Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

Наутро спозаранку отправились Бартковяк с директором и Мариолой в командировку. Ехали на директорском «фиате-125». Бартковяк еще не прочухался, но держал фасон и отпускал Мариоле комплименты, расхваливая ее модную прическу, сооруженную по случаю поездки, новое платье и т. д.

Но по-настоящему он оживился тогда, когда директор, который был в отличном настроении, вдруг по-приятельски пообещал, что добудет для него разрешение на «шкоду». Машина – хобби Бартковяка, он давно о ней мечтал.

На стройку приехали часов в двенадцать. Место в самом деле очень красивое. Берега озера изрезаны заливчиками, мысы всякие, кругом лес. И погода тоже была красивая, осенняя, но солнышко еще здорово пригревало. Директор был на седьмом небе, на Мариолу смотрел словно на икону: так его разобрало на старости лет, что даже на людях не стеснялся.

Вытащил директор коньячок. Пригласили начальника строительства. Выпили прилично. Потом вышли из барака и сели на солнышке на берегу.

Мариола разделась, осталась в одном только купальном костюме, еле кое-где кое-что прикрывающем. Рабочие со стройки, спрятавшись в кустах, за ней подглядывали. Потом рассказывали: как в кино, ноги длинные, грудь высокая…

Начальник строительства, молодой красавчик, подвыпивши, стал нахально ухаживать за Мариолой. Но директор в два счета поставил его на место, заморозил, как он умеет, взглядом и только сказал: «Коллега, что вы?» – и тот сразу сник, снова сделался тихий и смирный. В общем, устроили пикник на песчаном бережку под лучами осеннего солнца. Бартковяк вспомнил про канадский спиннинг. Сел в лодку и поплыл по озеру. Но спиннинг ему этот быстро прискучил. От силы пару раз забросил – надоело. Тоже был подвыпивши, вот и начал куражиться перед Мариолой, на руках прошелся по носу лодки. Ловко он это делал, точно циркач. У нас он на весь отдел славился своими штучками и разными акробатическими трюками. На руках, к примеру, как на ногах мог ходить.

– Чистая обезьяна… – говорили рабочие со стройки, которые тоже смотрели с берега на его выкрутасы. Директор от души смеялся. А Мариола аплодировала, как в цирке.

В какой-то момент лодку качнуло, и Бартковяк потерял равновесие. И упал в озеро. Ушел под воду. Выплыл. Снова ко дну. Все думали, он дурака валяет, хвалится, как здорово умеет нырять. Казалось даже, что он улыбался. Только это был обман зрения – разве можно с расстояния больше ста метров разглядеть на лице улыбку? Мариола сунула руку в воду и сказала: «Брр… Как он может…»

Но когда Бартковяк опять пошел ко дну, все поняли, что он тонет. Бросились спасать, но, пока доплыли на лодке, он уже больше на поверхности не показался. Двое рабочих со стройки разделись и стали нырять. Крепкие ребята, вода была холодная-холодная. А глубина там приличная, и они не могли достать дна… Звонки, беготня. Вскоре из повята приехала милиция на машине с рацией. И команду водолазов срочно вызвали. Составили протокол, и директор с Мариолой в тот же день вернулись в Ольштын. Всех нас страшно огорчило известие о смерти Бартковяка. Прямо-таки потрясло. Здоровяк, никогда ни на что не жаловался и вдруг отправился на тот свет.

Чертежник Новицкий локти себе кусал: зачем он ему продал этот спиннинг, но больше он мучился из-за той водки, что они с Бартковяком выпили в «Шехеразаде».

– Перестарался, – горевал он, – и сердце не выдержало…

Мариола всхлипывала, глядя на пустой стол Бартковяка.

К его жене собрались трое из нашего бюро: директор, заведующая секретариатом и один инженер, близкий товарищ Бартковяка. Приехали в пригород, где у Бартковяков собственный домик. Первым делом завернули в кафе. Сидят пьют кофе и не знают, как идти к вдове с этим печальным известием. У директора дрожали руки, точно у алкоголика. Он человек очень чувствительный. Наконец вышли из кафе. Подходят к тому домику с красной крышей, заросшему виноградом, и стоят. В саду играли ребятишки. Среди них и узнали сына Бартковяка. Позвали его. Пацан с виду смышленый, шустрый.

