Текст книги "Польский рассказ"

Автор книги: Ян Парандовский

Соавторы: Войцех Жукровский,Ст. Зелинский,Тадеуш Боровский,Эдвард Стахура,Мариан Пилот,Адольф Рудницкий,Марек Новаковский,Владислав Махеек,Юзеф Мортон,Юзеф Ленарт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Она громко говорила сама себе то, что когда-то скажет людям. Она вернется и скажет так: «Миленькие вы мои, дорогие, золотые! Может, вы еще помните тот день, когда на третьем году войны я уехала к мужу, в деревню под Краков? Нет, извините!! Сначала в Краков. Там я благополучно родила доченьку мою единственную, Мартусю-Викторию. Рожала я ее очень тяжело, со страшными болями, которые продолжались целую ночь и целый день, в муках, потому как я была не такая уж молодая, но я все это, слава богу, выдержала». – «А когда же это было? Когда родился ребеночек, когда зачат был, когда крестили его и в каком костеле?» Виктория зажмуривалась, крутила головой, чтобы получше собраться с мыслями, считала месяцы: когда ребенок был зачат, когда родился, когда окрещен? Если из дому она ушла весной сорок второго, то вполне могла родить ребенка в декабре того же года или немного позже, в начале сорок третьего. «Ну так когда же?» – «Да зимой того самого года, когда я уехала под Краков к мужу». – «Когда же все-таки, уважаемая? Какого именно числа?» – «Какого числа? Пожалуйста. Марта-Виктория родилась шестого января тысяча девятьсот сорок третьего года, в самую стужу. А что касается зачатия, то зачата она была в мае». – «В мае?! Ха-ха-ха!»

Неся ребенка, Виктория, знавшая людскую дотошность, вдавалась в споры, которые ей когда-то, несомненно, придется вести с земляками. «Да, в мае!» – «В каком еще мае? Ты же поехала к мужу под Краков только в июле сорок второго, если не в августе или даже еще позже!»

Виктория краснела от таких вопросов, которые сама же себе задавала. Ускоряя шаг, она говорила миру, который пытался ей в чем-то возражать: «В каком там августе? Кто сказал: в августе? Я уехала из дома к моему мужу Адаму Глории-Утрате в начале мая сорок второго года. Дальше: доченька моя родная Мартуся была зачала в том же месяце, сразу же после встречи. Она родилась в январе следующего года, через девять месяцев, Что тут у кого не сходится? Мартусю я носила с мая по январь, роды были очень тяжелые, в середине зимы! Вот и все. И хватит об этом!»

Перевод В. Честного.

Мариан Пилот

СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Пение затихает; на потных лицах баб тускло блестят огоньки свечей.

– Пора, – вполголоса говорит мужик в черной поддевке, дергая за рукав стоящего на коленях у гроба парня. – Слышь-ка, Бенек, пора!

Бабы перестают петь. Парень поднимается с колен, оборачивается.

– Обождем еще чуток, – шепчет он. – Мама наказывали, чтобы без Франчика не хоронить.

– Ксендз ругается, из костела уйтить грозится, – настаивает старик. – Что тогда делать будем?

– Заплачу вдвойне ему, – шепчет парень. – Не должен уйти… Мама наказывали, чтобы Франтишек был.

Старик вздыхает, смотрит на баб, те смотрят на него. Потом, прикинув что-то в уме, старик затягивает «Salve Regina», бабы негромко подтягивают. Свечи догорают, горячий воск оплывает с подсвечников и мягко шлепается на пол. Старик, подталкивая баб, выходит из хаты.

Возница сидит на подножке брички, курит.

– Ну? – спрашивает он.

– Бенек ждать хочет. Ничего не слушает.

– Кони застоялись. – Возница хлопает кнутом по голенищам до блеска начищенных сапог. – И то, гляди, ждем сколько, морга два вспахать можно…

– Что делать, – вздыхает старик. – Его воля, мать, поди, хоронит.

– Втолкуйте ему, вы ж тут всему того… как его… – говорит возница. – Это ж наказание господне, столько ждать…

– И то… скажу, – соглашается старик. Наступая стоящим на коленях бабам на длинные хвосты черных платков, он идет обратно в хату. Трогает парня за плечо. – Пора, – шепчет он, – пора.

