Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

– Не помешаю? – Я присел на краешке стула.

– Ну что ты, нисколько, – сказал Леон со свойственной ему вежливостью.

Это меня обнадежило.

– Извини, что я не объясняю мотивов, – я встал и посмотрел на него сверху. – С завтрашнего дня я тут не работаю.

Леон снисходительно улыбнулся и ничего не ответил. Я вышел из кабинета и у себя в комнате побыстрее сорвал листок календаря. Моему взгляду открылась большая единица и напечатанное буквами поменьше слово «апрель». Теперь я понял, почему Леон так понимающе ухмыльнулся. Мы вообще очень симпатизировали друг другу, так как он также занимался литературой и не один год трудился над своей книгой о восстании 1863 года, перерабатывая ее уже в третий раз. Она должна была выйти в 1939 году, но помешала война. Вторично он подготовил ее к печати в 1941 году и ожидал ее опубликования во Львове. Но и на этот раз не посчастливилось. Гитлеровские танки были быстрее типографских машин, рукопись затерялась, а Леон после многочисленных перипетий оказался на Волге. На родину он вернулся в офицерском мундире, мечтая, однако, о том, чтобы бросить работу в редакции и целиком посвятить себя писательскому делу. Ту же цель преследовал и я. Свою новую обитель я нашел в «Литературных новостях»; мой тамошний патрон считал, что я смогу теперь больше времени уделять литературе.

И вот ни в тот день, 1 апреля, ни на следующий я в газету не пошел. Мне было немного не по себе, я успел полюбить редакционную суету, но меня задело за живое. День я провел, бродя над Вислой. На синих промерзших отмелях у набережной нагромоздились одна на другую битые льдины. Я уселся на бревне, занесенном сюда капризом стихии, еще влажном, но уже просыхающем на солнце, и погрузился в размышления. В ушах назойливо звучала мелодия начальных тактов моего любимого «Этюда си-бемоль минор» Кароля Шимановского, который мы утром слушали с Марией: мотив суровый, выразительный и сильный, как биение сердца. Жизнь моя покатилась так стремительно, что мне необходимо было спокойно собраться с мыслями. Один-единственный день оказался решающим, и, хотя передо мной все еще стояла необходимость сделать выбор, я знал, что прежняя любовь прошла, расколовшись, как кирпич, от чрезмерной жары. Чувства такого накала никогда не бывают прочными. Что-то давно уже надломилось во мне, я ощущал внутренний холод, но в глубине души надеялся, что не все еще кончено. И, пребывая в таком смятении, в сомнениях, есть ли вообще любовь, в один из таких вечеров я встретил Марию. Передо мной не было выбора, выбор свершился сам.

Я долго не давал волю своим чувствам, но затем, когда они по силе сравнялись с прежними, у меня не хватило смелости честно сказать обо всем Ире. Впрочем, имя она носила другое, а это был псевдоним, взятый во время варшавского восстания. Мы знали друг друга давно, еще с того трудного, но прекрасного времени. И это еще усиливало мои терзания. Я медлил. Я надеялся, что судьба, какой-нибудь слепой случай вдруг разрешит все сомнения, я лгал самому себе, что все еще люблю ее, что я не имею права доставлять ей страдания, и я ничего ей не сказал из боязни принять решение по самому сложному в жизни вопросу, а на такое могут отважиться только мужчины.

Развязка пришла сама. И даже раньше, чем я ожидал. Просто Ира приехала в Варшаву и остановилась у меня в Краковском предместье. Когда Мария узнала об этом, ни о каких встречах с ней и речи быть не могло. Права доступа в ее квартиру я лишился. Она категорически запретила мне это, называя трусом и тряпкой. Я уходил от нее в молчании, утешая себя, что ничего не случилось: я не знал, что это уже  л ю б о в ь.

Несмотря на присутствие Иры, желание увидеть Марию росло во мне с каждым часом.

– Что с тобой? – спросила Ира, глядя, как я нервно мечусь по комнате. – Ты стал каким-то другим.

– Нет, откуда ты взяла! – крикнул я, закрывая лицо руками, как от удара. – Нет, нет! Это тебе кажется. Понимаешь, я… (Ира взглянула на меня пристально.) Понимаешь… у меня неприятности по работе, – промямлил я, не найдя смелости открыться во всем, что меня мучило.