– Мальчик, сколько тебе лет? – спрашивает директор, а сам избегает его взгляда.

– Девять.

– Ну, ты уже взрослый мужчина и должен быть стойким… Понимаешь, папа ловил рыбу на озере, и что-то с ним случилось…

– Что? – спрашивает малец.

Заведующая секретариатом прижала его к себе и гладит по голове.

– Вроде утонул, – говорит. – Ты должен маму подготовить.

Парнишка встретил это известие как настоящий мужчина, только голову опустил. И сразу крикнул мать. Она вышла на крыльцо. А он ей и бухни с ходу:

– Мама, папа утонул! – Мать побледнела и пошатнулась. Подхватили ее под руки…

Потом повезли мальчика с собой на место несчастного случая. Поехали на двух машинах. На служебной «волге» и «фиате» директора. Директор по дороге глотал успокоительные таблетки и останавливался возле каждого кафе, угощал Бартковяка-младшего пирожными и взбитыми сливками.

Там, над озером, утопленника уже вытащили. Приехала машина из лаборатории судебной медицины, чтобы забрать его на вскрытие. Малоприятный был вид у утопленника. Не то чтоб он начал разлагаться или еще чего, только вот не идет из головы, что это уже не Бартковяк, а просто труп.

Мальчик тут по-настоящему расплакался. Директор его сразу повел в кино, прямо там, в городишке. И надо же, так не повезло: фильм оказался про моряков, приключенческий, один корабль тонет, три сам затопил… Разнервничался директор. Посреди сеанса хотел мальчонку из кино вытащить. Но тот ни в какую, настолько его захватили события на экране. Тогда директор вышел один и ждал мальчика перед кинотеатром. Похороны Бартковяку устроили пышные. Народу было, венков… Трогательные речи. Все его любили. Варшавянин, хороший товарищ. Еще до сих пор его анекдоты вспоминаем. Знал он их тьму, часами мог рассказывать.

А через неделю после похорон явилась к нам в контору директорская жена. В трауре, с вуалью. Она по Бартковяку траур носила. И прямо при всех, глядя на Мариолу и директора:

– Если б Тадзик не путался с шлюхами, Бартковяк был бы сейчас жив! – Слезы, истерика…

После этого происшествия Мариола вдруг тоже взяла и выдала. Случилось это на улице, перед входом, директор хотел ее подбросить домой на своем «фиате». И тут она твердо сказала, что хватит, надоел ей этот роман по углам.

– Либо я, либо она!

Громко сказала, а народ как раз выходил с работы. Никогда она раньше ему на людях «ты» не говорила. А тут перестала стесняться. Потребовала, чтоб развелся. Она сама хочет занять место законной жены. Директор не знает, как выпутаться. Нервный стал, чуть тронь – взрывается. А что касается покойника, так до сих пор еще приходят разные люди – заказчики, строители, инспектора – и спрашивают:

– А где Бартковяк?

– Утонул… – отвечаем.

– Где?

– В Студеной Воде.

Они в смех: не валяйте, мол, дурака! А это просто название у него такое, у того озера. Студеная Вода.

Перевод К. Старосельской.

Стефан Отвиновский

ДЕЛЬФИНЫ

Меня давно уже ничто так не радовало, как эта комната для гостей в интернате. К трем ее окнам прижимались деревья большого густого парка. Я открыл окна настежь. В парке звенела тишина. Мне вспомнилось детство, затем в памяти воскресли картины трех далеких морских путешествий. Какое блаженство и как легко на душе – за окнами парк, за парком холмы, а километрах в двадцати настоящие горы. Я стоял у окна, наслаждаясь воздухом, тишиной, воспоминаниями, игрой воображения…

В свое время, в детстве, окно, открытое в ночь, и мерцающий огонек вдали говорили мне о море. Нужно было сдерживать себя, чтобы не удрать прямо из окна третьего этажа навстречу неизвестному…