Парень поднимается.

– Вам тоже заплачу вдвойне!

– Что ты, что ты, – смущается старик. – Мне что, тут ксендз вот прислали сказать: крайний, мол, срок.

– А мамин наказ как же? – колеблется парень. – А Франчик?

– Пора, – не отступается старик. – Пора выносить.

Он машет рукой. Двое мужиков снимают гроб с лавки, ставят на пол, осторожно опускают крышку.

– Мама, – шепчет парень и вдруг начинает рыдать.

Старик обходит гроб, проверяя, плотно ли прилегла крышка. Потом из одного кармана своей черной поддевки достает гвозди, из другого молоток. Ищет место, примеряется гвоздем. Дело идет у него гладко, споро. Он кончает работу, четверо мужиков, что постарше, поднимают гроб и, отвесив троекратный поклон у порога, переступают его. Возница подгоняет бричку, старики, сопя, устанавливают гроб. Бабы, сморкаясь и плача, кладут венки.

Мужик в черном берет прислоненный к окну крест, встает впереди похоронной процессии.

– Пошли, – бросает он вознице, поднимает крест высоко над головой и затягивает: – «Святая Регина, матерь скорбящая…»

Бабы подпевают. Бричка со скрипом трогается с места. Мужик с крестом минует ворота и, порой оглядываясь, чтобы не слишком отрываться от погребального шествия, идет по извилистой, чуть проторенной по жнивью дороге. Время от времени, когда голоса женщин срываются на высоких нотах, он набирает полную грудь воздуха и выводит мелодию с таким усердием, что крест подпрыгивает у него над головой.

Лошади идут медленно, колеса брички глубоко вязнут в песке и монотонно скрипят. Парень, идущий за гробом, то и дело выходит на обочину и всматривается в дорогу, часто пропадающую за поворотами.

Но вот он срывается с места и кидается к старику.

– Едет, – кричит он, – погляди-кась, автомобиль!

Старик останавливается и опускает крест.

– Может, кто другой, – сомневается он.

В буром облаке пыли приближается машина.

– Кому же еще быть? – не унимается парень.

Лошади, наезжая на них, останавливаются, дышло едва не толкает старика в спину. Возница, хлопая вожжами по голенищам теперь уже запылившихся сапог, соскакивает с брички.

– Ишь ты, автомобиль, а Сивка-то не объезженный, не понес бы.

Старик оборачивается и, сунув ему в руки крест, мелкой трусцой бежит навстречу машине. Бабы выходят на обочину и смотрят, как машина останавливается, из кабины кто-то вылезает, идет назад, открывает дверцы и оттуда выпрыгивает парень в арестантской робе. С минуту он стоит неподвижно, потом стягивает с головы полосатый колпак и неловко бежит навстречу шествию. За его спиной появляется охранник в синем мундире, он тоже тяжело рысит вслед за парнем по дороге. Винтовка прыгает у него за спиной, он снимает ее и бежит, держа за ствол правой рукой. Бабы пятятся, а когда парень подбегает, расступаются, открывая бричку. Парень отталкивает возницу и, вскочив на подножку, припадает к гробу.

– Мама, мама! – обхватив обеими руками изголовье гроба, он с силой тянет его на себя. Гроб наклоняется, падают венки.

– Франчик, не надо! – кричит возница и, цепляясь за крест, бежит к парню. – Франчик…

Парень отходит от брички, руки его безвольно повисают. Арестантский колпак выскальзывает и падает на землю.

– Гроб открыть бы надоть, – говорит кто-то из баб.

– Откройте, – просит парень.

Возница с жандармом осторожно снимают гроб, старик снова достает молоток и начинает поддевать крышку. Один гвоздь не пускает, старик вынимает из кармана платок, становится на одно колено, поднатуживается, сопит.

– Готово, – говорит он.

Возница и стражник осторожно снимают крышку и кладут рядом. Парень в арестантской робе крестится и падает на колени.

– Мама, – шепчет он и целует руки покойницы с зажатыми в них четками. Беззвучно шевеля губами, он всматривается в ее лицо.

Старик достает из кармана часы, подбрасывает их на ладони, посматривая на циферблат, громко щелкает ногтем по стеклу.

– Пора, пора, – шепчет он вознице.