– Так уйди, – резонно ответила Ира.

– Но, понимаешь, а комната?.. Ведь сама знаешь, как в Варшаве с жильем, – продолжал я заплетаться.

Я подсел к ней и уже открывал рот, чтобы признаться во всем, когда услышал стук сапог и вопрос:

– К вам можно?

В дверях стоял Тадеуш, маленький, сияющий. Он начал объяснять, что постучал, а ему никто не ответил, а он слышал голоса и решил войти. Обрадованный его появлением, я закричал: «Просим, просим!» Тадеуш, мой избавитель, пришел напомнить, что обед у Леокадии ждет.

После трех дней Ириного присутствия я понял, что для меня существует только Мария! Это было равноценно признанию в собственном поражении, поскольку она по-прежнему не замечала меня. Через Калину я не мог ничего ей передать, так как они с Ирой были подруги еще со времен войны: служили в одном взводе Военизированных женских отрядов.

Перед отъездом Ира сухо посоветовала мне беречь нервы, что, как известно, самое главное для здоровья, а также расстаться с газетой. Она стояла в окне вагона. Я снова было решился обо всем рассказать ей, но тут дали сигнал, и поезд до Лодзи медленно тронулся. Я бежал по перрону и махал рукой. Я не мог знать, что прощаюсь навсегда.

Сам не свой, натыкаясь на прохожих, я вышел на людную площадь перед вокзалом.

На мосту через пути, прислонившись к балюстраде, слепой шарманщик наигрывал разные мелодии. У него был также ящик, из которого он при помощи чайки вытаскивал жребий. Я полез в карман за деньгами, но затем раздумал и медленно прошел мимо старика. Вокруг него толпились люди. Сделав несколько шагов, я остановился и, сунув руку в карман, нащупал там бумажку в пять злотых. Как раз столько стоил билетик. Я вернулся и, не глядя ни на кого, отдал деньги слепому музыканту. Чайка молниеносно опустилась на дно ящика и острым, длинным клювом вытянула карточку. Я равнодушно, как будто это меня не касалось, положил карточку в карман. Только отойдя немного, я остановился и облокотился на балюстраду. А затем вытащил из кармана листок бумаги в надежде: а вдруг там будет написано имя той, кого я люблю.

Я быстро пробежал глазами по неумело отпечатанным буквам, и мне стало жаль пяти злотых. «Остерегайся друзей», – гласила первая часть предсказания. После разговора с Леоном и письма, которое он мне направил, у меня на этот счет иллюзий не было. Другая часть оказалась более туманной: «У тебя непостоянный характер, берегись сквозняков». Я еще раз перечитал и поморщился.

Только спустя некоторое время я убедился, что предсказание не обманывало. После объяснения с Марией на балконе, выходившем на площадь Нарутовича, я встал наутро с опухшим лицом: в результате сквозняка нажил воспаление надкостницы.

С Марией складывалось наилучшим образом, хуже было с жильем. Раздосадованный и нервный, я с минуты на минуту ожидал дальнейшего развития событий. Мария успокаивала меня, но ведь не она была комендантом военной газеты. Я дрожал от страха всякий раз, когда кто-нибудь стучался в дверь.

На третий день после письма Леона, в полдень кто-то постучал энергично и властно. Я вздрогнул – наверное, комендант. Я подошел к двери и, придерживая ее ногой, повернул ключ.

– Кто там? – прорычал я, приняв решение обороняться насмерть.

– Впустите, пожалуйста. Времени нет.

Голос показался мне удивительно знакомым и, несмотря на хриплость и резкость, приятным. Я распахнул дверь и увидел в ней Метека – завхоза «Литературных новостей».

– Это вам – ордер. На квартиру в жилкооперативе на Жолибоже. Завтра можете и переезжать, – сурово глядя на меня сквозь очки, он подал бумажку с адресом. – До свидания!

– До свидания! До свидания!