Я должен был провести в лицее две тематические беседы. Первой темой было влияние путешествия на развитие личности. Море, острова, фауна, флора, география. Пригласили именно меня, а не путешественника-профессионала. Директор школы, мой старый знакомый, любил эксперименты и гордился ими; специалисты считали его человеком, добившимся серьезных успехов в педагогике. На профессиональном жаргоне его подход называли «контрметодом». Он сводился к тому, что в однообразную цепь уроков неожиданно вставлялась несхематичная беседа на свободную тему. Таким образом, я оказался в роли своеобразного педагога среди учеников и учениц лицея, а также и преподавателей гуманитарных дисциплин из нескольких повятов. Окружающая школу природа и при свете дня показалась мне преддверием рая.

Я решил, что поэтическое отступление о дельфинах оживит мои рассуждения. Так и случилось.

«…дельфин – это, собственно, не рыба, это морское млекопитающее, существо особого рода, отличное от всех других, ему присуще эстетическое чувство и даже чувство юмора…»

Учитель с симпатичным и интеллигентным выражением лица, сидевший во втором ряду, внезапно засмеялся. Смех его был агрессивно-иронический. Я спросил: «Вы видели дельфинов? Вам знакомо Эгейское море?» Он смутился и начал, ко всеобщему неудовольствию, объяснять, что трудная учительская жизнь не дает возможности путешествовать по свету. Но хотя бывал лишь в шести воеводствах Польши – о чем он заявил не без гордости, – точно знает, что из всех творений бога только человек обладает чувством юмора. «Да бросьте вы, коллега Костшевич. Почему только человек?» – «Не мешайте, пан учитель, мы хотим слушать о дельфинах». Зал зашумел дружно, даже примерные девочки. Они заглушили доказательства исключительности человеческой души, желая слушать о дельфинах. И тогда я уже не мог, не имел права обуздывать свою фантазию. Я сказал, что прыжок дельфинов – так следует назвать их выныривание из воды, – вертикальный прыжок дельфинов настолько высок и длится так необыкновенно долго, что его можно назвать полетом. «Давайте не будем, пан учитель, измерять его линейкой, дело не в метрах, а в стремлении подняться над обыденно-ровным существованием».

За обедом учителя из разных повятов горячо обсуждали выступление своего коллеги. Высказывались мнения почти обидные. А его протест был оценен как постыдно неловкий. Я промолчал. У интерната была своя ферма, огород – к столу были поданы ранние овощи. Я мог объяснить свое молчание хорошим аппетитом. После обеда я попросил директора показать мне весь дом и увидел уютные девичьи комнатки, светлую мебель, цветные занавески, на стенах картинки из журналов. На многих было изображено море. В одной из комнат я задержался. Директор пошел заниматься своими делами. Фотографии на стенах склонили меня к дальнейшему, уже менее фантастическому рассказу. Мне вспомнилась Адриатика и захотелось, чтобы девочки воочию представили себе это тихое ласковое море. Одна из них с увлечением читательницы приключенческих книг спросила, правда ли, что в Адриатическом море встречаются акулы. «Да, пожалуй, они там водятся». Раздались милые возгласы, в которых звучали неестественный, идущий от литературы страх и как нельзя более естественная надежда все увидеть своими глазами. «Но, – говорил я, – мне не довелось встретить более интересных животных, чем дельфины…» Девочка, которая, как потом выяснилось, родилась в горах, в высоких горах, неожиданно вернулась к выступлению учителя Костшевича, который защищал особые качества, присущие только человеку. «Такой бестактный!..» Я утихомирил критику рассказом, который и меня самого вдруг начал волновать. «Прямо над Адриатическим морем, – говорил я, – высятся большие горы: спирали шоссе чудом удерживаются на их склонах. Представьте себе, что мы на высоте более тысячи метров над уровнем моря. Там это выражение «над уровнем моря» перестает быть абстрактным понятием, проверяется на практике. Автомобиль, как червь, ползет по крутому склону. Посмотришь снизу – как же он держится? Наверно, с помощью специальных присосок, иначе никак не объяснить. Так это выглядит снизу. А когда сидишь в машине, смотреть в окно хотя и страшновато, но увлекательно. Земли не видишь – над тобой синева и под тобой синева. Стоит открыть дверцу, сделать один шаг – и ты окажешься в этой синеве. Дорогие мои, если бы человек умел летать, он был бы счастлив. Цивилизация родилась из этой мечты. Мы создаем все более совершенные машины, но этого мало. Мечта остается жить. А теперь, в наши дни, я бы сказал, что она особенно жизненна. В заключение расскажу вам еще один эпизод. Это было в Ионическом заливе, напротив Корфу, большого острова. Мы ехали туда сначала на автомобиле, потом на моторной лодке с водителем Асланом, цыганом по происхождению. Среди оливковых рощ я увидел интереснейшие раскопки. Город основали троянцы».