Парень поднимается, смотрит на людей невидящими глазами, снова падает на колени, осторожно поправляет на матери сползший чепец.

Возница со стражником торопливо накрывают гроб крышкой, старик, спеша и сбивая себе пальцы, заколачивает гвозди. Похоронное шествие двигается. Братья идут у самых колес брички, в шаге за ними бредет жандарм.

– Что мама? – шепотом спрашивает старший.

– Умирали легко. До последнего часа все помнили. А когда уже отходили, наказывали, чтобы без тебя не хоронить. Потому я и не велел забивать крышку, да Ясюк говорил, что надо, вот мы и поехали.

– Как с хозяйством?

– При ксендзе мама отписали все мне, – говорит меньшой и смотрит на брата. – Сказали, что тебе не оставляет, чтобы той ничего не досталось…

– Так сказали?

– Так и сказали и велели, чтобы я отдал тебе твою долю, когда из тюрьмы придешь.

– Так велели?

– Так велели. И еще сказали: так сделать надо, потому как должна справедливость быть.

– Так сказали?

– Так сказали.

– Это ж надо! И я так начальнику сказал, когда меня к нему привели. «Мать твоя умерла, – говорит он мне. – И это ты, – говорит, – ее убил». – «Я убил? Побойтесь бога! – говорю я ему. – Как же я мог свою мать убить? Побойтесь бога!»

– Так ему и сказал?

– Так ему и сказал. Тогда он мне и говорит: «Ты мать убил, потому что она за тебя на хозяйстве надрывалась, пока ты здесь бездельничал». А я ему говорю: «Как же вы можете так говорить, что ж я, сам захотел тут сидеть? Засудили меня, замкнули, хоть я и был невиновный». – «Надо было той деньги платить», – это он мне. «За что, – я говорю, – за что ж я должен ей деньги платить, когда сам господь бог свидетель, что я невиновный. Ребятенок не мой». – «Суд так присудил», – он мне говорит. «Потому как наврали на меня, оговорили, – говорю я, – вот меня и посадили». – «А может, лучше было платить, чем так молодые годы губить?» – он говорит. «Должна быть на свете справедливость, – я ему говорю, – хоть до конца жизни заставят сидеть, буду сидеть, пока не будет справедливости!»

– Так и сказал?

– Так ему и сказал. А он смеялся, ровно его кто щекотал. Потом насмеялся вволю и говорит: «Никого бы не отпустил, а тебя на похороны отпущу».

– Так и сказал?

– Так и сказал.

Процессия бредет вдоль деревни. Люди выходят из домов, то один, то другой присоединяется к идущим за гробом… Братья некоторое время молчат.

– Как же ты, бедняга, теперь с хозяйством управишься?.. – вздыхает старший.

– Мама наказывали конца траура не ждать и жениться.

– Не разрешат, поди…

– Мама, как исповедовались, ксендзу сказали, чтобы разрешил.

Они снова умолкают. Старший смотрит в направлении дома, к которому приближается процессия. Бабы тоже поглядывают в ту сторону, и только стражник бредет безучастно, уставясь куда-то себе под ноги.

– Гляди ты, городская тетеря! – толкает его вдруг одна из баб.

Стражник вздрагивает и тоже смотрит в сторону хаты, на которую смотрят теперь уже все. В окне мелькает женское лицо, исчезает за занавеской, за внезапно возникшей вдруг спиной арестанта, который оказывается в поле зрения стражника.

– Стой! – кричит стражник и с размаху бьет арестанта в спину прикладом винтовки.

Крик… арестант утыкается в песок. Стражник останавливается над ним, смотрит, потом дергает за воротник. Парень не поднимается. Стражник беспомощно смотрит на женщин, с пением проходящих мимо, потом на окно, в котором снова сквозь занавеску виден женский силуэт.

Процессия минует их, стражник, все еще держа одной рукой парня за шиворот, другой машет, подзывая тюремную машину, которая пылит где-то сзади. Шофер прибавляет газу, останавливается в нескольких шагах.

– Что?

Стражник не отвечает. Вдвоем с шофером они поднимают арестанта и тащат в машину.

– Должна быть справедливость, – шепчут залепленные песком губы парня.