Я вышел за ним в коридор и, онемевший, глядел ему вслед. Он спускался по лестнице стремительно, как бы съезжая на своих мягких резиновых подметках. «Порядочный человек», – подумал я не без симпатии, хотя такого мнения был не всегда. И люди порядочные, и весь мир такой, – я был полон надежд и радости жизни.

В следующую секунду снова постучали. Обрадованный, я крикнул:

– Прошу!

Я был уверен, что это снова Метек, ничьих шагов за дверью не было слышно.

– Пожалуйста! – счастливо повторил я.

И в комнате появился… комендант в компании двух редакционных курьеров. Один из них, ефрейтор Янек, упорно не проходил дальше порога и избегал моего взгляда.

– О, чем могу служить? – спросил я подчеркнуто вежливо, даже с елеем в голосе. – Никак, желаете помочь мне в переезде? Благодарствую, но только просьба поторопиться, так как я уже ухожу.

Когда несколько дней спустя я сидел на полу в моей новой квартире, роясь в чемодане, в дверь несмело постучали. Вошла Мария. В руках у нее были цветы. Сильный сладковатый запах сразу же наполнил помещение. Я поцеловал ее и долго любовался тонкими чертами ее лица. В комнату вплывали сумерки, лицо Марии белело, как ветка черешни, стоящая на шкафу в банке из-под грейпфрутового сока. Я шепнул ей на ухо:

– Смотри: н а ш а  квартира.

* * *

– Ну, как устроились? – деловито спросил меня Метек при случае. Он, кстати, сам жил в моем доме, так что на работу в «Новости» мы ездили вместе.

– А-а, – поморщился я. – Что там квартира! Самое главное – жена. Жена – краеугольный камень жизни. А вы – квартира, – я еще раз поморщился.

– Квартира – главное. – Метек сурово посмотрел на меня. – Жену найти легко, а вот квартиру…

Он был не прав. Жена у меня только одна, квартиру же я менял трижды. И считаю, что, случись наоборот, было бы значительно хуже.

Перевод В. Глазова.

Ян Бжоза

ПЛОТИНА

Скала круто подымается к серому небу. Каменная плоть ее, точно клыками громадного взбесившегося чудовища, изодрана взрывами динамита. Под скалой ревут моторы бульдозеров, экскаваторов, подъемных кранов, а среди машин люди, как муравьи. Они грузят на самосвалы мелкие обломки камня, которые только что взлетели высоко вверх в ржавом облаке взрыва. Тяжелые машины рычат, извергая черные клубы выхлопных газов. Кран забрался глубоко в пролом и, словно исполинская птица, выбирает оттуда камни покрупнее; он ссыпает их в кузова самосвалов, и машины отъезжают, подскакивая на выбоинах. Крановщик Ясек Воробей в шапке набекрень лихо орудует ковшом. Под грохот, рев, крик люди вгрызаются в гранит, который отражает их натиск со спокойным сознанием своей мощи. Где-то внизу молодой инженер в белой каске кричит в микрофон маленького транзисторного передатчика. Кричит до хрипоты, но его голос теряется в шуме работы. Дежурный инженер с тревогой поглядывает на свинцовые тучи, нависшие над скалой. Похоже, будет дождь.

И дождь пошел. Сначала он едва моросил, но постепенно набрал силу и превратился в настоящий ливень.

День сразу померк, машины и люди в полутьме кажутся неясными тенями. Но лопаты по-прежнему летают взад-вперед, пожалуй, даже с еще большим упорством. Горстка нагружающих самосвалы без устали ворочает лопатами. Франек, по кличке Раззява, работает не спеша, как бы в раздумье; с ним рядом коротышка Капала машет лопатой быстро-быстро, точно хочет камнями пробить стену дождя. Два закадычных дружка, Алоиз и Юзек, аккуратно подбирают обломки. Их лопаты громко звякают, вроде и рев машин не так слышно. Алоиз покрикивает на приятеля: «Пошевеливайся, Юзек, не стой, пошевеливайся!»