– Троянцы! – восторженно воскликнула девочка, родившаяся в высоких горах.

– Да, троянцы. Потом там были греки, потом римляне. Римлян побили готы. Следы перемешались. Там есть театр на тысячу человек, под открытым небом, с замечательной акустикой. Цыган Аслан показывал мне все это и радовался моему изумлению. Канализация, ванны, комфорт. Все уже было. «Раскопаем поглубже, – сказал он, – и найдем машины…» Они все засмеялись, лишний раз подчеркивая мелочный реализм бедного учителя.

Следующий день был целиком в моем распоряжении. Я провел его с книгой в парке. Лишь за ужином я разговорился с учителями. Разговор шел в основном о влиянии климата на характер человека; многие ученицы были из горных районов, они задавали тон в интернате и даже во всей школе. Смелость, фантазия, полет воображения. Учителя рассказывали охотно, называя это наглядной психологией. Наглядная психология.

И снова перед сном я стоял у окна моей тихой, райской комнаты. В какой-то момент я услышал легкий стук в дверь. «Пожалуйста». Вошел Костшевич.

Он начал деловито. Дескать, жалеет, что не слышал моего рассказа о раскопках города в Ионическом заливе. Его это очень интересует, он преклоняется перед классикой, знает наизусть почти всего Горация. О городе, который я видел и о котором вчера рассказывал, вспоминает Вергилий. Он любит и Вергилия.

Мы поболтали немного о поэтах, и вдруг, словно в одну секунду, он собрался с духом… Да, кроме нескольких воеводств в своей стране, он ничего не видел. Но тем не менее он умеет держать себя в обществе и хотел бы извиниться за свою грубость.

– Грубость? – удивился я искренне.

– Вы ведь понимаете, о чем я говорю.

Я понимал и в то же время не понимал.

– К сожалению, это следует назвать грубостью, – повторил он. – Вызывающее сопротивление общему настроению. А ведь, в сущности, я и сам тоже…

Разговор, такой оживленный, пока речь шла о древних поэтах, перестал быть гладким. Смущенный, я попытался затушевать дело:

– Я говорил, извините меня, неправду. Трудно назвать то, что делают дельфины, полетом. Просто я образно выразился.

– Так почему же все на меня в претензии?

– Несправедливо. Вы правы, дельфины не летают.

Лишь после долгого молчания он спросил со странным, неожиданным смирением:

– Не летают?

Я призвал на помощь все раздолье таинственной ночи, с полосой холмов и недалеких гор, с огоньком, как в детстве, мерцающим вдали, и сказал:

– Как правило, не летают. Только иногда, в исключительных обстоятельствах. Некоторые…

Я как-то не заметил, когда он ушел.

Перевод В. Хорева.

Ян Парандовский

СЕНТЯБРЬСКАЯ НОЧЬ

Все уже улеглись, дюжина человек в маленькой комнатушке. Хозяйка, видя, что ей не пройти между людьми, лежащими на соломе прямо на полу, крикнула с порога, чтобы потушили лампу. Чья-то рука протянулась к коптящему фитилю, но в этот момент застучали в ставни. И сразу же в сенях поднялась суматоха. Несколько голосов что-то спрашивали, отвечали, перебивая друг друга. Один из этих голосов, скрипучий, должно быть – старосты, был слышен лучше других. Все мужчины должны покинуть дом, так как немцы могут быть здесь уже на рассвете.