– Будет она тебе, собачья твоя… – ругается стражник и захлопывает дверцы. – Дикий народ, – говорит он, обращаясь к шоферу. Качает головой и повторяет: – Дикий народ…

Печально гудят колокола, заглушая скрипучее пение старика, похоронная процессия вступает в ограду костела.

Перевод В. Киселева.

Лешек Пророк

АЛИСА В СТРАНЕ ХМУРЫХ ТУЧ

Вот один эпизод тернистого пути учительницы Плотникувны. Но сперва ее портрет в подлиннике. Она вызывает улыбку у большинства своих коллег, как всякий несовременный человек. Впрочем, несовременный еще не значит старомодный. Плотникувна преподает историю и, надо сказать, прекрасно разбирается в ее законах, в генезисе великих событий, обусловивших наш сегодняшний день. Об этом она и спрашивает ребят до самых выпускных экзаменов, выгодно отличаясь от более молодых, самонадеянных учителей, которые чрезвычайно чувствительны к тому, с достаточной ли долей уважения поздоровался с ними ученик.

Алиса несовременна – она ходит и двигается не так, как все. Не позволяет себе лишних движений. Говорит округлыми, законченными фразами, их можно было бы назвать книжными, если б в книги с какой-то поры не хлынули широкой волной вульгаризмы. Ребятам она привыкла верить на слово, по ее мнению, дерзкие девчонки и крикливые мальчишки куда благороднее и глубже, чем полагают учителя на своих педсоветах. Да, она несовременна, но вполне можно допустить, что такой она была и двадцать лет назад, и еще раньше, так что, думаю, старомодность тут ни при чем.

То же и в наружности ее, и в гардеробе. Между прочим, оттенок высокопарности в слове «гардероб» явно усиливается в применении к Плотникувне. У нее не «одежда» и уж тем более не «тряпки» и не «шмотки», а именно «гардероб». Что же до ее портрета в самом прямом смысле, то Алиса увядшая женщина среднего возраста и роста. Лицо ее не знает помады и пудры, бесцветные волосы – завивки, а ровно и коротко остриженные ногти незнакомы с лаком. В Плотникувне начисто отсутствует женское обаяние, нет в ней этих манящих прелестей – явных, недвусмысленных, хотя словами их не выразить. В Алисе сперва видишь человека, а уж потом замечаешь, какого она пола. Отношение к ней в школе неопровержимо это доказывает. Алисе никто не пытается адресовать двусмысленные шуточки, которые вроде бы вызывают протест молоденьких учительниц, а по сути, необходимы им, как и всем людям, просто для разрядки.

Это вовсе не значит, что Плотникувну избегают или что над ней подтрунивают. Она необходима школе как воздух, невидимый, но очевидный. Мы спохватываемся, лишь когда его недостает.

Хотя никто не желает Плотникувне зла, то, что именно ей поручили такое задание (его сформулировал с трудом, как все неприятное, сам директор Дукальский), выглядит все же злой шуткой. Плотникувна человек тонкой кожи, она прекрасно чувствует весь юмор ситуации.

– Не знаю, справлюсь ли. В жизни ничем подобным не занималась, – спокойно, глядя прямо в глаза, убеждает она директора. – Уместней было бы, пожалуй, мужчину послать, пан директор. Тоже немолодого. Может, Копацкого?..

Компрометирующая школу ситуация раздражает директора, в голосе его нотки нетерпения.

– Да, да, конечно, теоретически вы правы, но что поделаешь… Мне важно, пани Алиса, чтоб поехали именно вы.

– Ведь придется искать иголку в стоге сена. Мы же ничего толком не знаем.

– М-да. Может, на месте что-нибудь разъяснится, – тон директора не оставляет сомнения: он явно не верит в целесообразность своего распоряжения и Алису посылает как бы на оставленный участок фронта. Плотникувна должна спасти честь армии, а может, и того меньше – создать лишь видимость спасения. Но неловко ведь сказать ей напрямик: не рассержусь, мол, даже если вы вернетесь с полдороги.

Раздражение вызвала в директоре мать девочки.

Лагода-мать выехала тут же, едва получив телеграмму; когда ей растолковали, чем вызвана телеграмма, усталые глаза ее наполнились слезами; стало ясно – на мать рассчитывать нечего. Переводя взгляд с одного лица на другое, она жалобно повторяла:

– Что теперь будет? Что будет? – В голосе ее звучали тоска, испуг и никакого намека на ответственность.