Чуть повыше в сторонке замер Рябой Михал. Он не работает. Стоит под дождем, как статуя, опершись на лопату, и смотрит перед собой невидящим взглядом. Никто его не теребит, все знают – у человека стряслась беда. Вчера прислали письмо: сбежала его жена. Вечером, в бараке, прочитав письмо, он схватил нож и хотел зарезаться. Пришлось повозиться, пока отняли у него этот нож. Михал был пьян, и остальные тоже; поэтому, когда они с ним справились и повалили на кровать, все пыхтели от усталости, а гураль Бахледа утешал его такими словами: «Плюнь, брат, баб кругом полно, не верь бабе; у суки правды что воды в решете». Алоиз посылал Юзека за водкой, чтобы залить тоску. Потом он приказал ему спеть. Юзек пел, другие – кто слушал, кто подтягивал, сидя на койках. Рябой Михал тупо глядел перед собой, совсем как сегодня под скалой. Неподалеку от Михала пристроился отпетый лоботряс Франек, фамилии которого никто не знает. Франек вроде бы работает: то камень подцепит лопатой, то размахнется и куда-то его кинет, но больше делает вид. Франек не скрывает, что на заработок ему плевать, денег у него до черта. Откуда – никому толком не известно. Догадываются, что парень нечист на руку; должно быть, набил мошну на удачном дельце и теперь прячется на стройке от милиции. Больше всех Франека донимает бородатый Амброзий: пытается обратить мошенника на путь истинный. Сыплет цитатами из библии, стращает адскими муками и погибелью души. Все над Амброзием насмехаются, а он гнет свое. Вот и сейчас, подняв лицо навстречу струям дождя, он с жаром говорит: «А посему, братия, тщитесь добрыми делами побуждать к тому же других, ибо, творя добро, вы никогда не согрешите!» По лицу у него ручьями сбегает вода.

Взрывник Гочол, силезец, идет к скале. Идет словно в атаку, прижав к животу бур, как винтовку. Отверстия надо бурить на большой высоте. Принесли лестницу, взрывник залезает на самый верх и приставляет бур к каменной стене. Его трясет, лестницу трясет. Люди внизу еле ее удерживают. Гочол заложил заряд и запальный шнур. Теперь он не спеша, осторожно спускается с лестницы. Народ разбегается кто куда, прячется. Крик «горит!» едва слышен в шуме дождя. Глухой гул, минутная тишина, и люди с опаской потянулись к новому пролому в стене. А дождь льет не переставая. Влага насквозь пропитала одежду, вода затекает в глаза, в уши. И силы уже на исходе. В проломе застрял самосвал. Его толкают что есть мочи, подкладывают под колеса мокрые доски. На руках вздуваются мускулы, лица застыли от напряжения. Наконец мотор взревел, и машина стронулась с места. Лопаты, как молнии, сверкают под дождем, кран жадно заглатывает здоровенные обломки скалы. Ливень усиливается, и его шум перекрывает все другие звуки.

