хорошо помню эту историю, ибо произошла она именно в тот день, когда должно было состояться освящение нашего алтаря. Ксендза мы привели издалека, с улицы Гданьской, из того маленького костела, где по воскресеньям бывала такая же давка, как в трамвае перед комендантским часом. Ксендз, совсем дряхлый старик, едва плелся, а мы рассказывали ему о нашем алтаре. Шепотом. Забывая о том, что находимся не в костеле или ризнице, а на одной из улиц оккупированной Варшавы. Вот мы и говорили, перебивая друг друга, а ксендз, возможно, даже не понимал нашей возбужденной болтовни: «А столик, на котором стоит распятье, пожертвовала пани Молейкова, а распятье, которое стоит на столике, пожертвовал пан Ковалик, инвалид первой мировой войны, малость глуховатый, но примерный христианин, а четыре подсвечника накладного серебра принесла жена парикмахера, а вазы мы купили на собственные деньги, выручку от проданных яблок, целую неделю воровали, но это, должно быть, не грех, ведь мы хотели, чтобы наш алтарь выглядел прилично, а цветы принесла пани Шленская из своего сада, принесла, хотя всем известно, какая она скупая, а коврик пожертвовал домохозяин пан Розенфельд, и теперь наш алтарь загляденье, сейчас увидите сами, святой отец, и помещается этот алтарь в беседке, которая стоит посреди двора».

Таким манером развлекая ксендза до самой нашей улицы Марии Казимеры, мы привели его в наш двор, где собралось уже порядочно народу. Ксендз был встречен весьма сердечно, а Молейкова приложилась к его ручке и громко провозгласила как бы от имени всех жильцов: «Слава Иисусу Христу, приветствуем вас, досточтимый отец, и просим освятить наш алтарь, чтобы мы могли каждый вечер возносить мольбы господу богу». Ксендз возложил руку на плечо Молейковой и долго молчал, а все начали беспокоиться, ответит ли он вообще на это приветствие. Ибо отдавали себе отчет в том, что наш алтарь возник одним из последних на улице Марии Казимеры, если вообще не на всем Маримонте. Во всех соседних дворах уже месяцами раздавались по вечерам литании и боговдохновенные песнопения. Так, может, ксендз сердит на нас за то, что мы долго не приобщались к этим христолюбивым и как-никак национальным обрядам. Но наконец послышался голос ксендза, и все вздохнули с облегчением. Ксендз зажмурился, словно желая получше сосредоточиться, и изрек нижеследующее: «Я радуюсь, дети мои, что в эти тяжкие времена вы не забыли о боге. Бог тоже вас не забудет. Помните, ныне нам, как никогда прежде, необходима глубокая вера, чтобы противустать всему, что жестоко, богопротивно и тешит сатану. Так ведите же меня к своему алтарю».

И все направились к беседке, убранной цветами и зеленью, как по случаю великого праздника. Но лишь немногие смогли войти в нее. И вошли в беседку только наиболее отличившиеся при воздвижении алтаря. А именно: Молейкова и парикмахер с супругой, домохозяин со всем семейством, Ковалик, Шленская со своей единственной дочерью, бледнолицей и прекрасной Лидкой, наряженной, как для первого причастия, в белое платье, и еще несколько персон. Зажгли свечи, а ксендз уселся на стул, услужливо пододвинутый Коваликом, чтобы немного передохнуть, поскольку шел ему, пожалуй, восьмой десяток и его основательно измотало путешествие с Гданьской на улицу Марии Казимеры. Молейкова воспользовалась моментом, чтобы поправить цветы в вазах, а Шленская толкнула Лидку в спину, и та живо преклонила колени пред алтарем. Те, что не попали в беседку, начали проталкиваться вперед, каждый «хотел оказаться поближе к алтарю и увидеть собственными глазами, как ксендз будет махать кропилом. «Не пихаться, бога ради, – воскликнула Шленская, – ведь это же святое место». – «Пока не святое, освящения ведь еще не было», – возразил ей кто-то довольно невежливо, и люди продолжали напирать все сильнее.

Ксендз дышал тяжело, поскольку в беседке была такая давка, что даже у младшей дочки домохозяина засверкали на лбу капли пота. Тут хозяин тоже разнервничался и крикнул, повернувшись спиной к алтарю: «Или мы пришли сюда молиться, или мы пришли на базар?» Никто ему на этот вопрос конкретно не ответил, но те, что были во дворе, не перестали протискиваться в беседку. Тогда Ковалик наклонился к ксендзу и шепнул: «Начинайте, отец, с богом, иначе нас тут всех начисто затопчут». И ксендз, пожалуй, придерживался того же мнения. Он встал со стула, подошел к алтарю и опустился на колени рядом с Лидкой, глаза которой были закрыты, и выглядела она как взаправдашняя святая. Все вдруг притихли, ведь наступал самый важный момент.