Директор рассердился, оборвал ее:

– Ничего не будет. Вы, надеюсь, понимаете, девочке придется покинуть школу. Домой ее возьмете.

Лагода театральным жестом воздела руки кверху.

– Господи Иисусе! Отец прибьет ее, нипочем не простит, уж такой он у нас.

Директор спохватился; все ведь стряслось на территории школы-интерната и, уж во всяком случае, во время учебного года. Мать могла бы иметь к ним претензии; похоже, однако, что это не приходит ей в голову. Впрочем, девочка исчезла, и такого рода чисто теоретический разговор о ней вообще бесплоден. Ясно одно: ни дома, ни у родных Антоськи нет. Сомнительно также, чтобы она направилась на Буг – ее увезли оттуда еще малым ребенком. А раз так, может, поверить записке к подруге?

– Но почему в Вальбжих? Зачем? Чего ей там надо? – снова запричитала Лагода, цепко вглядываясь в лица учителей.

Всех уже тяготила плаксивая беспомощность матери и возмущало то, что она тут же успокоилась, когда директор со вздохом сказал – школа постарается сделать все возможное.

– Вот вам картина, – резюмировал математик Копацкий, – трудная молодежь, перегруженные, уставшие учителя и – родители, которым их роль не по плечу. Чего ж удивляться подобным случаям?

Лагода послушно приняла совет ехать домой и там ждать вестей. Много горьких слов посыпалось в ее адрес, когда она вышла, а директор оглядел собравшихся и остановил свой взгляд на маленьком, сухом лице Плотникувны.

– Так вы поедете? Очень вас прошу.

Просьба директора возымела действие, приказу недоступное: она растрогала Плотникувну.

Устало опершись о высокую буфетную стойку, она спокойно ждет, без всякой желчи думая о коллегах, которые сейчас возвращаются к своим обычным занятиям, никак не обремененные последствиями выходки младшей Лагоды. В зале разит кислятиной, тошнота подкатывает к горлу. Буфетчица отпускает посетителям водку, пиво, только на Алису никакого внимания. У, нее навертываются слезы. Дым обычно ест ей глаза на каждом совещании, но тот дым – чепуха в сравнении с сизой мглой, за которой тут света не видно.

– Прошу вас, мне только чай с лимоном, больше ничего; будьте любезны, если можно, побыстрей.

За столиком гогочут. Грудастая буфетчица жадно вслушивается в мужскую болтовню, ее примеру следует плакатно-яркая девица, привалившаяся к буфету близ мужчин.

– Ну так как же быть, Веронка? – с пьяным упорством мямлит рябой детина. На раскрытой волосатой груди – татуировка: слащавое личико кинозвезды а-ля рисованные кадры Бетти Буп. Что может быть там ниже, – синяя фреска, подрагивающая в такт вульгарному хохоту? Плотникувна содрогается и отгоняет от себя догадки. Она бы уж давно ушла к себе в номер, да очень пить хочется. Непростительно, думает она, надо было заглянуть в молочный бар по пути из комиссариата.

– Это с чем же, пан Алёсь? – Веронка расплющивает бюст о металлический край стойки. Удивительно, в голосе этой девушки никакого намека на смущение. Столько дерзости, насмешки.

– У Алёся грипп, – скалится в щербатой улыбке товарищ рябого детины. – Ему бы от гриппа чего-нибудь.

– Прошу вас, мне только чай с лимоном, – Плотникувна преодолевает робость, чувствуя, как потеют ее дрожащие пальцы; она в отчаянии – галдеж с другой стороны зала, кажется, заглушил ее слова.

– Чай у официанта, за столиком, – нехотя бросает Веронка; вся во власти призывного взгляда Алёся, она дерзко принимает этот вызов. На полных щеках обозначились маленькие ямочки: мы еще поглядим, кто первый опустит глаза.

– Алёсь, ставь четвертинку, – подбивает щербатый.

– Что, уломал?

– Е… Еще триста, Веронка, – запинаясь, произносит третий член компании. – И ты, Веронка, с нами. Ну, ну, не ломайся, наше здоровье, хоп! А ты знаешь лучшее средство от гриппа?