Бригадир Клись пытается закурить. Он спрятался под кузовом самосвала, спички ломаются одна за другой, намокшая сигарета расползлась в руках; он берет другую, третью, клянет погоду на чем свет стоит – наконец кое-как прикурил. Бригадир Клись записной курильщик. Он немолод, гладко выбритое лицо изрыто морщинами. Он думает: не пора ли закругляться? Если дождь не прекратится, работать станет невозможно. Бригадир вылезает из-под самосвала и, пробиваясь сквозь ливень, идет к укрытому под скалой передатчику. Он кричит в микрофон, что так продолжать работу нельзя, надо спускаться. Но в наушниках скрипучим голосом дежурный инженер долбит свое: ни в коем случае он не намерен заваливать план и торчать под этой чертовой скалой до весны. Махнув рукой, Клись снимает наушники и бредет обратно к машинам. Люди, оторвавшись от своих дел, смотрят на него, но он взял лопату и подгреб обломки – значит, нужно снова браться за работу. Не всем это пришлось по вкусу. Стах Лужа, высокий брюнет с бородкой, швырнул лопату на землю. «С меня хватит!» – крикнул он. Тогда бригадир Клись подошел к нему и велел поднять лопату. Они стояли друг против друга, впритык, нос к носу. Стах первый не выдержал, медленно наклонился и поднял лопату. Стах Лужа, беспокойная душа, учился в университете, бросил, ищет свое место на земле, а пока крадет динамитные патроны, замышляет кому-то отомстить. С ним рядом, как всегда, честно вкалывает Манек Голубок – миляга блондинчик в пестром свитере. Вечно он улыбается, с каждым готов согласиться, каждому рад услужить, и эта его ласковость кое-кому кажется подозрительной. Должно быть, наломал парень дров. И спиртного в рот не берет, вчера во время пьянки тоже куда-то улизнул: растаял – и концы в воду. А пьянка была суровая. Барак так ходуном и ходил, так и подскакивал от хмельной кутерьмы. И гудел от притоптывания гураля Бахледы, которому вздумалось плясать, как на гуральской свадьбе, скоренько-скоренько перебирая ногами и громко припевая: «Обошел я все вершины, заблудился я в лесах, только тянет в дом родимый, снится рыжая коса». Стучали по столу кулаки, со звоном разбивались стаканы. Франек, фамилии которого никто не знает, горстями швырял монеты. Никому их подбирать не хотелось. «Плевал я на твои деньги!» – хрипел верзила Лысый, а Амброзий Бородач завел свою волынку: «И будешь ты служить во имя господа твоего, как все ближние его, что предстанут в оный час пред ним». Закадычные дружки Алоиз и Юзек то и дело прикладывались к рюмке; время от времени то один, то другой выкрикивал разные словечки. Алоиз еще кричал, что ему сапоги жмут. «Сними с меня сапоги, Юзек». Юзек, сопя, стаскивал с приятеля сапоги. Недоучка студент Стах Лужа грозился: «Я им еще покажу!..» – и тряс воздетыми к небу кулаками. Бригадир Клись все бубнил насчет проклятой скалы, что они ее должны хоть зубами прогрызть, хоть когтями разодрать. Что он в своей жизни разные скалы видел, но такая холера еще не встречалась. Нашлись у бригадира и слушатели – сидели молчали, подперев голову кто кулаком, кто стаканом. Бригадир рассказывал про плотину в Солине: «Вот это, братцы, была плотина, наша в сравнении с ней – тьфу, дерьмо. А когда открыли шлюзы, вода как рванет, шум поднялся адов, своего крика не слышно было. Все орали, махали шапками, а один парень снял новый пиджак и кинул в воду. Вот так-то, братишки…» И здесь через годок-другой так будет, тогда они сами поймут, что значит строительство плотины, а потом ее открытие. Чтобы этой минуты дождаться, стоит вкалывать в жару, в холод, по уши в грязи. Ради этого стоит.

Дождь припустил еще сильнее, хлещет и хлещет. Но и люди как ошалели. Упорство на упорство. После очередного взрыва снова замелькали лопаты. Стемнело, зажглись прожекторы, в их лучах прыгают человеческие тени. Ливень шумит, заглушая рев машин, слышно только, как стучат лопаты. Стучат упорно, неукротимо, бешено. Даже Франек Раззява стал поворачиваться живее, а у коротышки Капалы лопата так и летает туда-сюда. Только Амброзий, бородатый апостол, работает с прохладцей. И вдруг Рябой Михал, который все время стоял неподвижно, хоть вода потоками стекала у него по спине и по груди, очнулся, крякнул и взялся за работу. И другие вслед за ним – на радостях, что у человека на душе полегчало. Студент остервенело машет лопатой – у него содраны мозоли, на ладонях выступила кровь, и оттого еще яростнее воюет он с камнями. Алоиз кричит на Юзека: «Пой, Юзек, пой!» Юзек поет. В свете прожектора лицо у него такое, будто он вынырнул из воды.

Перевод К. Старосельской.

Хелена Богушевская

ДАНУСЯ-СОЦИАЛИСТКА

– А кто вам дал мой адрес? – помолчав секунду, тихо спросила Дзерлацкая, наклонившись в углу комнаты над кадушкой и накладывая капусту в мою кастрюльку.

Я стояла посередине, промокшая, с сумкой и сеткой, откуда торчал длинный батон, и старалась вспомнить: в лавке у Яськовской? Или у Войцешкевича?

– Вспомнила наконец! Это у Малиновских, где я брала муку. Там мне сказали, что у вас хорошая капуста, что вы заквасили целую кадушку на продажу, только немцы забрали женщину, которая должна была вам помогать. А может, мне сказал об этом Ягодзинский?