Я был одет, взял только пальто и шляпу. Простился с женой и детьми. Когда у порога я обернулся еще раз, то увидел, как у жены выпали из рук оставленные мною деньги.

Я вышел в звездную ночь. Кто-то в темноте объяснял, как идти: тропинкой налево, потом через мостик и по шоссе. Через минуту я уже ничего не помнил, спросить было не у кого, я остался один. Один или вместе с кем-то – какое это могло иметь значение? Одиночество в те дни не казалось ни странным, ни опасным: мы бродили по нашей земле, как по собственной усадьбе. Вместо одного на моем пути оказалось два мостика, а шоссе я увидел лишь на рассвете.

По шоссе мчались автомобили, набитые до отказа людьми и багажом. Несколько раз я останавливался и поднимал руку, надеясь, что, может, кто-нибудь остановится. Потом устыдился этого жеста и, чтобы снова не поддаться искушению, сошел на межу, подальше от дороги. Тут мне встретился товарищ, которого я потерял в темноте, как только мы вышли из дому. У него болела натруженная нога. Он боялся самолетов.

– Счастье, что жены наши и дети вне опасности.

Мы стали говорить о судьбе наших близких, о разлуке с ними.

Появился самолет, покружил над шоссе, сбросил несколько бомб; ему ответили пулеметные очереди. На меже нашей, посреди ржаного поля, было спокойно. Вскоре мы вышли к лесу. На опушке, опираясь на топор с длинным топорищем, стояла девушка: она высматривала шпионов. От нее мы узнали, что самое позднее через час будем в Суховоле. Стоя в тени берез в намокшем от росы платье, она не принимала в расчет солнца.

Когда мы снова вышли в открытое поле, уже сильно припекало. У меня было только летнее пальто, но и оно казалось обременительным. Чтобы избавиться от всего лишнего, я вытряхнул из карманов две вещи, показавшиеся ненужными: ключ от входной двери дома и записную книжку. О ключе мне не пришлось жалеть, он никогда уже не понадобился: во время оккупации все мы ходили с черного хода, а парадная дверь была постоянно заперта. Но о записной книжке я до сих пор вспоминаю с большим огорчением. В ней были заметки о первых днях войны, а также набросок «Последнего путешествия Одиссея», который лишь спустя десять лет я решился воспроизвести заново.

Наш путь снова лежал через лес, прибежище прохлады и тени. Но на опушке леса, за деревьями, стоял офицер. Он остановил нас, проверил документы, спросил о причине и цели нашего странствия, покачал головой, но в лес, занятый войсками, не пустил. Нам пришлось перейти мост, который, кажется, так и манил к себе немецкие самолеты. Бедный деревянный мост, с дырой посередине, словно тривиальная поговорка, некстати вставленная в патетическое повествование. Под ним протекал ручей, в котором превосходно чувствовали себя утки и резвились ребятишки. Очутившись на другом берегу, мы взглянули на небо, казавшееся бледно-голубой пустыней, усеянной мелкими белыми облачками. Множество глаз во всей нашей стране неотрывно следило за ними: люди ожидали дождя, который должен был спасти их. Они тосковали по густой, непролазной грязи, в которой увязли бы немецкие танки. До сих пор в поэзии прорываются нотки обиды на «жестокую природу».

За мостом уже виднелось Суховоле. На повороте дороги, ведущей к усадебным постройкам, показалась из-за деревьев старинная закрытая карета, запряженная парой седых лошадей. Запыленная колымага степенно тряслась в ухабистом ритме романов Коженевского^[5]. Со всех сторон к усадьбе тащились столь же почтенные экипажи – похоже, все окрестные землевладельцы искали прибежища у князя Четвертинского.

Седобородый, крепкий, он метался по двору, заполненному повозками и людьми. Неподалеку, под вековыми дубами, стояла группа растерянных солдат. Когда я проходил мимо домика управляющего, а может быть сторожа, через открытое окно вдруг донеслись звуки краковского хейнала. Я затаил дыхание. Однако вслед за последней оборванной нотой голос диктора объявил о передаче радиостанции Krakau. Я почувствовал острую боль в сердце и с этого момента шел очень медленно.