– Вот вам по последней. Больше не дам. Так что там от гриппа?

– Хе-хе-хе, компресс прикладывать, молодое тело. Ты слышал, Алёсь, о таком лечении?

Мужчины и яркая бабенка хохочут до упаду, а Веронка прикидывается оскорбленной, хотя уголки губ ее тоже подрагивают.

– А что можно выпить здесь, в буфете? – Плотникувна старается перекричать шум. Она торопливо оглядывает зал – свободных столиков нет. Подсесть к кому-нибудь ей всегда было неловко, а уж тут тем более. «На худой конец подсяду вон к тому старику с сигарой», – думает она, а вслух решает:

– Хорошо, пусть будет лимонад. Тут выпью. – В затуманенных глазах пышной буфетчицы она замечает насмешку и оглядывается, чтобы тут же убедиться: презрительный взгляд может быть адресован только ей.

– Здо́рово, хе-хе-хе! Молодое тело прикладывать. Это должно быть аппетитно, а, старина?

– Врачам почаще такое прописывать надо.

– Чего морщишься, Алёсь, мне один как раз советовал от простуды: вам, говорит, надо аспирину, перину и дивчину…

Плотникувна краснеет и, поперхнувшись, громко кашляет. Ну и газ в этом лимонаде. А шуточки вроде бы в нее нацелены. Все как-то странно смотрят, даже слащавая Бетти Буп с волосатой груди. «Главное, не поддаваться. В такие мгновения требуется героизм». Плотникувна взбадривает себя, представляя возвышенной ситуацию, внешне вроде бы тривиальную. Подобные героические моменты бывают в жизни каждого человека, но обычно он их не замечает.

Быстро допить и выйти. Они опять говорят что-то, смакуя непристойности. Плотникувне неведомы эти слова, но она знает: речь идет о  т о м  самом, и потому заранее краснеет. Наверняка какая-нибудь скабрезность, известная любому ученику из ее класса. Ужасный словарь у нынешней молодежи. Ну, теперь можно бежать.

– Пожалуйста, прошу вас, получите… – Она умоляюще взглядывает на Веронку, но та вовсе не торопится покидать веселое общество. «Боже мой, она же совсем еще молоденькая, года на два, на три старше лицеисток».

– Скажите, пожалуйста, сюда не заходила вчера или позавчера молодая девушка? Минуточку, выслушайте меня; это очень важно. Такая робкая девушка, моего роста, волосы совсем светлые, льняные, глаза серые, причесана вот так! Что на ней было надето – точно не знаю, вероятно, синяя блузка. Припомните, прошу вас. Сколько с меня за лимонад?

С облегчением она закрыла за собой дверь. Еще одно испытание позади. Может, та девица сказала ей правду, а не просто так, чтоб избавиться. Может, Антося, слава богу, не заходила сюда. Хотя жила совсем рядом, в гостинице.

Помещение администрации и лестница отеля блистают масляно-плюшевой чистотой; имитация мрамора – каемочки и полосочки. В нише на лестничной площадке бронзовая пара, сплетенная в любовном объятии, поддерживает лампу с колпаком из розового стекла. Кажется, это Эрот и Психея. Снова сплетаются взгляды и руки, но здесь они из бронзы, здесь тишина, спокойствие, сухая пыль кружит, а голоса из корчмы, очищенные толщей стен, звучат безобидно, нет в них той чувственности.

Небритый администратор дремлет у столика, за ним доска с номерками и ключи. Разбуженный, он нехотя отвечает на вопросы, человек не столь решительный, пожалуй, отступился бы.

– Я ведь говорил уж: была, ночевала. Вот тут в книжке отмечено: Антонина Лагода, позавчера и днем раньше. Две ночи тут была.

– Простите, я думала, может, вы еще кое-что припомнили. На след наводящее… Надо найти ее. Тут любая мелочь важна.

– Какой еще след? – бурчит заросший щетиной администратор. – Ни с кем она тут не говорила, кто ее знает, может, с перепугу. Получила койку и пошла спать.

– А потом?

– Не знаю, что потом. Днем здесь другой дежурит. Знаю только, что больше двух ночей мы не могли ее держать. Паспорта у нее не было. Прописалась по удостоверению. А по удостоверению дольше нельзя.