Дзерлацкая молчала и не оборачивалась. Девочка около окна тоже словно замерла и не смотрела в мою сторону. В моей фразе ощущалась какая-то неловкость.

Дождь хлестал в стекла. Да, неприятно…

Дзерлацкая наконец выпрямилась и повернулась ко мне – бледное лицо, спутанные очень темные, почти черные волосы. Она заговорила неторопливо, явно обдумав ответ:

– Никто ее не забирал. Просто она заболела.

Похоже, она говорит неправду. «Зачем?» – подумала я настороженно. Она подошла ко мне с кастрюлькой, полной капусты, – высокая, худая, вблизи было видно, какое у нее измученное лицо. Моя неприязнь исчезла – эта женщина показалась мне симпатичной, особенно ее глаза в черных ресницах, странно светлые, словно от бесконечных слез. Меня удивил ее быстрый взгляд на девочку, которая по-прежнему молча сидела за столиком у окна. В довольно большой, но мрачной комнате был только этот столик, табуретка, стул, около стены кровать, в углу бочка, какие-то свертки, узлы. Неуютно…

Дождь то утихал, то усиливался. Выйти на улицу просто невозможно.

– В таком городишке, видно, люди все друг о друге знают. Болтают… А мы здесь даже и не знакомы ни с кем… – на сей раз дружелюбно заговорила Дзерлацкая.

Взглянув на залитые дождем окна, я поспешила поддержать беседу. Дзерлацкая рассказала, что все свои сбережения истратила на эту бочку капусты и на весы, чтобы открыть лавчонку. Оказалось, она, как и мы, приехала из Варшавы, и ей с трудом, за большие деньги удалось снять комнату у Ягодзинского; в комнате и теперь холодно, а что же будет зимой.

– А вы далеко живете? – заинтересовалась она вдруг моей особой. До сих пор говорила только о себе.

– На даче. С час приблизительно отсюда, – ответила я и вздохнула: надо идти, а дождь льет, на улице грязь, опускаются ранние сумерки.

– Это в сторону Буга? – оживилась Дзерлацкая.

– К Бугу?.. Да. Только до Буга еще далеко. Километра четыре-пять, – ответила я, размышляя, идти ли мне сразу или переждать самый ливень. Пожалуй, лучше переждать. Только кончится ли он?

– Это туда ходят в «рейх» покупать или менять продукты? – вдруг заинтересовалась моя собеседница.

Девочка тоже подошла ближе и беспокойно прислушивалась. Вопрос был явно важен для них. Я рассказала, что несколько женщин по соседству с нами ходят за Буг. И мужчины. Приносят крупу, муку, постное масло, иногда даже сливочное. Неплохо зарабатывают.

– А вы были там когда-нибудь? – У девочки был высокий голосок, как у маленького ребенка, но глаза серьезные, взрослые, даже проницательные, светлые-светлые, в черных ресницах, как у матери. – Расскажите!

– Приходилось и мне… К сожалению, распродавала только собственные вещи… Но кое-что пришлось повидать.

Теперь мы втроем стоим посреди неприглядной, почти пустой комнаты. По углам сгущаются серые сумрачные тени. Дождь затих, почти перестал. Надо бы идти…

Но в пристальном взгляде матери и дочери светилось нечто такое, что заставило меня поведать о притягательных «рейсах» за Буг; меня тоже увлек рассказ об этом страшном Буге: да, да, река широкая, разлилась в ивняке, сразу за деревней Ополе. Немногие дома тянутся вдоль единственной песчаной дороги, а за домами раздольные поля, ивы, и рядом – Буг. Из окна видно, как ходят караульные… Самый злой – «Вестфалец», огромный рыжий детина с собакой. У меня было на продажу только немного своего тряпья, продала все в Ополе, и мне все-таки советовали пробираться тихонько перелеском. А как быть тем, кто всерьез занимается торговлей и таскает на спине огромные мешки, – тут я невольно взглянула на худенькие плечи Дзерлацкой: что на них унесешь…

– Многие погибают? – нетерпеливо, настойчиво звенит детский голосок, а глаза смотрят по-взрослому, даже угрожающе. – Сколько процентов погибает от пуль этих караульных?