Мы спросили, как пройти в Чемерники.

– Чего это? – удивился крестьянин. – Или в Чемерниках войны не будет, что все идут туда?

Так же, как и все остальные, мы шли туда, обманутые известием, что из Чемерник можно еще уехать автобусом на восток. Сведения эти были трехдневной давности, иными словами – относились к другой эпохе.

В маленьком поселке было шумно и неспокойно. Перед костелом расположилась толпа людей с детьми, со всеми пожитками, молчаливая и отупевшая. Магазины были или заколочены, или, словно разграбленные, зияли пустотой. Ошеломленный и голодный, я присел на каменном столбике у самой дороги, возле купающихся в пыли и громко чирикающих воробьев. Вдали виднелась высокая каменная стена, окружавшая обширный парк. Мои мысли забрели в зеленый мир деревьев, я позавидовал их спокойной жизни под голубым небом.

Ноги мои, долго ступавшие по твердым, острым булыжникам, обрели легкость на проселочной дороге. Она вскоре привела меня к избе, в которой впервые за этот день мне удалось подкрепиться. Хозяйка только что подоила корову. Она налила мне из кувшина кружку молока, потом другую, третью. Не помню, сколько кружек я выпил, но до сих пор вижу добрые глаза хозяйки, повеселевшие при виде моего молочного пьянства. Между тем пришел хозяин. Мы с товарищем решили посоветоваться с ним. Его мнение было простым и ясным: мы сделали глупость, бросив наши дома в Варшаве; другой глупостью был предпринятый нами ночной марш, бог ведает по чьему приказу, не следует делать третьей глупости – идти дальше неведомо куда. Он обещал отвезти нас домой, к нашим женам. Или вернее: он поедет с нами и привезет наши семьи сюда, в свою избу.

– Сами видите, как здесь спокойно.

Обрамленная далеким лесом гладь пустынных полей полыхала в лучах солнца. Несколько таких же, как эта, одиноких изб сторонились друг друга: до ближайшей из них было, пожалуй, шагов пятьсот. Никто, наверное, не станет расходовать бомбы на эти халупы.

Мы выехали после ужина, уже в сумерки.

Где-то вдали шоссе давало о себе знать грохотом грузовиков, которые только в эту пору осмеливались перевозить военные грузы и раненых, ибо даже огромные красные кресты, нарисованные на санитарных машинах, не спасали их от бомб. Вскоре, однако, мы забрались как бы в самое сердце тишины. Никем не понукаемый конь шел медленно и сонно, видимо опьяненный запахом клевера, который сопутствовал нам на протяжении нескольких сотен шагов. Мне даже показалось, что и хозяин уснул. Но тут он вдруг неожиданно обернулся ко мне:

– Год тому назад я был в Кракове. Там у меня родственник – студент университета. Он мне все показывал. На Вавеле и в костелах я видел памятники гетманам, разным полководцам. На каждом памятнике написано, когда кто из них жил, где воевал, где погиб. Но нигде нет крестьянского памятника. Видели вы когда-нибудь памятник крестьянину? А мало ли крестьян погибло за Польшу?

Он умолк на мгновение, но его, пожалуй, мало интересовал мой ответ. Наклонившись ко мне, он продолжал:

– Мой отец погиб в восстании в Великопольше. Сам пошел, отсюда, из Подлясья. А у меня даже не было денег, чтобы побывать у него на могиле и привести ее в порядок. И только этой осенью я, наконец, собрался было это сделать, уже и деньги отложил. А тут самому, видно, придется воевать, а может, и погибнуть.

Он отвернулся и выпрямился на своем снопе соломы. Натянул поводья, чтобы подбодрить коня. Закурил. Отблеск горящей сигареты время от времени вырывал из мрака смуглое, молодое, еще не тронутое морщинами серьезное лицо. Он говорил спокойно, ровно, как говорят обычно о том, о чем уж думано-передумано.

– И как не воевать за Польшу, когда так ее любишь? А как не любить нашу землю, когда она так прекрасна?

Я никогда не слышал подобных слов, сказанных так просто. И словно ни о чем больше уж и не стоило говорить, мы ехали дальше молча.

И тогда ночь стала исповедоваться «таинственным голосом своим». В привольном, мягком, влажном аромате пашни слышался неясный шепот трав и растений, тихий говор былинок, сучьев, веток и листиков, откуда-то из дальних или ближних овинов тянуло спящим там хлебом, а то в садах вдруг пробуждались яблоки, собранные днем в корзины.

Ночь говорила о достатке, о счастье; она поджидала путников, весело посвистывающих на грубом полотне полевых дорог, надеялась услышать расцветающие в зарослях поцелуи, благоволила также и к старым хозяевам, выходившим на крыльцо с трубкой, чтобы в безмятежной тишине полюбоваться звездным сиянием. Но зло людское ответило ей гулом орудий и заревом пожарищ. Хозяин остановил коня, раздумывая, что бы это значило.

– Похоже, со стороны Бялы-Подляской, – сказал он.

– Да, это горит Бяла-Подляска. Я иду оттуда, – отозвался голос из темноты.

Возле нашей повозки промелькнула тень; оглянувшись, мы увидели человека, который шел босиком, а на плече нес палку с привязанными к ней ботинками.

Перевод В. Борисова.

Ежи Ян Пахловский

ДЕЛЬФИНЫ ИДУТ ПОД ВЕТЕР

Было это совсем недавно. Ровно две недели назад…

В управлении Щецинского морского пароходства мне вручили голубую книжечку на двух языках. Книжечка небольшого формата, в твердом коленкоровом переплете, полиграфически оформлена скромно, но из всех книжек, которые когда-либо попадали мне в руки, эта кажется мне самой восхитительной. Иные будоражили воображение и сулили жизнь неведомую… Эта же, размером с небольшой поэтический сборничек, должна стать реальным смыслом моей сегодняшней жизни – мореходная книжка…

В книжечку внесены название судна, его позывные, тоннаж, мощность машин, арматор, порт приписки, имя капитана и круглой печатью удостоверено, что предъявитель сего принят на судно и зачислен на должность младшего рыбака бессрочно.

Ранняя весна… Пригревает скудное солнце. Крепкий щецинский ветер, этот особый, с морской душою, ветер, примчавшийся откуда-то из Африки, с океана, упруго дышит в лицо, морщит серую ленту Одры и поднимает юбки длинноногим девчонкам. Из сквера, что напротив красного здания Мореходного училища, я засмотрелся на порт. В кармане на груди у меня спрятана мореходная книжка. Я сажусь на любимую скамейку и закуриваю. Сколько же пришлось пройти дорог, чтобы наконец добраться сюда! И не потому, что в июле здесь густо пахнут липы, а весной радует глаз густая сочная зелень на фоне воды, и не потому, что широкие просторы здесь, куда ни кинь взгляд, и в сторону Домбя, и в сторону Регалицы, в прозрачном воздухе на горизонте неуловимо переходят в изменчивое море. Отсюда за серым кубом элеватора, если мысленно продолжить взгляд, лежит совсем немнимая водная дорога к морским путям, ведущим во все страны и все порты мира. Отсюда корабли, уходя в плавание, уносили в дальние рейсы мои мысли. Исчезая из глаз, они становились какой-то аббревиатурой, символом чего-то недосказанного.

Долгими часами мечтал я о той минуте, когда на борту первого в своей жизни корабля я миную серую громаду элеватора.

Я спустился по лестнице с вала и по набережной Одры пошел в сторону Длугого моста. По реке астматичный буксир тащил черные катафалки барж, похожие на огромные сплюснутые гробы. Разводной мост был поднят. Тротуар и мостовая вместе с трамвайными рельсами встали дыбом. Они поднялись вверх почти вертикально, будто мост предлагал всему наземному уличному движению отправиться в космическое пространство. Смельчаков, однако, не находилось. Я уже собрался было лезть на зовущий в небо тротуар, но меня удержало присутствие представителя власти в милицейском мундире. Черные катафалки проскользнули под мостом, и мостовая, трамвайные рельсы, тротуары вернулись на свое место. Будто устыдившись собственной фантазии, они вновь покорно отдались во власть каблуков пешеходов и колес транспорта. Я миновал здание таможни и свернул влево. В Рыбный порт ведет улица Котьи Лбы. Я несколько суеверен и не люблю котов, но название улицы мне нравилось. Охранник у ворот порта заглянул в мою мореходную книжку, отдал честь, и я оказался на территории базы. Повсюду пахло варом, стоячей водой, соленой селедкой и весной. Я шел с одного конца каменного причала, облепленного черно-белыми рыбацкими судами, на другой вдоль бесконечного ряда складов и засолочных цехов. Вокруг сновали автокары с бочками и фыркали тракторы с прицепами, загруженными рыбацким снаряжением. Наконец я отыскал свой первый корабль – небольшой дрифтертраулер, который только что пришел с верфи Свиноуйсьця и швартовался к стенке.

Неделей позже я миновал серую тень элеватора и прощальным взглядом провожал уплывающий в сумрак вечерний город с силуэтом словно застывшего в карауле замка Ксёнжонт Поморских. Над широкой гладью Велького залива безмолвно мерцали звезды, темной полосой чернела вдали тень земли, которая потом как-то вдруг и незаметно утонула вовсе в воде и сумерках.

В молчании проплыло мимо нас изваянное из тьмы светом уличных фонарей Свиноуйсьце. Последним во мраке ночи исчезло дружеское плечо волнореза. Судно начало мягко покачивать на волне. В ночной синеве нам прощально мигали еще какое-то время огни Свиноуйсьця и Мендзыздроев, потом исчезли и они.

Утром мы прошли мимо обрывистых меловых берегов мыса Аркона. Качка усилилась. Я держался изо всех сил, но желудок подкатывало к горлу, горькая слюна наполняла рот. Я вышел на спардек, подальше от чужих глаз, и отдал должную дань Нептуну. Стало немного легче. Нас окружало пустынное свинцовое море, сливающееся на горизонте с серым небом. Это было необычно и порой как-то страшно. Ни спереди, ни сзади не было ничего, на чем можно было бы задержать взгляд. Ничего, только море и небо. Глазам недоставало какой-то зацепки. Надо было приучать себя к виду моря.

Когда мы вошли в датские проливы, я взобрался на наблюдательный мостик и жадно всматривался в плоский датский ландшафт с разбросанными тут и там белыми и красными домиками. Мимо проплывал распластанный на низком берегу аэродром с серебристыми строениями; я разглядывал то и дело скользящие по небу акулообразные тени самолетов. Потом чуть не до слез таращил глаза на башни Копенгагена, стараясь не упустить ни одной детали, и про себя думал, что когда-нибудь я морской развалистой походкой пройдусь по улицам этого города. Я гордо взирал на голубеющие берега: по левому борту – датский, по правому – шведский, почти сходящиеся у выхода из пролива. Все радовало меня: и пепельный цвет воды, и прямая кильватерная линия, теряющаяся далеко за винтом корабля, меня так и распирало от гордости, что я наконец-то стал моряком, и не просто моряком, а одним из первых среди морской братии – рыбаком дальфлота. «Нас мало, но мы из дальфлота», – приходит мне на память клич рыбаков.

Так мы достигли Эльсинора – «края вихрей и туманов». С одной стороны пролива мимо нас проплывал шведский Хельсингборг, с другой – датский Хельсингер. Мне сказали, что серый куб с островерхой зеленой крышей и круглыми башнями по углам, возвышающийся на самом берегу моря, – это замок Гамлета. Я смотрел, смотрел на него, не отрываясь. С наблюдательного мостика я спустился только у плавучего маяка Lappe Ground. На следующий день мы миновали высокую башню маяка Скаген и вошли в снискавший себе по морским легендам недобрую славу пролив Скагеррак. Нас он встретил на редкость приветливо, был тих и вдали нежно голубел. На четвертые сутки мы вышли в Северное море. Вдоль скалистых и туманных берегов Норвегии мы шли на Рынну.