Плотникувна задумчиво постукивает ключом о настольное стекло.

– И что она может делать? – Не надеясь на ответ сонного администратора, она медленно поднимается по лестнице. Минует Эрота и Психею, розовым светом освещающих дорогу, и на третьем этаже вдруг видит перед собою точное повторение их позы. У дверей номера молодой человек, склонившись к женщине, шепчет ей что-то на ухо. Слышен ее гортанный смех. Обняв свою сообщницу, мужчина притягивает ее к себе. При виде учительницы замутненные глаза его враждебно сверкнули, а она испуганно, на носках прошмыгнула мимо с таким чувством, что ее присутствие, а может, и само ее существование есть вина и уж по меньшей мере бестактность. Услышав шаги, женщина пытается убрать мужскую руку со своего бедра. Но нерешительно и потому безуспешно. Обычный маневр, одна видимость – из этого сотканы будни. То, настоящее, вспыхнет меж ними, когда Плотникувна захлопнет дверь своего номера. Горячий пот прошиб учительницу. Наконец-то она наедине с собой, будь благословенна расточительность, повелевшая ей взять двухместный номер за счет школы. Она одна.

За окном большой промышленный город, его надо разгадать, одолеть. Вдали пульсирует мясистым светом неоновая реклама, бросая кровавый отблеск на влажную крышу, белесый дым стелется над домами; ближе – темные фасады с клетками освещенных окон и старческий скрежет трамвая в тесном каньоне улицы. В свете фонарей ветер шевелит безлистые ветви. Лишь теперь спадает с нее нервное напряжение целого дня; грубости и оскорбления, людское равнодушие к судьбе Антоськи – все отступает на задний план. Сейчас бы в постель, но многолетняя привычка берет верх – без вечернего туалета нельзя. Жалобно вздохнув и опустив занавеску, она направляется к кранам. Вода холодная.

Ночью Алисе Плотникувне снились тела, масса льнущих друг к другу тел. Дурманящая музыка окутывала ее, будто кто-то в знойный день играл на флейте. Сон все смягчает: резкий хохот преобразил он в смех, легкий, как полет стрекозы, грубый жест – в нежное прикосновение, а дикий, горящий алчностью взгляд – в ласкающий и теплый. Эрот и Психея бросили лампу, целуются как безумные у самых дверей учительницы. На лестнице во мраке разносится визгливый смех чувственной Веронки, чуть погодя мерцающий неон освещает бесстыдный вибрирующий танец крошки Бетти Буп. Плотникувна хочет крикнуть: «Прочь, прочь!» – но боится, да и сил нет. Еще минута, и она сорвется с постели, подбежит к сладострастной Бетти и вместе с ней закружит, завертится в шальной нескончаемой пляске. Жажда бессмыслицы увлекает ее, блаженной упоительной бессмыслицы.

Утро обнажило запыленные фасады заводов и домов. Кислый запах испарений, которым все здесь насыщено, проник даже в молочный бар, приправил вкус молока. Позавтракав, она пошла по главной улице в отделение милиции, с любопытством оглядывая прохожих. В глаза бросались комбинезоны, короткие куртки, серые и черные как сажа, вымазанные в угольной пыли. Мужчины и женщины шли бодрым шагом, смеялись добродушно, шутили весело, вечерняя одурь словно бы слетела с них. Все казались симпатичными. Не встречал ли кто из них Антоську на своем пути? Ведь девчонка кружит по тем же улицам, напуганная, всем чужая, напряженная – загнанный зверек, да и только.

В отделении милиции радио играло мелодии, очарование которых по-настоящему доходит лишь на природе, среди трав, тростника, деревьев. Здесь же звуки отражались от пыльных оконных стекол и большой карты города, истыканной сотней толстых булавок с цветными головками.

– Ничего нового не слышно? – спросила она с порога.

– Пока нет, но отчаиваться рано. Ведь мы лишь со вчерашнего дня ищем.

– Ох, боюсь… – она оперлась о балюстраду из деревянных столбиков.

– Вы бы лучше посидели в гостинице, отдохнули, почитали бы, – приветливо посоветовал старший сержант, с симпатией глядя на учительницу.

Застрявшая пылинка щекочет в носу; чихнуть Алиса стесняется, как бы не оскорбить этим любезного сержанта. Нос в такие минуты необычайно требователен.