Она так и спросила на этой своей высокой нотке: «Сколько процентов погибает?» Сбитая с толку, я пытаюсь найти ответ. Дзерлацкая едва заметно поднимает руку, словно защищаясь от чего-то. Уклончиво говорю:

– Бывает, погибают. Но трудно сказать, сколько процентов. Недавно убили Чихоцкого. Погиб Ягусяк… Что же делать, от голода люди идут на риск. Неужели вы, пани Дзерлацкая, собираетесь за Буг?

Тут-то и началось!.. Дождь почти перестал, посинела мутная лужа за окном, уже поздно, а я, вместо того чтобы идти, стою здесь, вовлеченная в чьи-то чужие дела. Пожалуй, и не совсем чужие…

– Разве она отпустит меня за Буг? – взволнованная Дзерлацкая почти кричит. – Разве она похожа на других детей? Чем прикажете нам жить, этой капустой? Мы распродали последние тряпки, она уже на тень похожа; видите какова! Она ведь одна у меня… А если не переживет войну?..

И вдруг раздраженно:

– Она все хочет решать сама!

В ответ последовало столь же раздраженно и даже со злостью: о чем только мать думает? К чему тряпки, еда и вообще все, если ее убьют немцы?

Они стоят друг против друга, похожие как две капли воды, одна почти ребенок, другая – взрослая, обе дрожат от волнения.

Тонкие, бледные и грустные губы еще выговаривают торопливые слова, а в светлых покрасневших глазах уже стоят слезы.

И вдруг – не почудилось ли мне? – девочка говорит, что можно погибнуть ради дела, а не из-за какой-то никчемной еды.

Только тут они спохватились, что не одни… Обе мгновенно овладели собой, остыли, угасли. Мне стало немного жаль, что я оказалась некстати. Невпопад я заговорила, что действительно лучше какую-нибудь работу…

Дзерлацкая печально покачала головой: не раз пыталась. Нынче никакая работа не спасет, только торговля – сами знаете.

– Да, конечно, – и теперь уже я грустно качаю головой.

А Дзерлацкая, только что притихшая и подавленная, вдруг становится вежливой, обходительной, поспешно ищет какой-нибудь лоскуток, чтобы завязать мою кастрюльку с капустой, бумагу, чтобы завернуть от дождя хлеб, торчащий из сетки. Пора заплатить за капусту и идти.

– Как вы… – говорю я в дверях, – как вы с дочерью похожи друг на друга!

Успокоенные и повеселевшие, обе улыбаются и, еще больше друг на друга похожие, обнимаются привычным жестом: девочка обвивает мать рукой за талию, а мать девочку за шею.

– Одна она у меня теперь на свете осталась, вот и разбаловала я ее… Такая капризуля…

– Капризуля? Все, что угодно, только не это. Избалована?

А Дануся Дзерлацкая вдруг и в самом деле заговорила как избалованный ребенок.

– Она у меня тоже одна на свете, а я должна ее отпустить, чтобы ее немцы поймали? – Детский голосок звучит капризно и почти весело.

Такими я и оставила их: обнимаясь, словно сестры, они вежливо прощаются с гостьей. Такими они запечатлелись в моей памяти.

* * *

Такими я представляла их себе, когда через несколько дней, снова с кошелкой, сеткой и кастрюлькой, постучала в эту дверь слева, в домике Ягодзинского с цветными стеклами в сенях. Сейчас я впервые обратила внимание на эти стекла: красные листья дикого винограда, затянувшего их, уже опали, и на обнаженных узловатых стеблях лишь кое-где виднелись мелкие черные гроздья.

Осень уже вступила в свои права, много всяких перемен и событий «напроисходило» в это военное время. Особенно тяжело смотрели страшные глаза немцев из-под надвинутых касок, ужас всех степеней подкашивал ноги тех, кто попадал навстречу шагающим по тротуарам бандам эсэсовцев и не успевал скрыться. По-разному громыхали кованые сапоги и лязгало оружие в темных сенях деревенских домишек. Разные оттенки отчаяния застыли на лицах тех, кого схватили в облавах и увозили в эшелонах.

То хорошие, то плохие известия доходили из большого мира. Казалось, война скоро кончится, казалось, что не кончится никогда. Проходя по дороге из нашего летнего домика в город, по дороге, которую, казалось, я знала наизусть, я иной раз удивленно осматривалась: в зависимости от известий из мира я каждый раз по-другому видела мягко приглушенную зелень озимых в туманном осеннем солнце, слепящую желтизну березовых листьев на фоне интенсивно голубого неба, дрожащую багряную осиновую листву над придорожным рвом…

По утрам выбоины затягивались ледяными зеркальцами – со дна просвечивала красно-желтая лиственная мозаика. Капусту давно уже срезали на пригородных полях – можно было и квашеную купить во многих городских лавочках, но я всякий раз стучала во вторую дверь налево в домике Ягодзинского. Постучав, я ждала и представляла их, мать и дочь Дзерлацких, нежно обнимающихся, как в прошлый раз.

Но сейчас все было не так. Хмурая Дануся Дзерлацкая открыла дверь. Она еще больше похудела и побледнела. Узнала меня сразу, улыбнулась по-детски доверчиво, взяла мою кастрюльку и пригласила сесть на единственный стул, который вытерла голубым передником.

Матери не было. Даже странно – в моей памяти они были неразлучны. Девочка подошла к кадке в углу, которая была чуть ли не выше ее самой, и, как мать, накладывала капусту деревянной ложкой. И, как мать, не оборачиваясь, заговорила равнодушным тоном. Без всякого вступления спросила, ходят ли мои соседи по даче за Буг? И про этого страшного «Вестфальца», и про старую Чихоцкую, у которой караульные убили сына. И что-то в тоне вопроса, как тогда в голосе матери, заставило меня ответить осторожно:

– Да, ходят… Нет, никого не убили, во всяком случае, я не слышала… А что мама… мать, – я вспомнила, что она именно так говорит, – мать ходит за Буг?

Она немного помолчала, все еще стоя спиной ко мне и накладывая капусту, потом коротко ответила, что «мать настояла на своем».

– Но вы, пожалуйста, не старайтесь меня успокоить и скажите правду, – добавила она твердо и совсем не по-детски. Потом обернулась ко мне, смутилась, мягко попросила все-все рассказать ей, как там, за Бугом.

И я снова описываю все то же: песчаная разъезженная дорога, деревянные дома с верандами, вербы, поля, вербы, широкий разлив реки, снова вербы, Буг, пограничники.

В меня впились очень светлые, широко открытые глаза в неподвижных черных полукружьях ресниц; губы сжались в напряженном внимании; совсем худенькие руки взрослым жестом легли на большой голубой передник. Я слышу собственный голос в этой серой сумрачной комнате: монотонно звучит какая-то сказка о пограничниках и о Буге; сидят караульные в будках и ничего не видят, ничего не слышат, заняты своими глупыми делами, и на все им наплевать – и никто их всерьез не принимает. А люди с мешками на спине весело и без опаски разгуливают туда и обратно.

Младшая Дзерлацкая слушает и постепенно успокаивается, напряжение исчезает с ее лица. Ненадолго. В какой-то момент Дануся начинает слушать невнимательно, рассеянно, бросает взгляд на будильник, затем смотрит в окно и вдруг беспомощно и отчаянно:

– А если она не вернется к шести, что делать?

– Ах, так вот в чем дело, Дануся Дзерлацкая! К чему твои глупые страхи, к чему тебя, как ребенка, уговаривать, что если мать не вернется к шести, то вернется в семь или в восемь.

Дануся светлеет. Бегает по комнате, ищет бумагу, чтобы прикрыть кастрюльку, пересчитывает деньги за капусту, дает сдачу. Вдруг задумчиво, слегка запинаясь, спрашивает:

– А если… если и в восемь часов мать еще… не придет?

Теперь и я становлюсь серьезной.

– Послушай, Дануся, так нельзя; а если в шесть, а если в семь, а если в восемь? Ты должна твердо сказать себе: вполне может так случиться, что мать вообще сегодня не вернется, и это вовсе не значит, что случилось несчастье. Моя соседка очень часто приходит только на следующий день утром или даже на третий день…