– Или поезжайте на прогулку, – добродушно продолжает милиционер. – Трамваем до Щавна. У нас в Щавне парк красивый. Тисовая рощица. Где теперь тис встретишь? Нигде. По дороге осмотрите гору Хелмец, а тут ждать без толку. Девочка не иголка, если есть – отыщется.

– Как это есть? – перепугалась Плотникувна. – Вы думаете, что?..

– Ничего я не думаю. Впрочем… Не хотел говорить, да ладно, скажу. Мы напали на след. Наш сотрудник видел одну, вроде бы та самая.

– Где видел? Когда?

– В клубе вокзала. Возле нее один тип крутился. Известное дело, альфонс. На примете у нас.

– А сейчас? Где она сейчас может быть?

– Это было вчера пополудни, а потом потеряли след. Ищут. Простите…

Он поднял телефонную трубку и углубился в длинный разговор: кто-то убеждал милицию разобраться в делах какого-то склада; Плотникувне слышно было громкое стрекотанье в трубке.

Большего она не добилась. Послушав совета, решила поехать в Щавно, чтоб убить время, но у вокзала не выдержала, сошла с трамвая и, горя жаждой деятельности, направилась к клубу.

Несмотря на дневное время, в зальце громко жужжали лампы дневного света, придавая лицам мертвенный, синеватый оттенок. Газеты она не взяла, а стала пристально рассматривать лица: бледное, обрюзглое – инвалида-железнодорожника, который выдавал книжки и шахматы, сонные лица пассажиров, живые мордашки школьников, явно боровшихся с искушением набедокурить.

Она сидела там долго; то и дело кто-нибудь вставал и сомнамбулически покидал клуб, словно бы внезапно открыв для себя некий вожделенный смысл. Снаружи, на путях громыхали маневровые составы. Клуб, обитель синеватой тишины и застоя в окружающем мире движения и перемен, показался Плотникувне сонной пещерой, где все дышит метафизикой. Может быть, преддверие ада, а может, рая: издевательское шипенье ламп, погруженные в ожидание люди, которые вдруг вскакивают, повинуясь им одним ведомому приказу. Она даже ущипнула себя, дабы убедиться, что это не продолжение ночных ее видений.

– Разве упомнишь, сюда столько девиц и парней ходит, – уклонялся от разговора цербер-инвалид. – Может, и была такая. Лагода, говорите? Да, что-то вроде этого, но головой поручиться не могу. А вы откуда будете, не из исправительной ли колонии? – резко перешел он в контратаку. – Вчера уж были тут, спугнули кавалеров. Мне-то что, лишь бы тихо сидели, не курили, журналов не рвали, я каждого обязан впустить, клуб как-никак!

Перед уходом она еще раз окинула взглядом зал. Стайка школьниц осадила столик: тихонько чирикая, девушки весело стреляли глазками в сторону парней. Знакомый, близкий ее душе шумок принес облегчение. «Эти верны себе, – с теплотой подумала она. – Беспечные, кокетливые, они, верно, и в преддверии ада флиртовали бы, даже настоящий Цербер вызвал бы у них смех. Ничего я больше не добьюсь, поеду-ка в Щавно». С мрачного вокзала она вышла легкой походкой отдыхающего человека. Резкая смена настроений, столь ей свойственная, обычно раздражает, а ведь в этом, пожалуй, счастье, – наслаждалась она, ощущая необъяснимый прилив доброй надежды. Вопреки утреннему намерению в школу она решила не телеграфировать. «Я сделала все, что могла. Теперь надо ждать, пусть и они там обождут».

Антоська отыскалась, вернее Антоську нашли в среду к вечеру. В номер Плотникувны девушку привел милиционер с черным ремешком под подбородком. Потребовал расписаться в служебной тетради, словно посылку вручал.

– Антоська, Антоська, девочка моя, – расплакалась Плотникувна, обнимая девушку, – как ты могла, ну скажи, как могла?

Держа Антоську в объятиях, она чувствовала в ее теле и ожесточение, и решимость молчать, и безмерную гордыню, но при этом не сомневалась, что скрытое облегчение тоже трепещет в ней, и потому жаждала поскорей остаться с девочкой наедине. А милиционер тем временем расхвастался вовсю: